НАИВНОСТЬ ЛЕЧИТСЯ СМЕРТЬЮ

Эля лежала посередине, а по бокам лежали Андрей и Артём. На крик прибежали остальные ребята. Ирен нахмурившись сказала.

— Ты специально, чтобы мы посмотрели, что вас трое в одной кровати?

Артём игриво закинул руку на Элю.

— Да, завидуешь?

Ирен фыркнула и ушла на улицу, накинув куртку, раздраженно хлопнув дверью. Елена стоя в дверях заулыбалась. Андрей резко откинул руку Артёма от Эли.

— Ты как тут оказалась? — спросил Андрей у Эли.

Она пожала плечами и попыталась слезть с кровати.

— Не уходи, — сказал Андрей, усаживаясь на кровать. — У меня к тебе дело. Виктор здесь. Он пришёл. И если мы сейчас не решим, чья эта территория — его или наша, — он начнёт собирать долги. С каждого. И первым — с тех, кто слабее. Ты готова отвечать за то, что твоя подруга сейчас решила прогуляться к ручью одна?

Эля замерла.

— Какая подруга?

— Ирен, — тихо сказал Артём, не открывая глаз. — Она ушла. В лес. Сейчас. Я это почувствовал.

— Почему?!

— Кто знает, — сухо ответил Андрей. — И теперь Виктор знает, где мы. И знает, что мы разделились, — все собрались в главной комнате. Андрей стоял у печи. — Голосование отменяется. Ситуация изменилась. Ирен ушла. Виктор её уже нашёл. Я это чувствую. Теперь у него есть информация. Дорога назад перекрыта. Остаётся один вариант — зимовать здесь. Но не как беженцы. Как хозяева.

Он посмотрел на каждого.

— Виктор верит в ритуалы. В силу мест. Он не нападет на тех, кто выглядит сильнее. Значит, мы должны выглядеть сильнее. Все вместе. Единым фронтом — врал как мог, чтобы приободрить группу, смотря на их испуганные лица. — Кто не готов — может уйти. В след за Ирен. Но шансов ноль.

Кирилл нервно засмеялся.

— Ты хочешь сказать, мы теперь должны тут играть в семью?

— Да, — без эмоций сказал Андрей. — Именно. Семью, у которой есть своя территория, свои правила и свой… страж. — Он дотронулся до амулета на шее. — Он дал мне это не просто так. Он верит, что этот камень связан с лесом. Что он даёт право на владение силой, которую не видят наши глаза. Работаем?

Все молчали. Владислав мрачно смотрел в пол.

— А если не сработает?

— Тогда к утру нас не станет, — просто сказал Артём. — Но Ирен уже нет, — заглядывая за дверь, осматривая прилежащую территорию двора. — И это не сработало. Значит, надо пробовать по-другому.

Лейла кивнула.

— Я остаюсь. Играть.

Елена тут же подняла руку.

— Я тоже.

Алиса молча прижалась к Елене.

Сергей и Владислав переглянулись.

— Мы… попробуем остаться. Но если что…

— Если что, — перебил Андрей, — вы будете делать то, что скажу я. Без вопросов. Иначе — вы следующая приманка для Виктора. Всё ясно?

В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. За окном уже светало. Но свет этот был серым, больным, будто сама заря боялась полностью вступить в свои права.

— Тогда начинаем, — сказал Андрей, вставая. — Если услышите шаги — не дышите. Если смех — тишина на максимум.

Эля смотрела на него, потом на Артёма. Тот встретил её взгляд и едва заметно кивнул. Доверься. И она поняла — это не игра в семью. Это игра на выживание. Где роли уже распределены, режиссёр — лес, а зритель — тот, кто пришёл за своим долгом. И смеялся в темноте детским, ледяным смехом, проверяя, дрогнут ли души от холода.

— Значит, так, — Андрей стоял посреди комнаты, его голос был тихим, но резал тишину как лезвие. — Зима. Она здесь, за дверью. И она будет долгой. Наше преимущество в одном: лес сейчас спит. Или делает вид. Ходячих не видно — это плюс. Но минус в том, что теперь единственная опасность — это мы сами.

Он обвёл взглядом всех: Эля, Артём, Елена, Лейла, Алиса, Владислав, Сергей, Кирилл и Макс. «Ирен — нет Ирен». — холодно подумал Андрей.

— Правило первое и главное: по одному не ходим. Никогда. Даже в туалет — парами. Правило второе: работа. У нас есть дрова, но их мало. Есть консервы, но их хватит на месяц наверное, если растянуть. Значит, нужно ловить рыбу в ручье, искать коренья. Правило третье: тишина после заката. Никакого света в окнах. Мы — призраки. Нас нет.

Артём кивнул, его друзья Кирилл и Макс стояли чуть позади, плечом к плечу. Они не ушли. Не бросили Артёма. И теперь были здесь — не как случайные, а как часть стаи.

— А если Виктор придёт? — спросил Кирилл, уставившись в пол.

— Он уже пришёл, — безразлично ответил Андрей. — Ждёт, когда мы ошибёмся. Не дадим ему этого. А когда наступит весна… — Он сделал паузу. — Когда растает снег, мы решим, что делать дальше. Либо мы уходим все вместе и молчим обо всём. Либо находим Виктора первыми. И договариваемся на своих условиях.

— Каких условиях? — тихо спросила Лейла.

— Условиях тех, кто пережил зиму в его лесу, — сказал Андрей. — Условиях сильных. Но до этого надо дожить.

Распределили обязанности. Артём, Кирилл и Макс — на дрова и проверку периметра. Владислав и Сергей — на ловушки. Елена и Алиса — на готовку и уборку. Эля и Андрей — на медикаменты, нужно достать лекарства. Лейла — на поиск съедобного в ближнем лесу, но только с кем-то из ребят.

Дни потянулись, серые и монотонные. Мороз сковал землю. Ходячих не было видно. Тишина была оглушительной.

В один из таких дней и Эльвире стукнуло 18 лет, но никто и не вспомнил про её день рождения. Она и не захотела напоминать. Зачем? Праздник всё равно не состоится. В этом безумии каждый день — праздник. И без её дня.

Артём как-то подошёл вплотную в Эльвирен день, прижался лбом к её виску и прошептал так тепло, будто сам мороз отступил от его голоса: «С днём рождения, принцесса». А потом бережно сжал её замёрзшие пальцы в своих ладонях и поцеловал кончики. И стремительно покинул.

Через неделю Лейла с Кириллом нашли замороженные ягоды. Через две — Артём с Максом притащили срубленную молодую сосну. Рубили по очереди, молча, оглядываясь.

Эля и Андрей обошли все домики во круге но лекарств не нашли.

Эля вела дневник, пока последняя ручка не закончилась.

День 7. Температура упала. Елена кашляет. Алиса молчит почти всё время.

День 12. Кирилл и Макс нашли следы. Не звериные. Человеческие. Но свежие. Не наши.

День 18. Снова слышали смех. Детский. Ближе. Андрей сказал не выходить.

День 23. Консервов осталось на десять дней. Рыба не ловится. Лёд слишком толстый.

Однажды ночью Эля проснулась от того, что Андрея нет на его месте. Он стоял во дворе, один, лицом к лесу. В руке — амулет. Он что-то говорил. Монотонно.

Артём подошёл к ней сзади.

— Не спрашивай. Он делает то, что должен, наверное, должен.

— Он с кем-то говорит.

— С лесом. Или с тем, кто в нём живёт. Он думает, что амулет — ключ. Бредово, конечно всё это звучит, но выхода нет.

Интерлюдия: Ирен. Вторая

Лес встретил её тишиной. Не той тишиной, что бывает в городе ночью — с далёкими звуками машин, с гулом проводов. Это была мёртвая, ватная тишина, от которой закладывало уши.

Ирен бежала, пока хватало сил, а потом просто шла, спотыкаясь о корни и хватаясь за холодные стволы. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: «Подальше. Подальше от них. От него. От Струнбрич».

Она остановилась, когда ноги подкосились, и сползла по стволу огромной сосны на мёрзлую землю. Дыхание вырывалось белыми клубами пара. Вокруг — ни звука. Только собственное сердце, колотящееся где-то в горле.

«Дура, — подумала она. — Куда ты пошла? Там тепло, там люди, там…»

Там Эля.

Мысль об Эльвире обожгла сильнее мороза. Ирен зажмурилась, но перед глазами всё равно стояло её лицо. Не сегодняшнее, испуганное и затравленное. А школьное. Гордое. Снисходительное.

«Принцесса».

Как она ненавидела это прозвище. И как завидовала.

Ирен открыла глаза и уставилась в тёмное небо, проглядывающее сквозь чёрные ветки. Воспоминания хлынули сами собой, липкие и болезненные.

Первый класс. Она, новенькая, стоит у доски, а класс зудит: «Эльвира Струнбрич перевелась!» Все бегут смотреть на неё, на эту «принцессу». А она, Ирен, остаётся всегда в тени.

Пятый класс. Конкурс чтецов. Она учила стихотворение месяц, репетировала перед зеркалом. Эля вышла, прочитала что-то с листа — и сорвала аплодисменты. Потому что красивая. Потому что «принцесса».

Восьмой класс. Она влюбилась в мальчика из параллельного. Он даже не посмотрел в её сторону — весь вечер на дискотеке пялился на Элю.

Артём.

Ирен сжала зубы до скрежета. Артём. Грубый, дерзкий, опасный. Тот, кто не смотрел на Элю, как все. Тот, кто делал вид, что ему плевать. Ирен думала, что у неё есть шанс. Она была рядом. Она смеялась его шуткам, ловила каждое его слово, терпела его дружков-придурков.

А он смотрел на Элю. Всегда смотрел. Даже когда делал вид, что её не замечает, он смотрел. Ирен видела. Она всегда видела то, чего не видели другие.

— Почему ты? — прошептала она в темноту, и голос сорвался. — Почему всегда ты? Что в тебе такого, чего нет во мне?

Ответа не было. Только ветер зашелестел в ветвях, словно смеясь над ней.

Она вспомнила тот день в школе, когда Эля обнимала Андрея на глазах у всех. Просто так, чтобы защитить его от насмешек. Ирен тогда чуть не задохнулась от злости. Эта сцена была такой… правильной. Эля — спасительница. Эля — героиня. А она, Ирен, стояла в стороне и снова была никем.

А потом этот Виктор Сергеевич.

Она вспомнила его взгляд, когда он смотрел на Элю в столовой. Холодный, оценивающий, голодный. Она тогда сразу поняла: этот не такой, как все. Этот опасен. И в то же время… в то же время она завидовала. Ему было дело опять до Эли. Он выделил её из толпы. Он захотел её.

А Ирен? На неё он даже не посмотрел.

— Я тоже здесь! — закричала она вдруг в темноту, и голос её прозвучал жалко и тонко. — Я тоже живая! Я тоже… я тоже хочу, чтобы меня заметили!

Тишина была ей ответом.

Ирен обхватила колени руками и заплакала. Беззвучно, зло, размазывая слёзы по замёрзшим щекам. Она плакала от обиды. От той дикой, несправедливой обиды, которую носила в себе годами.

«Всегда вторая, — думала она. — Всегда после неё. В школе, в компании, даже в этом чёртовом аду. Даже когда она страдает, она страдает красиво, а я… я просто сбежала, как трусливая крыса».

Шорох заставил её замереть. Совсем рядом, в кустах. Ирен вскочила, прижимаясь спиной к дереву. Сердце бешено заколотилось.

Из темноты вышли они.

Две фигуры. Бледные, с закрытыми глазами. Смотрящие. Они стояли в десяти метрах и просто… смотрели. Не двигались. Не шипели. Просто стояли.

Ирен хотела закричать, но голос пропал. Хотела бежать, но ноги приросли к земле.

Из-за деревьев, прямо на неё, шёл человек. Обычный, живой, в тёплой куртке. Он не таился, не крался. Шёл уверенно, как хозяин. Не боясь смотрящих. Он прошёл мимо них.

— Замёрзла? — спросил он, останавливаясь в паре метров.

Ирен узнала его. Виктор Сергеевич.

Он улыбался. Спокойно, почти дружелюбно. В руке он держал фонарик, но не включал его.

— Ты… вы… — залепетала Ирен.

— Я давно за тобой наблюдаю, — сказал Виктор, делая шаг ближе. — С тех пор как я приехал. Ты не похожа на других, Ирен. Ты умнее. И ты… очень одинока.

Слова попали прямо в цель. Ирен почувствовала, как защитная корка, которую она носила годами, дала трещину.

— Что вам нужно? — спросила она, пытаясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Мне нужно, чтобы ты сделала выбор, — Виктор остановился прямо перед ней. — Ты можешь замёрзнуть здесь, в лесу, и стать одной из них. — Он кивнул в сторону, куда ушли Смотрящие. — Или ты можешь пойти со мной и получить то, чего всегда хотела.

— Чего я хотела? — горько усмехнулась Ирен. — Вы даже не знаете, чего я хочу.

— Знаю, — мягко сказал он. — Ты хочешь быть первой. Ты хочешь, чтобы на тебя смотрели. Ты хочешь, чтобы Артём наконец увидел тебя. Ты хочешь стать лучше, чем Эльвира.

Каждое слово было ударом. Точным, безжалостным.

— Я могу это дать, — продолжил Виктор. — Не сразу. Но ты будешь рядом. Ты будешь моими глазами. Ты расскажешь мне их слабости, их страхи, их секреты. А когда придёт время… ты получишь всё.

Ирен молчала. Внутри бушевала буря. Страх, надежда, злость, отчаяние — всё смешалось в один кипящий коктейль.

— А если я откажусь?

Виктор пожал плечами.

— Тогда ты умрёшь. Здесь. Сейчас. И никто не вспомнит о тебе. Эльвира будет жить, страдать, может быть, даже выживет. А ты останешься в этом лесу. Вторая — навсегда.

Он протянул руку. Обычную человеческую руку, в тёплой перчатке.

— Выбирай, Ирен.

Ирен смотрела на его руку. Потом на тёмный лес за спиной. Потом снова на него.

«Всегда вторая, — стучало в висках. — Всегда после неё».

Она сделала шаг вперёд.

И взяла его за руку.

Интерлюдия: Элла. Тишина в Роксель-Парке

В доме было слишком тихо. Элла Струнбрич стояла у окна в гостиной, сжимая в пальцах чашку с остывшим кофе, и смотрела на пустую улицу. Роксель-Парк, когда-то шумный и уютный пригород, теперь напоминал декорацию к фильму, из которого ушли все актёры.

Прошло три недели с тех пор, как закрыли лагерь «Долина Мира». Три недели с того момента, как последний раз звонил телефон с определителем «Детский лагерь». Голос девушки-оператора был ровным, казённым: «В связи с неблагоприятной эпидемиологической обстановкой вывоз детей временно приостановлен. Следите за информацией на официальном сайте».

Информации не было. Сайт не обновлялся. А потом погас интернет.

Элла машинально сделала глоток. Кофе был ледяным и горьким. Она не чувствовала вкуса уже несколько дней.

За её спиной, в кресле, сидел Михаил. Он не брился, под глазами залегли тёмные круги, но спина была прямой. В руках он сжимал радиоприёмник, из которого доносился лишь тревожный, прерывистый шум.

«...по неподтверждённым данным, зона карантина расширена до пятидесяти километров от очага заражения. Всем жителям районов, прилегающих к...» — динамик захлебнулся помехами и стих.

Михаил выключил радио и посмотрел на жену. Его взгляд был тяжёлым.

— Элла.

Она не обернулась.

— Элла, — повторил он мягче, вставая и подходя к ней. — Нам нужно ехать.

— Куда? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, как из бочки.

— К родственникам в Новосинск. Подальше отсюда. Дороги ещё работают. У нас есть два часа, чтобы собраться, пока не перекрыли и это.

Элла медленно повернула к нему голову. Её глаза, обычно такие живые и тёплые, были пусты.

— А Эля?

Михаил сглотнул. Он хотел сказать что-то обнадёживающее, но слова застряли в горле. Врать жене он не умел.

— Мы вернёмся, — сказал он то, во что пытался поверить сам. — Как только всё утихнет. Мы вернёмся и найдём её. Она сильная, наша девочка. Она справится.

— Она моя девочка, — прошептала Элла, и это было больше, чем просто констатация факта. Это была молитва. — Я должна была её отговорить. Должна была не пускать. Чувствовала же... чувствовала...

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо дочери в то утро, когда жёлтый автобус увозил её из Роксель-Парка. Эля стояла у окна, прижав ладонь к стеклу, и смотрела на них с Михаилом. В её глазах был не просто страх. Было предчувствие. А они... они махали ей руками и улыбались, думая, что это обычная разлука на пару недель.

— Она с Андреем, — вдруг сказала Элла, открывая глаза. В них мелькнула безумная, отчаянная надежда. — Он мальчик умный, надёжный. Мать его, Люба, моя подруга, говорила, что он всегда всё просчитывает. Он за ней присмотрит. Он не даст ей пропасть.

Михаил обнял её за плечи, прижал к себе. Он чувствовал, как она дрожит.

— Конечно, присмотрит. Они все там вместе. Держатся друг за друга. Ты сама видела, какие они были сплочённые на той дурацкой сцене. «Косолапые», чтоб их...

Он попытался улыбнуться, вспомнив видео, которое им прислали в первые дни лагеря. Эля, в центре, что-то кричит, размахивает руками, а вокруг неё — эта разношёрстная компания. Артём, с его вечной ухмылкой. Андрей, серьёзный, с блокнотом. Ирен, кривляющаяся на заднем плане. Такие живые, такие настоящие.

— Я её комнату закрыла, — сказала Элла, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Чтобы пыль не садилась. Пусть всё остаётся, как было. Книжки на столе, заколки на тумбочке... Она вернётся и скажет: «Мам, ну зачем ты убиралась? Я же сама хотела!»

Голос её сорвался.

— Элла, — Михаил развернул её к себе, заставил смотреть в глаза. — Мы должны ехать. Сейчас. Ради неё. Если мы останемся и заболеем, кто будет её ждать? Кто встретит, когда снимут карантин? Мы должны быть живы. Для неё.

Она кивнула, судорожно, прерывисто. Разумом она понимала, что он прав. Но сердце...

— Две минуты, — попросила она. — Я зайду к ней. Просто постою.

Она поднялась на второй этаж, в комнату дочери. Всё было на своих местах. Учебники, которые Андрей помогал ей разбирать, лежали стопкой на столе. На подушке — плюшевый заяц, с которым Эля не расставалась с детства. Элла взяла его, прижала к лицу. Пахло пылью и чем-то неуловимо родным — духами Эли, её шампунем, её жизнью.

Она простояла так минуту, две, пять. Потом аккуратно положила зайца обратно, расправила подушку и вышла, плотно прикрыв дверь.

Спустившись вниз, она увидела Михаила, который уже тащил к выходу два небольших чемодана.

— Готова? — спросил он.

— Да, — сказала она, и голос её был твёрже. — Я вернусь сюда. Мы вернёмся.

Они вышли из дома. Элла обернулась в последний раз. Дом, такой родной и уютный, с распахнутыми настежь шторами в комнате дочери, казался теперь не крепостью, а хрупким стеклянным шаром, который мог разбиться в любую секунду.

Машина завелась и, развернувшись, покатила по пустынной улице прочь от Роксель-Парка. В зеркале заднего вида Элла видела, как их дом становится всё меньше и меньше, пока не превратился в крошечную точку, а потом и вовсе исчез за поворотом.

Она не знала, что в этот самый момент, за сотни километров от неё, в конторе геологов, её дочь выживала, надеясь увидеть следующий день. Не знала, что Андрей, на которого она так надеялась, сам был на грани превращения в монстра. Не знала, что её девочка платит за возможность дышать ценой, которую мать не могла бы даже вообразить.

Элла смотрела на уходящую дорогу и повторяла про себя, как мантру: «Она сильная. Она справится. Она вернётся».

Тишина в салоне автомобиля была единственным ответом.

Глава 25

Утром Андрей вернулся в дом, покрытый инеем.

— Сегодня начинаем копать, — объявил он.

— Копать? Что? — удивился Макс.

— Ловушку. У дальнего края поляны. Не для зверя. Для того, кто ходит вокруг на двух ногах.

И они копали. Мёрзлую землю, сменяясь. Артём, Кирилл, Макс — работали молча, но слаженно, как давно привыкли. Ловушка была неглубокой, но с заострёнными кольями на дне.

День 34. Выпал сильный снег. Следы вокруг дома заметает. Андрей говорит, это хорошо. Ловушка готова.

День 40. Елена заболела. Температура. Лекарств нет. Андрей велел давать ей кипяток с хвоей.

День 47. Смех ночью был прямо под окном. Детский,… с хрипотцой. Артём, Кирилл и Макс всю ночь не спали, с топором и ломом у двери.

День 48. В яму попало шесть зомби.

Весна казалась миражом. Но они держались. Потому что правила были просты: не ходить по одному, не шуметь ночью, слушаться Андрея. И потому что теперь они были не просто группой выживших. Артём, Кирилл и Макс — были щитом. И это давало какую-то хрупкую, но железную уверенность.

А ждать было страшнее всего. Потому что в тишине каждый слышал только биение своего сердца и шепот одного вопроса: А что, если для них весна не наступит?

Интерлюдия: Кирилл