Легенды лесных троп

— Не спится, — ответил Матвей, усаживаясь на лавку. Марфа примостилась рядом, положила на колени тетрадь.

— Бабушка, — начал Матвей, набравшись смелости, — расскажите что-нибудь. Про кузнецов. Про тех, кто мог ковать не просто железо, а... ну, настоящее.

Агафья подняла глаза. В свете лучины они блеснули — то ли жёлтым, то ли зелёным, как у старого леса.

— Настоящее, говоришь? — переспросила она. — А что, по-твоему, настоящее?

— Ну, такое, чтобы. чтобы не просто вещь, а... с силой.

— А ты откуда знаешь про такое? — прищурилась Агафья. — Кузьма рассказал?

— Отец, — признался Матвей. — Он сказал, что Кузьма после удара молний собирает остатки и куёт из них всякое.

— Ах, Семён, — покачала головой Агафья. — Язык без костей. Ладно, садитесь. Слушайте.

Она отложила травы, сложила руки на столе. Лучина дрогнула, и тени на стенах замерли, будто тоже приготовились слушать.

— В глубокой древности, — начала Агафья голосом, который вдруг стал глубже, древнее, — за Каменным Поясом, в недрах великих гор, жил народ. Не люди, не духи, а дивьи люди. Так их прозвали за то, что диво они творили — небывалое, невиданное, сказочное.

Жили они в горах. Не на горах, а внутри. Вход в их жилища был скрыт от глаз — узкая расселина, заваленная камнями, или пещера, за которой открывались хрустальные залы. А если не знать, где искать, можно было сто лет пройти мимо и не заметить.

Города их были высечены в скалах. Не из дерева, не из глины, а из самого камня — прочного, тёплого, живого. Улицы уходили вглубь, и над ними не было неба, только свод из кварца и слюды, в котором мерцали огни — не свечи и не лучины, а камни-самоцветы, что светились сами по себе.

Шли годы, столетия, тысячелетия. Дивьи люди не знали ни войн, ни голода, ибо горы кормили их рудой, а реки — рыбой. Но главным их богатством было не золото и не серебро, а мастерство. Они умели ковать такое железо, что даже боги заглядывались на их работу.

— А как они выглядели, бабушка? — спросила Марфа, не отрывая пера от бумаги.

— А по-разному, — ответила Агафья. — Не было у них одного облика. Кто из меди с серебром дружил — тот был светловолосым и светлоглазым. Кто с железом работал — тот темнел лицом и руками, будто сама копоть въедалась в кожу. Кто с золотом — тот становился похож на самого Сварога, лучезарный, светлый.

Но было в них одно общее — глаза. Глаза у дивьих людей были не как у нас. В них горел огонь — не отражённый, а собственный, глубинный, как расплавленный металл. Кто в такие глаза посмотрит, тот сразу поймёт: перед ним не простой человек. Мастер.

Роста они были невысокого, но широкие в плечах. Руки — до колен, с узловатыми пальцами, на которых не зарастали мозоли. Ноги — крепкие, короткие, чтобы удобно было по каменным лестницам ходить. Бороды носили длинные, заплетённые в косы, а в косы вплетали металлические нити — серебряные, золотые, медные. У кого больше нитей, тот мастер знатнее.

Одевались просто: кожаные фартуки, рубахи из грубого льна, сапоги с железными носами, чтобы камни не бояться. И всегда при себе — молот. Не для битвы, а для работы.

Маленький, ручной, с которым они не расставались ни в кузнице, ни дома, ни даже в гостях. Говорили, что пока молот при тебе — ты мастер. Потеряешь молот — потеряешь дар.

Жили они кланами — по виду металла, с которым работали. Клан Медников, клан Серебряников, клан Железников. А над ними — Совет Старейшин, куда входили самые уважаемые мастера, те, кто работал с громовым железом.

— А что это за железо? — спросил Матвей.

— А вот про него — отдельный сказ, — ответила Агафья. — Долгий. На сегодня хватит.

— Бабушка, ну пожалуйста! — взмолились дети.

— Ну что с вами делать, — усмехнулась Агафья. — Ладно. Слушайте дальше. Но завтра уже не просите.

Она перевела дух, подбросила в лучину щепку, и та вспыхнула ярче.

И Марфа, и Матвей затаили дыхание.

Агафья помолчала, собираясь с мыслями. Лучина тихонько потрескивала, отбрасывая на стены пляшущие тени связок трав. Марфа замерла с пером наготове, Матвей подался вперёд, боясь пропустить хоть слово.

— Громовое железо, — начала старуха, и голос её стал глуше, будто из-под земли доносился, — это не то, что в земле лежит. Не руда, не самородок. Оно рождается в грозу.

— Как? — выдохнул Матвей.

— А вот так, — Агафья подняла палец. — Ударит молния в песок, в камень, в глину — и оплавляет их в одно целое. Сплав небесного огня с земной плотью. И остаётся на том месте кусок стекла, металла, камня — всего вместе. Чёрный, с синими прожилками, как синяк после удара. Дивьи люди называли его громовик.

Марфа быстро записывала, перо скрипело по бумаге.

— А как же его добывают? — спросила она.

— А никак, — усмехнулась Агафья. — Ждут. Дивьи люди знали, когда быть грозе. Выходили в поле, в горы, и смотрели. И когда молния била, они шли на то место — не боялись, не прятались. Собирали оплавленные камни в мешки из бычьей кожи и уносили в кузницы.

— А сами они не боялись, что молния в них попадёт? — спросил Матвей.

— Не боялись, — ответила Агафья. — Потому что верили: гроза — это кузница небесная. Перун куёт в ней свои стрелы, а они, дивьи люди, лишь подмастерья. Кто боится огня, тот не кузнец.

Она перевела дух.

— А дальше начиналось самое тайное. То, что от отца к сыну передавалось, от матери к дочери. То, что нельзя было записывать и пересказывать чужим.

— А мы чужие? — тихо спросила Марфа.

Агафья посмотрела на неё долгим, тёмным взглядом.

— Вы — нет, — сказала она. — Вы свои. Но слушайте и запоминайте.

— Громовик — он неподатливый. Обычным молотом его не взять. Дивьи люди ковали его в ночь перед грозой, когда небо ещё тихое, но воздух уже звенит. В кузнице не должно быть ни одного лишнего звука. Ни слова, ни вздоха, ни скрипа. Только молот и наковальня.

— А наковальня у них была особая, — добавила старуха, прищурившись. — Из метеоритного железа. Того, что с неба упало. Говорят, Сварог сам подарил её первому кузнецу.

— И как они ковали? — спросил Матвей.

— А так, что каждый удар должен был попадать в одно и то же место. Тысяча ударов, десять тысяч — пока громовик не начинал светиться. Сначала тускло, потом ярче. А когда он загорался синим огнём — значит, готов. Тогда мастер брал его клещами, опускал в родниковую воду и шептал заклинание.

— Заклинание? — переспросила Марфа.

— Не заклинание даже, а имя, — тихо сказала Агафья. — Имя того, для кого куётся оружие. Или того, кому оно достанется. Потому что громовое железо — оно живое. Оно должно знать, чью руку будет греть. Иначе не примет.

— А свойства? — спросил Матвей. — Что оно может?

Агафья усмехнулась.

— Спросил, как отрубил, — сказала она. — Ну слушай.

— Громовое оружие не тупится. Совсем. Хоть десять лет руби, хоть сто — лезвие остаётся острым, как в первый день. И не ржавеет, даже в болоте, даже в солёной воде.

— Светится в темноте. Тускло, синим светом — как молния, что в нём застыла. И если рядом нечисть — начинает гудеть. Тихо так, едва слышно. А человек этого гула не слышит, только рукой чувствует — вибрацию.

— И ранит не только тело, — добавила она, понизив голос. — А самую суть. Тварей навьих, что обычным железом не берёшь, громовое сечёт, как масло. И не воскреснут они после такого удара.

Навсегда уйдут в небытие.

Марфа выдохнула, не заметив, что задержала дыхание. Матвей сидел не шевелясь.

— Называли таких кузнецов Громовыми, — продолжала Агафья. — Это была высшая степень мастерства. Не каждый мог её достичь, даже из дивьих людей. Ибо мало уметь ковать — нужно, чтобы металл тебя признал. А для этого следовало пройти испытания Хозяйки Медной горы.

— Кто она? — спросила Марфа. — Богиня?

— Не богиня, — ответила старуха. — И не человек. Она — сама гора. Та, что помнит, как Сварог ковал землю. Она древнее любого бога, что сейчас на небесах сидят. И справедливее. И суровее.

Матвей подался вперёд.

— Живёт Хозяйка в самой глубине Каменного Пояса, там, где даже дивьи люди не ходили. Дворец у неё из хрусталя и малахита, стены самоцветами выложены, а под ногами — не камень, а расплавленная медь, что течёт, как вода. И никто не может войти туда без её зова. И никто не может выйти, если она не захочет.

— А как она выглядит? — спросил Матвей.

— А по-разному, — усмехнулась Агафья. — Может явиться старой нищенкой в лохмотьях, чтобы проверить, не пройдёшь ли мимо, не обернёшься. Может прийти красавицей — волосы — змеи, глаза — изумруды, платье — медная чешуя. Может стать каменной глыбой, из которой торчат жилы руды, и говорить голосом, от которого земля дрожит.

— И что же она делала с кузнецами? — спросила Марфа.

— Испытывала, — ответила Агафья. — Не каждого, конечно. Только тех, в ком видела искру. Только тех, кто мог стать Громовым.

Мир помнит одного такого громового кузнеца. Имя ему было Святогор. Не тот великан, что в былинах поётся, а простой кузнец из клана медных мастеров. Жил он в небольшом селении у подножия Каменного Пояса, где горы уже не вздымались к небу, а плавно переходили в холмы, поросшие сосной и берёзой.

— А почему Святогор? — спросил Матвей. — Это же имя богатыря.

— Потому что сила в нём была не богатырская, а кузнецкая, — ответила Агафья. — Не мышцы, а руки. И дар, который он получил от предков, был так велик, что его прозвали в честь древнего великана.

Был Святогор невысок ростом, но широк в плечах, как и все дивьи люди. Руки его, вечно в копоти и мелких ожогах, помнили тепло десятков тысяч ударов. Бороду он носил длинную, заплетённую в тугую косу, и вплетал в неё медную нить — знак своего клана. Глаза его были цвета расплавленной меди — жёлтые, с красными искрами, и глядели они на мир спокойно, без хитрости и без страха.

Быт его был прост до суровости. Жил он в избе, рубленной из вековых лиственниц, у самой кромки леса. Рядом стояла кузница — невеликая, но крепкая, сложенная из дикого камня и обмазанная глиной. Крышу покрывала медная чешуя, которая на солнце горела, как живой огонь. Внутри всегда пахло гарью, металлом и чем-то сладковатым — смолой, которой Святогор пропитывал древесный уголь.

Ел он просто: кашу из чугунка, хлеб, испечённый в русской печи, и запивал всё родниковой водой, которую носил из ближнего оврага. Не пил хмельного, не гнушался, но и не искал. Говорил: «Хмель расслабляет руку. А рука у кузнеца должна быть твёрдой».

Спал на деревянной лавке, укрывшись овчиной, и просыпался затемно, чтобы успеть разжечь горн до первых петухов. Жены у него не было. «Кузница — моя жена, молот — мой сын, наковальня — моя дочь», — усмехался он, когда его спрашивали о семье.

И вот однажды, в канун летнего солнцестояния, когда кузница гудела от жара, а за окном сгущались синие сумерки, на пороге появилась Она.

— Ты ли Святогор? — спросила незнакомка.

Он поднял глаза от наковальни. Перед ним стояла старуха. В лохмотьях, с клюкой, лицо в морщинах, как печёное яблоко.

— Я, — ответил он. — Чего тебе, бабушка?

— Пусти переночевать, — сказала старуха. — Устала я, замёрзла. А до дома далеко.

Святогор не задумался ни на миг. Помог ей взобраться на крыльцо, усадил на лавку, укрыл своим тулупом. Поставил перед ней миску горячей каши, налил кружку молока. Старуха ела медленно, чавкала, хлеб крошила на стол, но он не сказал ни слова.

— А что же ты не спрашиваешь, кто я? — спросила она, отодвигая пустую миску.

— Какая разница? — пожал плечами Святогор. — Ты устала, ты голодна.

Остальное не моё дело.

Старуха усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то древнее, нечеловеческое.

— Добрый ты, — сказала она. — А доброту мои сестры не любят. Они хитрых ищут, чтобы наказать. А я ищу добрых, чтобы наградить.

И тут же на глазах у Святослава старуха преобразилась. Лохмотья стали парчой, клюка — золотым посохом, морщины разгладились, и перед ним стояла уже не нищенка, а Хозяйка Медной горы — прекрасная, как летняя заря, и страшная, как горный обвал.

— Я пришла испытать тебя, кузнец, — сказала она. — И первое испытание ты прошёл.

— Какое? — удивился Святогор.

— А то, что не прогнал старуху. Не пожалел для неё тепла и хлеба. Силу и терпение я проверяю позже. А сначала я проверяю сердце. И твоё сердце, кузнец, чисто.

Она шагнула в кузницу, и своды осветились её светом. Святогор опустился на колени, но Хозяйка подняла его.

— Не надо, — сказала она. — Ты мастер. Мастера не кланяются никому, кроме своего дела. А теперь — слушай меня.

Она провела рукой по горну, и тот вспыхнул синим пламенем.

— Завтра, — сказала она, — я приду снова. И ты выкуешь мне подкову. Лёгкую, как пёрышко, и прочную, как скала. А послезавтра — клинок. Самый дорогой, какой сможешь. А на третий день... на третий день я предложу тебе уйти со мной в гору. И ты выберешь. Но помни: от твоего выбора зависит не только твоя судьба.

— А чья же? — спросил Святогор.

— Всех, кто после тебя придёт в этот мир, — ответила Хозяйка.

И исчезла, растворилась в сумерках, оставив после себя только запах озона и горячей меди.

Святогор долго стоял в опустевшей кузнице, глядя на синее пламя, которое горело ровно, не требуя угля.

— Ну что ж, — сказал он тихо. — Завтра так завтра.

И принялся за работу.

На следующее утро Святогор встал затемно. Не потому, что не спал — спал он крепко, как медведь в берлоге, — а потому, что чуял: день будет необычным.

Он разжёг горн, и синее пламя, оставшееся с вечера, благодарно лизнуло угли. В кузнице стало жарко, уютно, будто сама Хозяйка присела на пороге и смотрела.

Святогор взял кусок самой лучшей меди — не той, что с примесями, а чистой, красной, как утренняя заря. Положил её на наковальню, поднял молот и ударил.

Первое испытание. Подкова

Ковал он долго. Не торопясь, не суетясь. Каждый удар ложился точно в то место, куда надо. Медь стонала, но не сопротивлялась — она будто сама тянулась к молоту, просила форму.

К полудню подкова была готова. Легкая, как пёрышко, и прочная, как скала. Святогор подул на неё, обжёг пальцы, но не отнял.

— Хороша, — сказал он сам себе. — Хозяйке понравится.

В полдень она явилась. Уже не старухой, а девой — в платье из медной чешуи, с венцом из малахита на голове.

— Показывай, — сказала она.

Святогор протянул подкову. Она взяла её, подбросила на ладони, поднесла к свету.

— Лёгкая, — сказала она. — А прочная?

— Прочная, — кивнул кузнец.

Хозяйка вышла из кузницы, подозвала невидимого коня. Тот заржал так, что заложило уши. Она подковала его сама — ловко, будто всю жизнь этим занималась. Конь ударил копытом о камень, высек искру. Подкова не согнулась, не треснула.

— Хороша, — повторила Хозяйка. — Принимаю. Жди завтра.

И исчезла.

Второе испытание. Клинок

Ночью Святогор не спал. Думал. Что значит — «самый дорогой клинок»? Дорогой по цене? Или по сердцу?

К утру он решил.

Достал из тайника кусок громового железа — тот самый, что хранил для особого случая. Положил на наковальню, раздул горн до белого каления.

И начал ковать.

Не так, как вчера — спокойно и размеренно. А будто сама жизнь вкладывалась в каждый удар. Он не считал удары, не смотрел на время, не чувствовал ни голода, ни жажды. Только металл, только огонь, только молот.

К вечеру следующего дня клинок был готов. Не украшенный самоцветами, не покрытый узорами из лунного серебра. Простой, тёмный, с едва заметными синими прожилками — как сама память о грозе.

Хозяйка явилась на закате. Взяла клинок, повертела в руках, поднесла к глазам.

— Что же ты его не украсил? — спросила она. — Другие мастера золотом покрывают, серебром инкрустируют. А ты?

— Красота не в украшениях, — ответил Святогор.

— Красота в том, для чего вещь сделана. Этот клинок не для парада. Он для дела.

Хозяйка усмехнулась. Полоснула лезвием по воздуху, и воздух зазвенел, будто струна. Потом по камню — камень раскололся пополам. Потом по железной полосе — та упала, перерубленная надвое.

— Хорош, — сказала она. — Принимаю. Завтра — последнее испытание.

Третье испытание. Выбор

На третий день Святогор не ковал. Сидел на крыльце, смотрел на горы. Знал, что Хозяйка придёт с предложением, от которого трудно отказаться.

Она пришла утром. Уже не старухой и не девой — а царицей. В короне из самоцветов, в мантии из медной парчи, с посохом из цельного малахита.

— Ну, кузнец, — сказала она. — Выбирай. Пойдёшь со мной в гору? Станешь моим мужем, моим слугой, моим помощником. Будешь жить в роскоши, не знать ни старости, ни болезней. Твоя кузница будет из чистого золота, а молот — из звёздного железа. Все секреты гор откроются тебе. И вечность. Вечность, чтобы ковать и совершенствоваться.

Святогор долго молчал. Потом поднял на неё глаза — спокойные, без страха, без зависти.

— Спасибо за честь, Хозяйка, — сказал он. — Но я останусь здесь.

— Почему? — спросила она.

— Потому что моё место в кузнице, среди людей. Потому что не я один нуждаюсь в ремесле. Мои внуки, правнуки, их дети — все они будут брать в руки молот. И если я уйду с тобой, кто их научит?

Хозяйка помолчала. В глазах её блеснуло что-то — то ли гнев, то ли уважение.

— Ты знаешь, от чего отказываешься? — спросила она.

— Знаю, — ответил Святогор. — Но есть вещи дороже вечности.

— Какие же?

— Долг, — сказал кузнец. — Любовь. Память.

Хозяйка долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Ты достоин, — сказала она. — Бери громовое железо. Куй для своих внуков. Учи их. А я... я буду наблюдать. И когда придёт время, я приду снова. Не к тебе — к твоим потомкам.

Она развернулась и пошла к горам. Но на полпути остановилась.

— Святогор, — позвала она.

— Что?

— Тот клинок, что ты сковал... как ты его назовёшь?

— Не называл ещё, — признался кузнец. — Может, судьба назовёт. Может, тот, кому он достанется.

Хозяйка усмехнулась и исчезла.

И ковал Святогор для своих внуков, а внуки — для своих внуков. Так шли года и столетия. Клинок, выкованный когда-то для Хозяйки, переходил из рук в руки, от отца к сыну, от матери к дочери. Его не продавали и не дарили — он сам выбирал, кому лечь в ладонь.

— И сейчас куют? — спросил Матвей.

— Сейчас? — Агафья вздохнула, и этот вздох был долгим, как горная тропа. — Сейчас, говорят, в горах ничего не осталось. Сгинули дивьи люди. Исчезли, будто их и не было.

— Как сгинули? — выдохнула Марфа, откладывая перо.

— А так, — старуха прищурилась, глядя куда-то в угол, где тени плясали на стенах. — Сгубила их не чужая сила, не война с тёмными, не голод и не мор. Сгубила их собственная алчность и гордыня.

Долго жили дивьи люди в ладу с горами. Но чем больше они узнавали секретов, тем сильнее становилась их гордость. Каждый мастер считал себя лучше других. Каждый клан тянул одеяло на себя. Медники говорили, что их металл самый благородный. Железники — что самый прочный. Серебряники — что самый чистый. Золотари — что самый ценный.

И забыли они заветы предков: что не в металле дело, а в руках. Не в богатстве, а в чистоте сердца.

— И что же случилось? — спросил Матвей.

— А то и случилось, — Агафья понизила голос, — что перестали они делиться знаниями. Перестали помогать друг другу. Каждый прятал свои секреты, как вор прячет награбное. Мастера перестали брать учеников, боясь, что те превзойдут учителей. Отцы недоговаривали сыновьям, чтобы те не стали сильнее. И пошла меж ними вражда, и началась война кланов.

— Война? — испуганно переспросила Марфа.

— Самая страшная, — кивнула Агафья. — Не мечами и копьями воевали — умением. Кто лучше сковал, кто хитрее придумал, кто больше руды добыл. Но умение, помноженное на злобу, становится проклятием. Их кузницы гудели день и ночь, но в тех кузницах уже не было жизни. Была только гордыня.

И тогда Хозяйка Медной горы явилась в последний раз. Не к одному — ко всем. Собрала старейшин на высокой скале и сказала:

— Вы недостойны моего дара. Вы забыли, что металл — это не золото и серебро, а жизнь. Вы забыли, что кузнец — не бог, а слуга. Прощайте.

Она взмахнула рукой — и руды в горах превратились в простой камень. Громовое железо перестало рождаться. А те, кто не утратил чистоты, — кто помнил заветы предков, кто не участвовал в распрях, — те услышали зов Хозяйки.

— И что они сделали? — спросил Матвей.

— Они ушли, — просто ответила Агафья. — В глубину скал, во владения Хозяйки. Там они куют оружие для неё и ждут часа, когда мир снова будет нуждаться в их даре. Говорят, они до сих пор там — в хрустальных залах, при свете самоцветов. Не стареют, не умирают, но и не живут. Просто ждут.

— А те, кто остался? — спросила Марфа.

— А те, кто остался, — голос Агафьи стал тише, — были наказаны Хозяйкой. Она превратила их в камни. До сих пор в горах можно найти скалы, похожие на людей — замёрзших кузнецов с молотами в руках. И если подойти близко, можно услышать, как внутри них звенит металл. Это их души до сих пор пытаются ковать.

— Навсегда? — прошептал Матвей.

— Навсегда, — кивнула Агафья. — Пока кто-нибудь не придёт и не вспомнит о них. Но кто сейчас помнит о дивьих людях? Легенды живут, а людей нет.

Она помолчала. Лучина догорела почти до конца, и тени на стенах замерли.

— Так сгинул народ. Не от меча и не от стрелы, а от собственной гордыни. И теперь только легенды напоминают о том, что когда-то в горах жили мастера, которые ковали для богов.

— А Кузьма? — тихо спросил Матвей. — Он из них?

Агафья посмотрела на него долгим, тёмным взглядом.

— Кузьма, — сказала она, — это ветвь того самого Святогора, что не ушёл в гору и не стал камнем. Он помнит. Но говорить об этом не любит. И если ты придёшь к нему завтра, не спрашивай про легенды. Спроси про молот. Он тебе сам всё расскажет, если сочтёт нужным.

Матвей кивнул. Встал, потянул Марфу за руку.

— Спокойной ночи, бабушка, — сказали они хором.

— Спокойной ночи, — ответила Агафья. — И помните: не в металле сила, а в том, кто его куёт.

Легенда 3

Мать Земля и её дети.

Утро было тихим, росным, пахнущим мятой и нагретой листвой. Марья разбудила Марфу затемно, когда за окном ещё только серело, а петухи перекликались на всю деревню.

— Вставай, доченька, — сказала она, касаясь плеча дочери. — Сегодня особенный день. Пойдём в лес, я покажу тебе то, что знала моя мать, а ей — её мать. Это знание древнее, и передаётся оно от женщины к женщине.

Марфа села на лавке, протирая глаза. За окном уже суетился Матвей, собираясь к Кузьме, но её ждало другое — тихое, тайное, женское.

Они вышли из дома, когда солнце только начинало подниматься над лесом. Марья несла берестяную корзину и льняной мешочек. Марфа — свою тетрадку, в которую теперь записывала не только Агафьины сказки, но и всё, чему учила мать.

Лес встретил их влажной прохладой. Роса тяжело лежала на траве, на листьях, на паутине, которая тянулась между ветвями, как серебряные нити.

— Смотри, — Марья остановилась у первой полянки. — Земля сегодня отдыхает. Ещё недавно был Симонов день, Именины Земли. В этот день, говорят, грех пахать и боронить — земля-именинница, ей нужен покой. Зато самое время собирать травы. На Симона Зилота зелье у болота собирают.

Она опустилась на корточки, провела рукой по траве.

— Раньше, до крещения Руси, наши предки почитали Мать Сыру Землю как божество. Не идола ей ставили, не храмы строили — она и так всегда под ногами, всегда рядом. Ей кланялись, с неё клятву брали. В спорах о земле человек клал себе на голову кусок дёрна и шёл по меже — считалось, что если он обманывает, земля его раздавит.

Марфа слушала, раскрыв рот.

— А если человек уезжал далеко, он брал с собой горсть родной земли. Заворачивал в чистый платок или в ладанку и хранил как святыню. Эта земля защищала в чужой стороне и напоминала о доме.

Она протянула Марфе маленький холщовый мешочек.

— Вот, держи. Здесь земля с нашего двора. Всегда носи с собой, когда уходишь далеко. Она — твоя память и твоя защита.

Марфа взяла мешочек, прижала к груди.

— А как же травы, мама? Почему их собирают именно сейчас?

— Потому что земля наделяет их силой, — ответила Марья. — В Симонов день, на Именины Земли, травы обретают особую чудодейственную силу. Но и в другие дни их можно собирать, если знаешь правила.

Она подошла к кусту зверобоя с яркими жёлтыми цветами.

— Вот это зверобой. Он от девяноста девяти болезней помогает. И дом защищает — если повесить пучок над дверью, злые люди не страшны. А собранный на Ивана Купалу он особенно силён.

Марфа осторожно коснулась жёлтых лепестков.

— Его собирают, когда солнце уже высоко, до полудня. Пока день прибывает, чтобы и сила прибывала. Срывай только те цветы, которые полностью раскрылись, и не вырывай с корнем — земля должна иметь шанс восстановиться.