Гнилые души. Антология тёмного фэнтези

— Не зови меня так. У меня нет имени. Я просто ошибка.

Он ушёл. Сара осталась одна — у двух могил. В одной — Хлоя. В другой — сломанная лопата и осколки черепа старого Рауля. Она лежала в грязи и смотрела на небо. Там снова падала звезда — четвёртая за эту ночь.

Сара загадала желание: «Хочу умереть».

Звезда упала. И ничего не изменилось.

Она не умерла. Она осталась жить. И лепить новые статуи — из глины, смешанной с пеплом. Теперь она лепила только одно лицо — лицо Хлои. Сотни, тысячи Хлой. Они стояли в мастерской, как солдаты мёртвой армии. Белые, безглазые, с открытыми ртами, из которых не вылетало ни звука.

Через год в город пришёл странник. Он был красив, высок, с голубыми глазами. Он спросил у соседей: «Где живёт женщина, которая лепит из пепла?». Ему показали. Он вошёл в мастерскую. Увидел сотни статуй Хлои. И одну статую, которая стояла в центре — человека с расколотым черепом.

— Мама, — сказал он.

Сара повернулась. Она постарела на десять лет. Волосы поседели, лицо покрылось морщинами. Глаза — пустые, как у статуй.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я вернулся, чтобы убить тебя, — ответил он. — Потому что ты не даёшь мне покоя. Даже на расстоянии. Я чувствую твою боль. Она мешает мне жить.

— Тогда убей, — сказала Сара. — Я давно готова.

Он подошёл, взял её за горло. Пальцы были тёплые, живые. Он сжимал медленно, не спеша. Сара не сопротивлялась. Она смотрела в его глаза — голубые, с зелёным огнём внутри.

— Ты меня прощаешь? — спросила она, задыхаясь.

— Нет, — ответил он. — Но я тебя понимаю.

Он сжал сильнее. Хрустнули позвонки. Сара упала. Её последнее, что она увидела — падающую звезду. Зелёную, как та, что упала в ночь ритуала. Звезда летела прямо на неё, увеличиваясь, пока не заполнила всё небо.

А потом — тьма.

Новый Рауль стоял над трупом матери. Он не плакал. Он чувствовал пустоту — там, где раньше была любовь. Теперь не было ничего. Он разбил все статуи Хлои, кроме одной — самой маленькой, которую Сара вылепила в первый раз. Её он взял с собой. И ушёл в лес.

На опушке он обернулся. Мастерская горела. Он поджёг её, чтобы стереть всё, что было. Пепел разлетался по ветру, смешиваясь с глиной. Новый Рауль поднял лицо к небу.

— Падающая звезда, — сказал он. — Ты слышишь меня? Я загадываю желание: пусть я никогда не буду ни человеком, ни монстром. Пусть я буду никем.

Звезда упала. И не погасла — упала прямо перед ним, в траву. Маленький зелёный камень, ещё тёплый. Он поднял его, положил в карман. И пошёл дальше.

Глава 4. Серебряная свадьба

Гретхен проснулась от запаха крови. Не чужой — своей. Она лежала на боку, и простыня под ней промокла насквозь. Месячные шли уже пятый день, слишком обильно, почти опасно. Но она не позвала служанку. Не потому, что стеснялась — потому что не хотела, чтобы кто-то вошёл в спальню и увидел его.

Люк спал на полу, свернувшись калачиком, как собака. Глаза закрыты, но Гретхен знала — он не спит. Вампиры не спят по-настоящему. Они просто отключаются на несколько часов, но слышат всё. Он слышал, как она встала, как прошлёпала босыми ногами к рукомойнику, как смывала кровь холодной водой.

— Гретхен, — сказал он, не открывая глаз. — Ты теряешь слишком много крови. Дай я помогу.

— Не надо, — ответила она.

Он открыл глаза. Красные, с вертикальными зрачками — как у змеи. Люку было девятнадцать лет, когда его обратили. Тело осталось молодым, красивым, с широкими плечами и узкими бёдрами. Он был похож на античную статую — если не считать клыков и бледности.

— Ты умрёшь, если не остановить кровь, — сказал он. — Позволь мне выпить немного. Моя слюна запечатает сосуды.

— Я сказала — не надо.

Гретхен вытерлась тряпкой, натянула чистое бельё, поверх — тяжёлое шерстяное платье. Чёрное, как траур. Она носила чёрное уже пять лет — с тех пор, как её первый муж, старый граф Блэквуд, умер при странных обстоятельствах. Гретхен тогда было двадцать девять. Она унаследовала его состояние, серебряные рудники и дом. А через год купила себе вампира.

Люк был рабом. Она выкупила его у торговца нечистью за триста золотых монет. Привезла в подвал, заковала в серебряные цепи, кормила своей кровью по капле, чтобы он не ослабел, но и не насытился. Она хотела оружие. Живое, безжалостное оружие против других вампиров, которые пытались отжать её рудники.

Но оружие получилось слишком красивым. И слишком преданным.

— Ты снова смотрела на падающую звезду, — сказал Люк, поднимаясь с пола. Он был голый, без одежды — Гретхен не разрешала ему одеваться. Так она чувствовала свою власть. — Я видел в щель. Ты стояла у окна и загадывала желание.

— Не твоё дело, — ответила она.

— Ты загадала, чтобы я тебя полюбил? — он усмехнулся. — Я уже люблю. С первого дня, как ты вонзила мне в сердце серебряный прут, чтобы проверить, живучий ли я.

Гретхен не ответила. Она вышла из спальни, спустилась в столовую. Там уже ждал завтрак — яйца, бекон, свежий хлеб. Она ела, не чувствуя вкуса, и смотрела в окно. Над лесом висела серая пелена. Скоро пойдёт снег.

Люк появился через минуту. Накинул на плечи её старую шубу — он мёрз от холода, как все вампиры, и ненавидел зиму. Сел напротив, положил голову на стол.

— Твой муж приедет сегодня, — сказал он. — Второй. Тот, который мешает бизнесу. Ты хочешь, чтобы я его убил.

— Да, — сказала Гретхен. — Он хочет продать рудники конкурентам. Если он подпишет бумаги, мы разорены. Ты убьёшь его сегодня ночью. Сделаешь вид, что напали разбойники.

Люк поднял голову. Глаза красные, но в них — что-то мягкое. Почти человеческое.

— Я не убиваю людей, Гретхен. Ты знаешь. Я убиваю вампиров. Только вампиров.

— Ты мой раб, — сказала она холодно. — Ты делаешь то, что я приказываю.

— Тогда убей меня сама, — ответил он. — Потому что я не могу. Я люблю тебя. А если я убью твоего мужа, ты возненавидишь меня. За то, что я напомню тебе о твоём предательстве.

Гретхен отодвинула тарелку. Внутри поднималась злость — не на Люка, на себя. Она знала, что он прав. Второй муж, старый граф Линкольн, был ей не нужен. Она вышла за него замуж только ради денег. Но он оказался живучим — и теперь хотел контролировать рудники. Единственный выход — убить его. Но своими руками она не могла. А Люк — мог. Но отказывался.

— Ты слабак, — сказала она.

— Я любящий, — ответил он. — Это разное.

Она встала, подошла к нему, взяла за подбородок. Его кожа была холодной, как лёд. Она посмотрела ему в глаза — и увидела там то, чего не видела никогда раньше. Слёзы. У вампиров не бывает слёз, только сукровица. Но сейчас из уголка его глаза выкатилась красная капля.

— Ты правда любишь меня? — спросила она.

— Больше жизни, — ответил он. — Хотя у меня нет жизни. Есть только ты.

Она поцеловала его. Он ответил — жадно, с болью. Его клыки царапнули её губу, но она не отстранилась. Кровь смешалась со слюной. Люк застонал — от голода, от любви, от ненависти к себе.

— Если ты не убьёшь его, — сказала Гретхен, отрываясь от его губ, — я умру. Не от крови. От нищеты. Ты хочешь, чтобы я стала нищей?

— Я хочу, чтобы ты была свободной, — ответил он. — А ты — рабыня своих денег.

Она ударила его по щеке. Сильно, с размаху. Люк не уклонился. Только улыбнулся — грустно, криво.

— Бей ещё, — сказал он. — Мне не больно. А тебе станет легче.

Гретхен замахнулась снова — и опустила руку. Не смогла. Вместо этого она обняла его, прижалась к холодной груди, зарыдала — впервые за много лет. Люк гладил её по волосам и молчал.

В окне падала звезда. Зелёная, с длинным хвостом. Гретхен загадала желание: «Хочу, чтобы он убил моего мужа. Но остался собой».

Звезда упала. И ничего не изменилось.

Муж приехал в полдень. Генри Линкольн был толстым, лысым, с красным носом — он много пил. Гретхен встретила его на крыльце, улыбаясь, как хорошая жена.

— Дорогая, — сказал он, целуя её в щёку. — Ты прекрасно выглядишь. Хотя бледновата. Не больна?

— Всё хорошо, — ответила она. — Проходи, обед готов.

Он прошёл в дом, бросил плащ на стул, сразу потребовал вина. Гретхен подала сама — не позвала служанку. Вино было отравлено. Не смертельно, но достаточно, чтобы он уснул глубоким сном. Генри выпил залпом, крякнул, пожевал губами.

— Странный привкус, — сказал он. — Ты не подмешала чего?

— Это новое, из южных провинций, — соврала Гретхен. — Дорогое.

Он кивнул, съел суп, второе, десерт. К концу обеда его глаза слипались. Генри зевнул, встал из-за стола.

— Пойду вздремну, — сказал он. — К вечеру обсудим контракты.

Он ушёл в свою спальню — ту, которую Гретхен отвела ему на первом этаже. Через пять минут она услышала храп. Проверила — спал мёртвым сном.

— Люк, — позвала она.

Он вышел из тени. Босой, в одной рубашке. Глаза горели.

— Я не буду, — сказал он.

— Не надо убивать, — ответила Гретхен. — Просто запугай его. Чтобы он подписал бумаги и уехал навсегда.

— А если не подпишет?

— Тогда убей. Но сначала попробуй без крови.

Люк кивнул. Он вошёл в спальню мужа, наклонился над ним. Генри спал, открыв рот. Изо рта пахло вином и чесноком — специально, чтобы отпугнуть вампиров. Люк поморщился, но не отступил. Он легонько укусил мужчину за шею — не глубоко, только чтобы впустить немного своей слюны. Генри дёрнулся, но не проснулся. Слюна вампира вызывала кошмары. Он будет видеть кровавые сны, а проснувшись — чувствовать дикий страх.

— Хватит, — сказала Гретхен из-за двери. — Выходи.

Люк вернулся в подвал. Гретхен спустилась за ним, села на корточки у решётки.

— Ты боишься, что я превращусь в монстра? — спросил он.

— Ты уже монстр, — ответила она. — Но ты мой монстр.

Она протянула руку сквозь решётку. Он взял её, прижался холодными губами к пальцам.

— Ты пахнешь кровью, — сказал он. — Опять идёт. Дай я помогу.

— Нет, — сказала она. — Не надо. Я хочу чувствовать боль. Это единственное, что осталось настоящим.

Генри проснулся в четыре часа дня. Он кричал. Гретхен прибежала первой — сделала вид, что встревожена.

— Что случилось? — спросила она.

— Мне приснилось, что меня ели заживо! — заорал он. — Червь полз по моему позвоночнику! Где вино?!

Он выпил ещё стакан, потом ещё. К вечеру был пьян в стельку. Гретхен подсунула ему бумаги на продажу рудников — себе, за символическую цену. Он подписал, не глядя. Поставил печать. Она спрятала бумаги в сейф.

— Ты умная сука, — сказал Генри, когда понял, что натворил. — Ты меня обвела.

— Я тебя спасла, — ответила Гретхен. — Если бы не я, тебя бы уже убили конкуренты.

— Врёшь, — он шагнул к ней, схватил за горло. — Ты всегда врала. Твой первый муж тоже не сам умер. Ты его отравила.

— Отпусти, — прохрипела Гретхен.

Генри сжал сильнее. В глазах — бешенство. Гретхен чувствовала, как темнеет в глазах. И в этот момент кто-то сломал ему шею. Хруст — как сухой ветки. Генри упал. За ним стоял Люк, бледный, злой.

— Ты его убил, — прошептала Гретхен.

— Он хотел убить тебя, — ответил Люк. — Я не мог позволить.

Она смотрела на тело мужа. Глаза открыты, язык высунут. На шее — глубокий пролом. Смерть мгновенная. Вампирская сила.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь похороним, — сказал Люк. — Скажешь, что он уехал. Через месяц объявишь о смерти. Никто не проверит.

Он поднял тело, вынес в лес. Гретхен пошла за ним с лопатой. Копали втроём — она, Люк и тишина. Звезда на небе падала, когда они закапывали труп. Зелёная, длинная. Гретхен не загадала желание. Ей было всё равно.

Они вернулись в дом. Люк был весь в крови — чужой, тёплой. Гретхен раздела его, повела в душ. Мыла сама, смывая кровь с груди, с рук, с лица. Он стоял неподвижно, как статуя. Только глаза горели — красным, голодным.

— Ты хочешь пить, — сказала она.

— Да, — ответил он. — Но не твою кровь. Твоя слишком сладкая. Я могу привыкнуть.

Она протянула запястье.

— Пей, — сказала она. — Я разрешаю.

Он взял её руку, поцеловал вену, провёл клыком. Кровь брызнула — тёплая, живая. Он пил медленно, не спеша. Гретхен смотрела и чувствовала, как что-то меняется внутри. Не любовь — что-то более тёмное. Зависимость.

— Хватит, — сказала она, когда голова закружилась.

Он оторвался. Облизнул губы.

— Ты будешь жить вечно, если я буду поить тебя своей кровью, — сказал он. — Мы можем быть вместе всегда.

— Я не хочу вечно, — ответила она. — Я хочу отомстить.

— Кому?

— Тем, кто убил моего первого мужа. Не я его отравила. Его убили вампиры. Твои братья. Я вышла замуж за Генри, чтобы выследить их. А теперь ты убил Генри. И моя месть рассыпалась.

Люк замер. Он не знал. Она не рассказывала.

— Почему ты молчала? — спросил он.

— Потому что боялась, что ты не захочешь убивать своих.

— Они не мои, — сказал он. — Клан, который меня обратил — они убили мою семью. Я ненавижу их так же, как ты.

Гретхен посмотрела в его глаза — и впервые увидела не раба, не оружие, не любовника. Увидела союзника.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Убьём их вместе.

Три года они охотились. Люк убивал вампиров — быстро, чисто, серебряными кольями. Гретхен снабжала его оружием, деньгами, убежищами. Они стали легендой — женщина и её вампир-раб, который уничтожил полдюжины кланов. Но каждый раз, когда Люк вонзал кол в сердце очередного вампира, он смотрел на Гретхен и видел в её глазах не благодарность — скуку.

Ей было мало. Она хотела большего. Не мести, а власти.

Однажды ночью, после того как они сожгли логово очередного клана, Гретхен стояла на холме и смотрела на зарево пожара. Над головой падала звезда — зелёная, как все предыдущие.

— Загадай желание, — сказал Люк.

— Я загадала, — ответила она. — Хочу, чтобы ты убил себя.

Он не удивился. Не обиделся. Только спросил:

— Зачем?

— Потому что ты стал мне скучен. Ты убиваешь, но не меняешься. Ты всё так же любишь меня. А я хочу, чтобы кто-то меня ненавидел. Хочу чувствовать опасность.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.

Она отвернулась. Люк стоял и смотрел на её спину. Прямую, гордую, в чёрном платье. Он знал, что она не шутит. Она хотела его смерти — не из жестокости, из любопытства. Что он сделает? Послушается? Сбежит? Убьёт её?

Он выбрал четвёртое.

Он ушёл. Не убил себя, не убил её. Просто исчез на рассвете. Оставил на подушке записку: «Я не могу быть твоей игрушкой. Прощай».

Гретхен прочитала и сожгла. Она не плакала. Она вышла на крыльцо, посмотрела на небо. Там снова падала звезда — последняя в этом году. Она загадала желание:

«Хочу, чтобы он вернулся. И чтобы я его убила сама».

Звезда упала.

Люк вернулся через полгода. Он похудел, осунулся, глаза ввалились. Он бродил по лесам, питался кровью животных, почти не общался с людьми. Но понял — не может без неё. Как наркоман без дозы.

Он вошёл в дом через чёрный ход. Гретхен сидела у камина. Увидела его — не удивилась.

— Я знала, что ты вернёшься, — сказала она. — Собаки всегда возвращаются.

— Я не собака, — ответил он. — Я тот, кто тебя любит.

— Тогда докажи.

Она достала из-за спины серебряный нож. Тот самый, которым когда-то проверяла его живучесть. Бросила на пол.

— Убей меня, — сказала она. — Если любишь, убей. Иначе ты мой раб навсегда.

Люк поднял нож. Лезвие блеснуло в свете камина. Он подошёл к ней, сел на колени. Протянул нож обратно.

— Я не могу, — сказал он. — Убей меня сама.

Гретхен взяла нож. Смотрела на него — на его бледное лицо, на красные глаза, на родинку над губой. Она могла бы. Один удар — и всё кончится. Боль, зависимость, эта странная любовь, которая держала её взаперти.

— Ты правда любишь меня? — спросила она в последний раз.

— Правда, — ответил он.

Она вонзила нож — не ему, себе. В сердце. Нож вошёл мягко, как в масло. Кровь брызнула на лицо Люка — тёплая, сладкая. Он закричал — впервые за всю свою вампирскую жизнь закричал по-человечески.

— Зачем?! — заорал он.

— Чтобы ты навсегда помнил, — прошептала Гретхен, падая на пол. — Ты хотел меня. Теперь я у тебя внутри. В крови. Ты будешь помнить мой вкус вечно.

Она закрыла глаза. Люк сжимал её в объятиях, пытался зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы. Он пил её — не чтобы насытиться, чтобы спасти. Но было поздно. Серебро в ноже сделало своё дело.

Гретхен умерла на его руках.

Он не плакал. Он сидел, обняв её труп, и смотрел в окно. Там падала звезда — зелёная, как и всегда. Люк загадал желание:

«Хочу, чтобы она воскресла. И стала такой же, как я».

Звезда упала. И ничего не изменилось.

Но через минуту Гретхен открыла глаза. Зрачки её были красными. Изо рта показались маленькие, ещё не окрепшие клыки. Она превратилась — не в вампира, не в человека, в нечто среднее. Потому что умерла от серебра, смешанного с вампирской кровью на губах Люка.

— Где я? — спросила она.

— Там же, где и была, — ответил Люк. — В аду. Но теперь ты не одна.

Она села. Посмотрела на свою руку — на рану, которая затягивалась на глазах. Потом на Люка.

— Ты хотел меня навсегда, — сказала она. — Ты получил.

— Я хотел, чтобы ты была счастлива, — ответил он. — А ты выбрала смерть.

— Я выбрала тебя, — сказала она. — Просто другим способом.

Она поцеловала его. Укусила за губу. Он застонал — от боли, от радости, от облегчения. Теперь они были равны. Оба монстры. Оба бессмертны. Оба прокляты.

Они вышли из дома. Небо было чёрным, без единой звезды. Только пепел от сожжённой записки кружил над крыльцом.

— Куда теперь? — спросил Люк.

— К твоим братьям, — ответила Гретхен. — Теперь я могу убивать их вместе с тобой. Клыками.

Она улыбнулась. Улыбка была страшная — потому что в ней не осталось ничего человеческого. Только голод, злоба и странная, исковерканная любовь к тому, кто держал её за руку.

Они ушли в ночь. А наутро их дом сгорел. Соседи говорили, что видели две тени, бегущие к лесу. И падающую звезду, которая рухнула прямо на крышу.

Но звёзды не падают дважды на одно место. Значит, это был просто пожар.

Или начало нового пожара.

Глава 5. Спящая с волками

Блейк проснулся от того, что кто-то зашивал его плечо. Игла входила в кожу сухо, без анестезии, но он не дёргался. Он привык к боли. Четыреста лет жизни оборотнем приучают ко многому. Он повернул голову. Над ним склонялась женщина — лет двадцати пяти, с рыжими волосами, собранными в пучок, и глубокими морщинами вокруг глаз, которые не соответствовали её молодому лицу.

— Ты в сознании, — сказала она. — Хорошо. Дыши ровнее, я почти закончила.

Блейк посмотрел на своё плечо. Там была дыра — серебряная пуля пробила мышцы и застряла в кости. Женщина уже вытащила пулю (он видел её на столике — маленькую, поблёскивающую) и теперь стягивала края раны чёрными нитками.

— Кто ты? — спросил он голосом, похожим на рык.

— Миранда. Твоя спасительница. Ты лежал у моего порога три часа назад, истекая кровью. Я подумала, что если не зашью, то ты сдохнешь. Оборотни не умирают от серебра, но могут истечь.

— Откуда ты знаешь, что я оборотень?

— Пахнет от тебя псиной и луной, — она усмехнулась. — И пуля серебряная. Людей не стреляют серебром.

Блейк попытался встать. Голова закружилась. Миранда нажала ему на грудь — сильная рука, не женская.

— Лежи. Я сказала — дыши. Ещё десять стежков, и я закончу.

Он лёг. Смотрел на её лицо — бледное, с веснушками, без грамма косметики. Глаза серые, внимательные. Руки в крови — его крови. Она работала быстро, профессионально, как хирург.

— Ты врач?

— Была. Теперь я целительница. Это разные вещи. Врачи лечат таблетками, а я — травами и молитвами. Хотя тебе помогли только игла и нитка.

Она сделала последний стежок, завязала узел, откусила нитку зубами. Блейк почувствовал, как боль отступает — не полностью, но становится терпимой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Я беру плату.

— Какую?

— Ты будешь моим рабом один месяц. Будешь носить дрова, таскать воду, защищать меня от лесных тварей. И спать в хлеву.

Блейк хотел зарычать — но вспомнил, что у него нет сил даже на рык. Он проиграл схватку со стаей конкурентов, его изгнали, ранили и бросили умирать. Эта женщина — единственная, кто согласился помочь. Оборотни его клана отвернулись. Люди боялись. А Миранда — нет. Она даже не вздрогнула, когда увидела его морду с оскаленными клыками.

— Согласен, — сказал он.

— Умный оборотень, — она улыбнулась. — Редкость.

Она помогла ему подняться, вывела во двор. Хлев оказался чистым, с соломой и свежей водой. Блейк лёг на солому и провалился в сон — без снов, тяжёлый, как камень.

Первую неделю он почти не разговаривал с Мирандой. Она приходила утром, проверяла швы, меняла повязку, приносила еду — сырое мясо, хлеб, воду. Он ел, смотрел на неё, молчал. Она тоже молчала. Но на седьмой день Блейк не выдержал.

— Почему ты не боишься меня? — спросил он.

— Потому что я видела монстров страшнее, — ответила она, не глядя на него. — Оборотни — это просто больные люди. Их можно вылечить.

— Оборотней нельзя вылечить. Это проклятие.

— Всё можно вылечить, если знать как.

Она ушла. Блейк смотрел ей вслед. Её походка была странной — она шла прямо, не оглядываясь, но иногда спотыкалась на ровном месте. И однажды он заметил, что её глаза не фокусируются на одном предмете, а блуждают.

— Ты слепая? — спросил он вечером.

Миранда замерла. Потом медленно повернулась к нему.

— Была. Теперь вижу только тени и свет. Я перенесла операцию, но нервы повреждены. Я почти слепая.

— И ты лечишь оборотней?

— Я лечу всех, кто нуждается. Зрение не нужно, чтобы чувствовать боль. У меня руки помнят больше, чем глаза.

Она подошла к нему, провела пальцами по его лицу — по скулам, по шраму на подбородке, по губам. Блейк замер. Её прикосновение было тёплым, живым, не таким, как у других людей, которые шарахались от него.

— У тебя красивое лицо, — сказала она. — Жаль, что я не могу его видеть.

— Ты бы испугалась, если бы увидела.

— Сомневаюсь.

Она убрала руку и ушла в дом. Блейк остался в хлеву. На небе падала звезда — зелёная, с длинным хвостом. Он загадал желание: «Хочу увидеть её лицо ясно. Хотя бы раз».

Звезда упала. И ничего не изменилось. Но в ту ночь ему приснилась Миранда — не слепая, смотрящая на него ясными серыми глазами. Она улыбалась. Во сне он протянул к ней руку — и проснулся в поту.

На второй неделе Блейк начал помогать по хозяйству. Он носил дрова — одной левой, потому что правое плечо ещё болело. Таскал воду из колодца. Рубил дрова. Миранда стояла на крыльце и слушала, как он работает.

— Ты сильный, — сказала она.

— Оборотни сильные.

— Нет, ты именно сильный. Не как зверь, а как человек. Многие мужчины боятся тяжелой работы. А ты нет.

— Я боюсь только одного, — сказал Блейк.

— Чего?

— Что однажды убью того, кого не хочу убивать.

Она подошла ближе, положила руку ему на грудь. Там, где билось сердце.

— Ты не убьёшь, — сказала она. — Я не дам.

Он не понял, что она имеет в виду. Но в тот вечер она впервые пригласила его в дом — не в хлев. Топила камин, заварила чай из трав, поставила перед ним кружку.

— Расскажи о себе, — сказала она.