Гнилые души. Антология тёмного фэнтези

– И ты думаешь, мы вдвоём его одолеем?

– Мы не вдвоём, – ответила Лилия, не оборачиваясь. – Я – приманка. Ты – охотник. Он выпьет меня досуха, а ты вонзишь ему в спину серебряный кол.

– Ты готова умереть?

– Я уже мертва, – пожала она плечами. – Вопрос только в том, кто меня добьёт – дядя или ты. Я выбираю тебя. Ты красивее.

Маркус не знал, смеяться ему или беситься. Она говорила о своей смерти так, будто речь шла о выборе платья. Это было неестественно, жутко – и почему-то притягательно. Он поймал себя на мысли, что смотрит на её затылок, на светлые волосы, спутанные колтунами, и представляет, как она выглядела живой.

– Не смотри на меня так, – сказала Лилия, не оборачиваясь. – Я чувствую твои мысли. У тебя в голове картинки. Грязные.

– Ты читаешь мысли?

– Только когда мы связаны. А мы связаны. Так что думай аккуратнее.

Маркус отвернулся. Внутри поднималась злость – на себя, на неё, на проклятую свечу, которая теперь превратила его в полужертву. Он хотел её убить. Но он хотел её и кое-чего ещё. И это «кое-что» пугало больше, чем вампиры.

Лес кончился. Перед ними стоял старый особняк – чёрный, с заколоченными окнами. Вокруг росли кусты шиповника, усыпанные красными ягодами, похожими на капли крови. Лилия остановилась.

– Здесь, – сказала она. – Он спит в подвале. Днём вампиры слабее, но не настолько, чтобы мы могли его просто заколоть. У него есть слуги – люди, которые его охраняют. Их придётся убить первыми.

– Сколько их? – спросил Маркус.

– Трое. Бывшие наёмники. Они пьют его кровь, чтобы не стареть. Преданны как собаки.

Маркус достал серебряный нож. Второй рукой – пистолет с серебряными пулями. Левой он почти не владел, но мог сделать один выстрел, если прижать руку к бедру.

– Я иду первым, – сказал он. – Ты – за мной. Если я упаду, беги.

– Куда? – усмехнулась Лилия. – Ты же знаешь, что я не убегу.

Они вошли. Внутри пахло плесенью и кровью – старой, засохшей, въевшейся в половицы. Маркус шёл бесшумно, как учили в отряде охотников. Лилия семенила сзади, её обрубок всё ещё сочился лимфой.

Первый наёмник спал в кресле у лестницы. Маркус зажал ему рот ладонью и полоснул по горлу – быстро, как мясник. Человек дёрнулся и затих. Второй оказался на кухне, чистил ружьё. Маркус выстрелил ему в затылок. Третий услышал шум и выскочил с мечом. Лилия бросилась ему под ноги, он споткнулся и упал. Маркус добил его ножом.

Тишина. Только капала вода из прохудившейся трубы.

– Подвал, – прошептала Лилия. – Там.

Они спустились по скрипучим ступеням. Внизу было темно, холодно, пахло сырой землёй и чем-то сладким – тем самым запахом, который Маркус почувствовал из своей раны. Он зажёг фонарь.

В центре подвала стоял гроб. Чёрный, лакированный, с серебряными ручками. Крышка была приоткрыта. Внутри лежал старик – седой, с длинными ногтями, скрещёнными на груди. Глаза закрыты. Он не дышал.

– Он спит? – спросил Маркус.

– Он притворяется, – ответила Лилия.

Старик открыл глаза. Красные, без зрачков, как у белой крысы. Он улыбнулся. Зубы были жёлтые, с чёрными дёснами.

– Племянница, – прошептал он. – Ты привела мне ужин.

– Я привела тебе смерть, – сказала Лилия.

Старик выпрыгнул из гроба. Он двигался быстрее, чем Маркус успел выстрелить. Схватил Лилию за обрубок, прижал к стене. Вонзил клыки в её шею. Лилия закричала – не от боли, от ярости.

– Стреляй! – заорала она.

Маркус выстрелил. Пуля вошла старику в спину. Он дёрнулся, но не отпустил. Маркус выстрелил второй раз, третий. Старик зарычал, обернулся – и тогда Маркус увидел его лицо вблизи. Это было лицо его отца. Того самого священника, которого убили два года назад. Но отец умер, он видел его труп, он хоронил его...

– Ты видишь то, что хочешь видеть, – прохрипел старик. – Я беру образы из твоей головы. Твой отец жив. Он у меня в подвале. Я его мучаю каждый день. Хочешь посмотреть?

Маркус замер. Пистолет выпал из рук. Лилия, используя момент, вырвалась, схватила серебряный нож, который Маркус уронил, и вонзила старику в глаз. Тот взвыл, отшатнулся. Лилия ударила снова, в горло. Старик рухнул на колени, пытаясь вытащить лезвие, но пальцы скользили по крови.

– Ложь, – прошептала Лилия Маркусу. – Твой отец мёртв. Я видела его душу. Он в раю. Старик лгал, чтобы ты остановился. Не верь.

Маркус очнулся. Поднял пистолет, прицелился старику в голову. Выстрелил. Череп разлетелся, как гнилая тыква. Старик упал лицом вниз. Дёрнулся несколько раз – и затих.

Тишина. Только дышит Лилия – тяжело, с присвистом. Её шея была разорвана, почти перерезана. Она прижимала к ране свой обрубок, но кровь текла сквозь пальцы.

– Кончено, – сказала она. – Ты свободен.

Маркус подошёл к ней. Посмотрел на рану. Глубокая, дыра в артерию. Для человека – смертельно. Для вампира – тоже, если не выпить свежей крови.

– Я могу тебя спасти, – сказал он.

– Зачем? – она улыбнулась. – Ты же хотел меня убить.

– Я хотел убить вампира, – ответил Маркус. – А не девочку, которую обратили насильно.

Он перерезал себе вену на запястье. Кровь брызнула – тёмно-красная, почти чёрная. Он прижал рану к её губам.

– Пей, – сказал он. – Это моя кровь. Смешанная с твоей. Станет лекарством.

Лилия пила. Долго, жадно, всхлипывая. Маркус чувствовал, как его тело слабеет, как темнеет в глазах. Он падал на колени, но продолжал держать руку у её рта. Когда сознание начало уходить, он услышал её голос:

– Хватит. Ты умрёшь.

Она оттолкнула его руку. Облизала губы. Её шея затягивалась – медленно, но верно. Кожа нарастала прямо на глазах, закрывая рану. Через минуту остался только розовый шрам.

– Ты спас меня, – сказала она. – Зачем?

– Не знаю, – ответил Маркус, теряя сознание. – Наверное, потому что падающая звезда не исполнила моё желание. Может, исполнит твоё.

Он упал. Лилия поймала его голову, положила к себе на колени. Над ними, сквозь щели в потолке, пролетала ещё одна звезда. Зелёная, с длинным хвостом. Лилия загадала желание.

«Хочу, чтобы Маркус остался со мной. Навсегда. Даже если он будет меня ненавидеть».

Звезда упала. И погасла.

Маркус очнулся через три дня. Лежал в постели – чистой, с белыми простынями. Над ним – деревянный потолок. Рядом – столик с едой. За окном – утро.

– Где я? – спросил он.

– В моём доме, – ответила Лилия. Она сидела в кресле, зашивала его рубаху. Левый обрубок был спрятан под длинным рукавом. – Ты спал три дня. Я поила тебя своей кровью, чтобы ты не умер. Теперь мы связаны ещё сильнее.

Маркус попытался встать. Ноги не слушались. Он упал обратно на подушку.

– Ты обратила меня? – прошептал он.

– Нет. Ты не вампир. Ты не человек. Ты – нечто среднее. Не стареешь, не болеешь, но можешь пить кровь. И тебе не нужно спать. И ты можешь выходить на солнце. Ты – идеальный охотник. Идеальный раб.

– Я тебе не раб, – прорычал Маркус.

– Ты – мой, – спокойно ответила Лилия. – Я спасла тебе жизнь. Ты спас мне. Мы в расчёте. Но кровь – она помнит. Твоя кровь теперь бежит в моих жилах. И моя – в твоих. Мы – одно. Как сиамские близнецы, только на расстоянии.

Маркус закрыл глаза. Он чувствовал её – внутри себя. Тёплую, пульсирующую, как второй пульс. Он чувствовал её голод, её одиночество, её странную, исковерканную любовь к нему. И это была не магия. Это была правда.

– Я ненавижу тебя, – сказал он.

– А я люблю тебя, – ответила она. – Это хуже.

Она подошла к кровати, села на край. Погладила его по щеке – рукой, которая была холодной, как лёд, и тёплой от его крови одновременно.

– Падающая звезда, – сказала она. – Ты помнишь? Мы видели её в руинах церкви. Тогда я загадала желание. Хотела, чтобы ты был со мной. Навсегда.

– Звёзды не исполняют желания, – прохрипел Маркус.

– Исполняют. Но не так, как мы ждём. Ты хотел моей смерти. А получил жизнь. Я хотела твоей любви. А получила ненависть. Мы оба проиграли. Но мы вместе.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы холодные, сухие, но Маркус почувствовал, как в его груди что-то переворачивается. Это не была любовь. Но это и не была ненависть. Это было что-то третье, для чего в языке не было слова.

– Что теперь? – спросил он.

– Теперь мы будем охотиться, – сказала Лилия. – Вместе. Ты – моя сила. Я – твоя слабость. Мы будем убивать вампиров, которые обращают детей. Будем вырезать их логова. Будем пить их кровь, чтобы стать сильнее. А потом – когда не останется никого, кроме нас – ты убьёшь меня. И я буду благодарна.

– С чего ты взяла, что я не убью тебя сейчас?

– Потому что ты уже пытался, – она улыбнулась. – И не смог. Не сможешь и теперь. Мы связаны, Маркус. Как падающая звезда связана с небом. Она падает, но не исчезает. Она становится камнем. И лежит в земле тысячу лет. Так и мы. Будем лежать друг в друге, пока не истлеем.

Маркус ничего не ответил. Он закрыл глаза и почувствовал, как её кровь течёт по его венам – сладкая, тёмная, как чёрное молоко. И ему вдруг перестало хотеться вырвать её оттуда. Может, потому что она уже была частью его. Может, потому что он начинал понимать: любовь и ненависть – это одно и то же. Просто разные стороны одной монеты.

На улице снова упала звезда. Зелёная. Последняя в эту ночь. Маркус не загадал желание. Все его желания уже сбылись – но так, как он боялся.

– Чёрное молоко, – прошептал он.

– Что? – спросила Лилия.

– Так называется кровь вампира, которую смешивают с человеческой. Она чёрная, как смоль. Но на вкус – как молоко. Сладкое. И мертвое.

Она усмехнулась.

– Ты привыкнешь, – сказала она. – Мы привыкнем.

Они сидели в тишине. Руины церкви остались далеко позади. Впереди была охота. Кровь. Смерть. И странное, исковерканное чувство, которое они оба называли – но никто из них не знал, как правильно. Может, это была любовь. Может, проклятие.

Но падающая звезда уже упала. И ничего нельзя было изменить.

Глава 3. Глиняный бог

Сара проснулась от того, что кто-то жевал её палец. Не больно, скорее ласково, как щенок. Она открыла глаза. В полумраке мастерской горела одна свеча. Её сын Рауль сидел на корточках у кровати и держал в зубах её указательный палец. Глаза у него были мутные, белые — как у слепого, хотя он видел отлично. Кожа серо-зелёная, кое-где треснувшая, из трещин сочилась сукровица.

— Рауль, отпусти, — сказала Сара.

Он разжал челюсти. Палец был мокрый, но не прокущенный. Рауль никогда не кусал её по-настоящему. Он питался только мертвечиной — трупами с кладбища, падалью в лесу. Люди его боялись, но он не убивал живых. Сара знала это. И всё равно боялась. Не за себя — за него.

— Мам, — сказал Рауль голосом, похожим на скрип несмазанной петли. — У Хлои сегодня день рождения. Можно я подарю ей цветы?

Сара вздохнула. Хлоя — дочь мэра, семнадцать лет, красивая, с рыжими волосами и веснушками. Единственная в городе, кто не шарахался от Рауля. Она приходила в мастерскую, смотрела, как Сара лепит статуи из глины, смешанной с пеплом умерших. И ни разу не поморщилась. Даже когда Рауль обронил свой гниющий палец рядом с её туфелькой.

— Цветы — это хорошо, — сказала Сара. — Но ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты вышел днём?

Рауль опустил голову. В прошлый раз мальчишки забросали его камнями. Один камень попал в глаз — глаз лопнул, как виноградина, и вытек. Потом он вырос заново, но неделю Рауль сидел в подвале, и Сара вымывала гной тряпкой.

— Я выйду ночью, — сказал Рауль. — Когда стемнеет. И сорву на болоте белые цветы. Она любит белые.

Сара погладила его по голове. Кожа на затылке отслаивалась, как старая краска. Под ней была новая, розовая, но тоже неживая. Вурдалаки не умирают, не стареют, но их тела постоянно гниют и обновляются. Вечный круговорот плоти.

— Хорошо, — сказала она. — Только не попадайся стражникам.

Рауль улыбнулся. Улыбка была страшная — губы треснули, показались жёлтые зубы. Но Сара видела в этой улыбке своего малыша, которого родила двадцать два года назад. Который был таким тёплым, живым, пока не умер от лихорадки в три года. Она не смирилась с его смертью. Она пошла к ведьме, отдала всё золото, и ведьма вернула его. Но вернула неправильно. Он стал вурдалаком. Живым мертвецом, который ест плоть, чтобы не рассыпаться.

— Мам, — сказал Рауль. — Ты когда-нибудь пожалела, что оживила меня?

Сара не ответила. Она смотрела в окно, где над лесом падала звезда — зелёная, с длинным хвостом. Она загадала желание: «Хочу, чтобы мой сын стал человеком. Хотя бы на один день».

Звезда упала. И ничего не изменилось.

— Не жалею, — сказала она. — Никогда.

Рауль кивнул и уполз в подвал, где в углу лежала куча старых костей — его запас еды на неделю. Сара осталась одна. Она взяла глину. Смешала с пеплом умершего на прошлой неделе старьёвщика. Начала лепить новую статую — женщину с распростёртыми крыльями. Но руки не слушались. Потому что в голове крутилась одна мысль: «Как сделать Рауля нормальным?».

Она знала, что есть способ. Старый, забытый, почти мифический. Нужно вылепить новое тело из глины, смешанной с кровью девственницы. Затем перенести в него душу вурдалака. Старое тело сгниёт, новое — будет жить. Дышать. Любить. Становиться старше. Но для этого нужна девственница. И она должна добровольно отдать кровь. Иначе ритуал не сработает.

Сара думала о Хлое. О рыжих волосах, о веснушках, о том, как она смотрит на Рауля — не с отвращением, а с нежностью. Хлоя любит его. Сара видела это по глазам. И Хлоя — девственница. Мэр бережёт дочь, как хрустальную вазу.

Но как попросить её отдать кровь? Как объяснить, что Рауль умрёт во время ритуала — чтобы родиться заново? Как сказать, что это больно? Что глина будет жечь кожу, как огонь?

Сара не знала. Но она должна была попробовать.

На следующий день Хлоя пришла в мастерскую. Одна, без охраны — как всегда. Она принесла пирог с яблоками. Сказала, что это для Рауля.

— Он не ест яблоки, — сказала Сара. — И пироги. Вообще ничего, кроме...

— Я знаю, — перебила Хлоя. — Но он может просто понюхать. Или подержать в руках. Ему будет приятно.

Сара посмотрела на неё. Девочка была серьёзная, спокойная. Не истеричка, как другие. В её глазах горел ровный, тёплый огонь. Такой, который не гаснет даже рядом со смертью.

— Хлоя, — сказала Сара. — Я хочу задать тебе странный вопрос. Ты можешь отказаться. Никто не узнает.

— Задавай.

— Ты готова отдать свою кровь, чтобы спасти Рауля?

Хлоя не удивилась. Не побледнела. Только сжала губы и посмотрела в пол.

— Сколько? — спросила она.

— Много. Почти всю. Ты можешь умереть.

— А если не умру?

— Если ритуал пройдёт правильно, ты останешься жива. Но будешь слабой несколько месяцев. Возможно, не сможешь иметь детей. Это плата.

Хлоя молчала минуту. За окном снова падала звезда — зелёная, как первая. Сара не успела загадать желание. Хлоя загадала.

— Да, — сказала она. — Я согласна.

— Почему? — спросила Сара.

— Потому что я люблю его, — ответила Хлоя. — А любовь — это когда отдаёшь кровь и не ждёшь ничего взамен.

Они обнялись. Сара плакала — впервые за много лет. Хлоя гладила её по спине и говорила: «Всё будет хорошо, он станет человеком, мы поженимся, у нас будут дети». Она верила в это. Сара — нет. Но она не могла остановиться.

Ритуал назначили на следующее полнолуние. Три дня Сара месила глину, добавляла пепел десяти умерших — самых чистых, без греха. Лепила тело — молодого мужчину, двадцати двух лет, с руками, ногами, лицом. Она постаралась сделать его красивым — волевой подбородок, ясные глаза, губы, сложенные в лёгкую улыбку. Таким Рауль был бы, если бы не умер в три года. Таким он должен стать.

В ночь ритуала в мастерской горели чёрные свечи. Их воск был смешан с сажей, и пламя давало коптящий, почти невидимый свет. В центре стояло глиняное тело — уже высохшее, твёрдое, но не обожжённое. В грудной клетке было отверстие — туда нужно было влить кровь. Живую, тёплую, девственную.

Рауль лежал на старом столе. Сара дала ему настойку из мака — он уснул. Его тело гнило на глазах: кожа лопалась, из трещин текла жёлтая лимфа. Оставалось недолго. Через месяц он рассыплется в прах, если не подкрепится свежими трупами. А новых трупов не было — в городе эпидемия обошла стороной.

Хлоя разделась до рубашки. Сара сказала, что кровь должна быть чистой, без помех. Хлоя легла на алтарь — простой деревянный стол, на котором Сара обычно резала глину.

— Больно будет, — сказала Сара.

— Я знаю, — ответила Хлоя. — Делай.

Сара взяла нож — не серебряный, не стальной, а из кости. Кость вурдалака — его собственная, отломанная три года назад, когда Рауль упал с лестницы. Нож помнил хозяина.

Она разрезала Хлое вену на руке. Кровь брызнула в подставленную миску — тёмно-красная, почти чёрная в свете коптящих свечей. Хлоя закусила губу. Не закричала. Сара наполнила миску до половины и перелила кровь в отверстие у глиняного тела.

Глина зашевелилась. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Вспухла, как тесто. Из груди выросло ребро, из живота — мышцы. Глиняный человек начал оживать — прямо на глазах. Кожа темнела, становилась розоватой. Глаза открылись — мутные, потом прояснились. Синие. Как у Рауля, когда он был живым.

— Ещё, — прошептала Хлоя. — Давай ещё.

Сара перерезала вторую вену. Кровь полилась быстрее. Хлоя побледнела, губы стали синими. Но она не просила остановиться. Она смотрела на глиняного человека и улыбалась.

— Рауль, — прошептала она. — Ты такой красивый.

Глиняный человек сел. Он был выше Сары на две головы. Мышцы перекатывались под кожей, как у атлета. Он повернул голову к Хлое, открыл рот — и заговорил голосом, которого Сара никогда не слышала. Голосом без хрипоты, без скрипа. Чистым, как родник.

— Хлоя, — сказал он. — Я тебя помню.

Но что-то пошло не так.

Старое тело Рауля на столе дёрнулось. Оно не умерло. Оно тоже открыло глаза — мутные, белые. Оно село, свесив куски гнилой плоти.

— А как же я? — спросило оно голосом — старым, скрипучим. — Ты забыла про меня, мама?

Сара замерла. Она поняла, что ошиблась. Душа Рауля не перешла целиком в новое тело. Она раскололась — как переспелый орех. Одна половина осталась в старом теле, вурдалаке. Другая — вошла в глиняного человека.

— Теперь нас двое, — сказал старый Рауль, сползая со стола. — Один — монстр. Второй — человек. Но оба — я.

Глиняный человек встал, шагнул к нему. Протянул руку.

— Брат, — сказал он. — Мы можем жить вместе.

— Нет, — ответил старый Рауль. — Потому что она любит тебя. А я люблю её. И мы не можем делить одну любовь.

Он показал на Хлою — та лежала на алтаре, бледная, почти мёртвая. Кровь сочилась из разрезов, но медленнее — оставалась последняя капля.

— Ей нужен врач, — сказала Сара. — Рауль, оба Рауля, прекратите! Сначала спасите её!

Но было поздно. Хлоя закрыла глаза. Её сердце остановилось. Сара бросилась к ней, пыталась сделать искусственное дыхание, массаж сердца — ничего не помогало. Хлоя умерла. Отдала всю кровь, чтобы оживить мертвеца. И оживила — но не одного, а двух. И сама умерла.

Старый Рауль завыл. Вой был похож на звериный, протяжный, полный боли. Он упал на колени рядом с Хлоей, прижался щекой к её холодной руке.

— Зачем, — прошептал он. — Зачем ты это сделала? Я же чудовище. Я не стоил такой жертвы.

Новый Рауль стоял неподвижно. Его глиняное лицо не умело плакать — у него не было слёзных желёз. Но в глазах застыло такое страдание, что Сара не выдержала. Отвернулась.

— Надо её похоронить, — сказала она. — По-человечески. Священника позвать.

Старый Рауль встал. Его гниющие пальцы сжались в кулаки.

— Священник не придёт, — сказал он. — Он ненавидит вурдалаков. И меня, и его, — он кивнул на нового Рауля. — Мы для него исчадия ада. Он отпоёт Хлою, но нас прогонит.

— Тогда похороним сами, — сказал новый Рауль. — На болоте, у белых цветов. Она их любила.

Они несли гроб вдвоём — старый и новый, два Рауля, две половины одной души. Сара шла сзади с лопатой. Ночь была тёмная, но над лесом висела зелёная звезда — та самая, падающая. Она медленно ползла по небу, как будто искала место, куда упасть.

На болоте они вырыли могилу. Старый Рауль положил Хлою в землю, поправил ей волосы. Поцеловал в лоб. Новый Рауль бросил горсть земли на лицо — и тут же отдёрнул руку, как от ожога.

— Она была слишком хороша для нас, — сказал новый Рауль.

— Она была слишком жива, — ответил старый.

Они замолчали. Сара стояла у могилы, сжимая лопату. Она чувствовала себя виноватой — не перед Хлоей, перед Раулем. Она хотела сделать как лучше, а получила катастрофу. Два сына вместо одного. Два страдания вместо одного.

— Мам, — сказал старый Рауль. — Ты должна нас убить.

— Что? — прошептала Сара.

— Нас двоих. Убить. Потому что мы не должны существовать. Я — гниющее мясо. Он — глиняный истукан. Мы оба — ошибка. Убей нас, возьми нашу кровь, смешай с глиной и сделай одну статую. Одного человека. Настоящего.

— Я не могу, — сказала Сара. — Вы мои сыновья.

— Мы твоё проклятие, — сказал новый Рауль. — Ты оживила меня двадцать лет назад, потому что не могла отпустить. Теперь ты должна отпустить. Дважды.

Сара упала на колени. Она плакала — в голос, как ребёнок. Звезда упала за горизонт, и на болоте стало совсем темно. Только глаза двух Раулей светились — у старого мутно-белым, у нового — синим.

— Нет, — сказала она. — Я найду другой способ.

— Нет других способов, — ответил старый Рауль. — Хлоя умерла, чтобы мы поняли. Любовь — это жертва. Ты должна принести свою.

Он подошёл к ней, встал на колени рядом. Обнял — холодной, гниющей рукой. Новый Рауль подошёл с другой стороны, положил тёплую, почти живую ладонь ей на плечо.

— Мы любим тебя, мама, — сказали они хором. — Поэтому просим: отпусти.

Сара вытерла слёзы. Взяла лопату — не как орудие убийства, а как опору. Встала.

— Не могу, — сказала она. — Не просите.

Тогда старый Рауль выхватил у неё лопату и со всего маху ударил себя по голове. Череп раскололся, как гнилой орех. Оттуда потекла чёрная жижа, смешанная с осколками костей. Он упал лицом в могилу Хлои. Дёрнулся раз, другой — и замер.

— Нет! — закричала Сара.

Новый Рауль не двигался. Он смотрел на старого брата, на мать, на могилу Хлои. Его глиняное лицо треснуло — от подбородка до лба. Трещина была глубокая, почти до мозга.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

Он разбежался и прыгнул в могилу — прямо на тело старого брата. Глиняное тело врезалось в гнилую плоть — и они начали сливаться. Глина обволакивала кости, мясо прорастало сквозь трещины. Сара смотрела, как два тела становятся одним. Медленно, мучительно, с хрустом и чавканьем.

Через минуту в могиле лежал один человек. Молодой, красивый, с голубыми глазами. Он дышал. Он был живым. Настоящим. Человеком.

— Рауль? — прошептала Сара.

Он открыл глаза. Синие — как у того мальчика, который умер в три года. Но в глубине горел зелёный огонь — как у падающей звезды.

— Я не Рауль, — сказал он. — Я — то, что осталось. И я ненавижу тебя.

Сара отшатнулась.

— За что?

— Ты оживила меня, когда я должен был умереть. Ты сделала из меня монстра. Ты убила Хлою своей любовью. Ты — чудовище, мама. Хуже любого вурдалака.

Он встал из могилы. Голый, прекрасный, без единого изъяна. Только глаза горели злым, холодным огнём.

— Я ухожу, — сказал он. — Далеко. Туда, где никто не знает про глину и пепел. Я буду жить как человек. И каждый день проклинать тебя.

— Рауль... — Сара протянула руку.

Он оттолкнул её. Сильно — она упала в грязь.