Кибер-Костоправы

— Давай проверим, — внезапно сказал Зак, и его губы растянулись в холодной усмешке. — Давай проверим, чей метод лучше. Прямо сейчас. При всех.

Он обернулся и махнул рукой. Двое из его свиты выволокли из темноты небольшого падальщика — такого же, как Бублик, но раза в полтора меньше, совсем молодого, судя по размерам. Его задняя лапа была раздроблена — кость торчала наружу, и кровь смешивалась с гидравлической жидкостью, образуя на полу липкую тёмную лужу.

— Перелом, — констатировал Зак. — Открытый, осколочный. Лапа не восстановится. Мой метод: ампутация и протез. Твой метод?

Анна подошла к падальщику, присела на корточки, осмотрела рану. Молодой зверь скулил — не электронными помехами, как Бублик, а самым обычным, живым, щенячьим скулежом, от которого у Маши, наблюдающей за сценой от «Газели», сжалось сердце.

— Кость цела, — сказала Анна, выпрямляясь. — Трещина без смещения. Осколки поверхностные. Если зафиксировать конечность и дать покой — срастётся за месяц. Ампутация не нужна.

— Зафиксировать? — Зак расхохотался. — Чем? У нас нет гипса. У нас нет полимерных бинтов. У нас есть только металл!

Анна повернулась к своей команде. Вера уже стояла рядом, положив руку на плазменный резак. Маша и Паша подошли ближе. Валера, услышав шум, выбрался из-под «Газели», где он возился с карданом.

— Валера, — сказала Анна, — у нас в машине был аварийный набор. Там был баллончик монтажной пены.

— Был, — подтвердил Валера. — Я его вчера видел. Он, правда, помятый, но вроде целый.

— Тащи. И найди кусок пластиковой трубы. Или чего-то похожего.

— Трубу нашёл, — сказал Валера через минуту, возвращаясь с баллончиком монтажной пены в одной руке и обрезком пластиковой водопроводной трубы непонятного происхождения в другой. — Тут этого добра навалом. Местные, похоже, водопровод когда-то прокладывали, да бросили.

Анна взяла трубу, осмотрела, примерила к лапе падальщика — длина подходила идеально.

— Маша, бинты. Вера — свет. Паша — держи зверя за голову, он молодой, может испугаться. Валера — пену.

Операция началась. Анна вправила кость — короткое, точное движение, которое она делала тысячи раз, — и зафиксировала её трубой, надрезанной вдоль и раскрытой, как лубок. Потом она велела Валере заполнить пространство между трубой и лапой монтажной пеной, которая расширилась, застыла и превратилась в плотный, упругий фиксатор, держащий кость не хуже гипса. Сверху всё это было замотано бинтами — жёстко, туго, так, чтобы зверь не мог сдвинуть фиксатор при ходьбе.

— Готово, — сказала Анна, отступая. — Паша, отпускай.

Паша отпустил голову падальщика. Зверь полежал секунду, приходя в себя, потом осторожно, медленно поднялся на три здоровые лапы. Четвёртая, зафиксированная, висела в воздухе, но он тут же приспособился, перенёс вес на здоровые конечности и, ковыляя, сделал шаг. Ещё шаг. Ещё. Потом он повернул голову к Анне и тихо, благодарно тявкнул — звук, который не спутаешь ни с чем.

Толпа, собравшаяся за время операции, взорвалась криками. Отверженные хлопали в ладоши, свистели, смеялись, и их лица светились той самой надеждой, которую Анна видела вчера, но теперь эта надежда окрепла, стала уверенностью. Они увидели чудо своими глазами, и чудо было сделано не магией, не жертвоприношением духам машин, а обычной монтажной пеной, пластиковой трубой и руками хирурга.

Зак стоял белый как полотно. Его механические руки дрожали — то ли от ярости, то ли от унижения.

— Это… — начал он, но Кир, выступивший из толпы, перебил его.

— Ты останешься при своём звании, Зак, — сказал старик твёрдо. — Ты умеешь менять детали, и это тоже нужно. Но эти люди — теперь наши лекари. Кибер-Костоправы. Признай их или уходи.

— Я запомню это, — прошипел Зак, глядя не на Кира, а на Анну. — Я запомню.

Он развернулся и ушёл в темноту, и его свита, поколебавшись мгновение, последовала за ним — но не так быстро, как могла бы. Один из них, самый молодой, задержался, бросил взгляд на Анну, потом на зафиксированную лапу падальщика и тихо сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А ведь правда лучше…

И скрылся в темноте вслед за своим предводителем.

4. Болезнь

Три дня прошли относительно спокойно. Команда работала: Анна и Маша вели приём, Вера охраняла и помогала Валере с ремонтом «Газели», Паша совершенствовал своё устройство — теперь его браслет мог считывать телеметрию с имплантов на расстоянии до двухсот метров, и он составлял карту «больных точек» поселения, отмечая тех, кому требовалась срочная помощь.

Бублик окончательно оправился и теперь выполнял роль то ли охранника, то ли талисмана, то ли передвижного обогревателя — его металлические бока грелись от работы гидравлики, и Гектор, тоже пошедший на поправку, почти не отходил от него, предпочитая спать, привалившись к тёплому боку киборга-мутанта.

— Они подружились, — заметила Маша, глядя на эту картину. — Пёс и киборг. В жизни бы не поверила.

— В новой жизни верь всему, — отозвалась Вера, которая сидела рядом и чистила свой плазменный резак, разбирая и собирая его с той машинальной сноровкой, какая бывает только у людей, привыкших к оружию. — Особенно тому, что кажется невозможным.

Вечером третьего дня в лагерь прибежала женщина. Анна сразу узнала её — это была та самая пациентка с механической рукой, которой Маша показывала упражнения. Сейчас её лицо было искажено ужасом, и она задыхалась от быстрого бега.

— Муж! — выкрикнула она, хватая Анну за руку. — Мой муж! Ему плохо! Очень плохо! Жар, бред, он весь горит!

Анна и Маша переглянулись и, не сговариваясь, схватили свои инструменты.

— Вера, остаёшься за старшую, — бросила Анна на ходу. — Если что-то случится — жги и беги.

— Я не бегаю, — ответила Вера спокойно. — Я наступаю. Идите.

Женщина привела их в дальний конец поселения, к одной из пещерок, вырезанных в камне. Внутри было темно, жарко и влажно — воздух спёрся до такого состояния, что дышать было почти невозможно. На куче тряпья, заменявшей постель, лежал мужчина лет тридцати пяти, и его тело содрогалось в судорогах. Кожа была горячей наощупь, лимфоузлы на шее вздулись до размеров перепелиных яиц, а импланты — грубые, кустарные, врезанные прямо в плоть — светились и перегревались, издавая тихое, опасное гудение.

Анна опустилась на колени рядом с больным и начала осмотр. Пульс частый, нитевидный, около ста тридцати ударов в минуту. Давление низкое. Температура — под сорок. Дыхание хриплое, с влажными хрипами в нижних долях лёгких. Но самое страшное было не это. Самое страшное было там, где механическая печень — грубый, самодельный имплант — соединялась с живой тканью. Место соединения воспалилось, загноилось, и гной, смешиваясь с фильтратом импланта, разносился по всему организму.

— Сепсис, — сказала Анна. — Заражение крови. Инфекция пошла через интерфейс «имплант-тело». Механическая печень не чистит кровь — она гонит токсины обратно в организм. Это как если бы у тебя в теле работал маленький завод по производству яда.

— Мы можем помочь? — спросила Маша, хотя по её глазам было видно: она уже знает, что ответ будет страшным.

— Нужны антибиотики широкого спектра, — сказала Анна, не отрываясь от осмотра. — Цефалоспорины третьего поколения, как минимум. Или карбапенемы. Или ванкомицин, если это стафилококк. Что у нас есть?

Маша открыла сумку с медикаментами — ту, что уцелела при падении, — и начала перебирать ампулы. Её пальцы двигались быстро, но с каждым движением её лицо мрачнело всё больше.

— Физраствор есть. Глюкоза. Адреналин. Атропин. Преднизолон — две ампулы. Антибиотиков нет, Ань. Ни одной ампулы. Всё разбилось при падении.

Анна закрыла глаза. Всего на секунду — но этого было достаточно, чтобы Маша поняла: их главный хирург сейчас прокручивает в голове варианты, и ни один из них не хорош.

— Тогда будем вскрывать, — сказала Анна, открывая глаза. — Механически. Я войду в интерфейс, удалю гной, промою полость физраствором и иссеку некротизированные ткани. Это не заменит антибиотики, но уберёт очаг инфекции. Организм сильный — если мы уберём источник заразы, он, возможно, справится сам.

— А анестезия? — спросила Маша.

— Нет анестезии. У нас был запас кетамина, но он тоже разбился. Остался только местный новокаин, и того — две ампулы.

— Это будет очень больно.

— Знаю, — сказала Анна и повернулась к женщине, которая стояла у входа, заламывая руки. — Ваш муж умирает. Я могу попробовать его спасти, но операция будет очень болезненной. Он может не пережить боль. Или может пережить и выжить. Выбор за вами.

Женщина посмотрела на своего мужа — на его искажённое судорогой лицо, на его перегретые импланты, на его вздувшиеся лимфоузлы, — и сказала то, что Анна ожидала услышать, но от этого не менее страшное:

— Режьте. Если он умрёт — значит, такова воля машин. Но если вы не попробуете — он умрёт точно.

Анна кивнула и начала готовить операционное поле.

5. Операция без наркоза

То, что происходило в следующие сорок минут, Анна потом не раз вспоминала как самую страшную операцию в своей практике — и одновременно как момент, когда она поняла, ради чего она вообще стала хирургом.

Света было мало. Держать фонари пришлось Паше и Вере, которую Анна вызвала подкреплением. Инструментов едва хватало — скальпель, зажим, пинцет, иглодержатель, шёлковая нить. Антисептика — только спирт, да и тот закончился на первом этапе. Вентиляции не было, и воздух в пещере быстро стал тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гноя и крови.

Пациент, которого звали Дар, кричал.

Он кричал на каждом разрезе, на каждом движении скальпеля, на каждом прикосновении пинцета к воспалённым тканям. Его тело выгибалось дугой, и Вере приходилось держать его за плечи, прижимая к импровизированному операционному столу, сколоченному из обломков пластика и металла.

Но Маша делала то, чего не умел никто другой. Она держала Дара за руку — здоровую, органическую, ту, что не была заменена имплантом, — и говорила с ним. Её голос звучал ровно, монотонно, почти гипнотически, и слова, которые она произносила, складывались в историю — странную, сюрреалистическую, но почему-то успокаивающую. Она рассказывала ему о том, как его тело борется с инфекцией, как армия белых клеток атакует врага, как хирург — Анна — ведёт эту армию в бой, расчищая плацдарм для наступления.

— Ты чувствуешь боль, Дар, — говорила Маша, и её голос обволакивал, как тёплая вода. — Но боль — это сигнал. Это твоё тело говорит тебе: я живо, я борюсь, я не сдаюсь. Прими боль, как союзника. Пропусти её сквозь себя. Не запирай её внутри — выпусти наружу через крик, через дыхание, через мою руку. Дыши со мной. Вдох — боль идёт вверх. Выдох — боль уходит в землю. Вдох. Выдох.

Дар, сквозь крик и слёзы, начал дышать с ней в ритме. Его тело всё ещё содрогалось, но судороги стали реже, а крик — тише. Паша, державший фонарь, смотрел на Машу с таким выражением лица, словно видел её впервые в жизни — фокусницу, волшебницу, человека, который может словами остановить боль.

Анна работала. Она вскрыла интерфейс — грубый стык между живой печёночной тканью и металлическим корпусом импланта, — и то, что она там увидела, было хуже, чем она ожидала. Некроз распространился глубоко, и гной пропитал не только органические ткани, но и начал разъедать металл. Кусочек отмершей печени размером с ноготь большого пальца стал рассадником инфекции — именно здесь бактерии размножались и выбрасывали в кровь свои токсины.

— Вот ты где, — прошептала Анна, нащупывая пинцетом край некротизированной ткани. — Валера, будешь нужен через минуту.

Валера, которого Анна вызвала специально для этого этапа, уже стоял рядом, держа наготове гаечный ключ и отвёртку. Его задача была самой сложной и самой противоестественной для обычного слесаря: на время отсоединить имплант от биологического интерфейса, чтобы Анна могла добраться до очага инфекции, не повредив механическую часть.

— Готов? — спросила Анна.

— Готов, — ответил Валера, и его руки, вопреки обыкновению, были совершенно спокойны. Ни намёка на дрожь.

— Отсоединяй.

Валера наклонился над пациентом, нашёл крепёжные болты, соединявшие корпус импланта с биологическим ложем, и начал откручивать их — медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром. Механическая печень отошла от живой ткани, и в открывшуюся щель хлынул гной. Анна немедленно ввела в полость дренаж — тонкую трубку, найденную среди обломков «Газели», — и начала промывать рану физраствором.

— Свет! — рявкнула она, и Паша с Верой одновременно подали фонари ближе.

— Пульс падает! — крикнула Маша, не прерывая своего монотонного речитатива. — Давление — семьдесят на сорок!

— Адреналин, — скомандовала Анна, не отрываясь от работы. — Полкубика внутривенно!

Маша, не отпуская руки Дара, свободной рукой нашарила ампулу, надломила её, набрала в шприц и ввела в вену на шее — единственное доступное место. Пульс выровнялся не сразу, но через минуту начал подниматься.

— Восемьдесят, — доложила Маша. — Девяносто. Сто. Растёт.

Анна иссекла некротизированный участок, ещё раз промыла полость, проверила, не осталось ли где затеков гноя, и наложила шов — аккуратный, двухэтажный, соединивший сначала глубокий слой, потом поверхностный. Когда последний узел был затянут, она отступила от стола и только тогда заметила, что у неё дрожат руки.

— Всё, — сказала она и опустилась прямо на пол, потому что ноги больше не держали.

Дар лежал на столе и дышал — хрипло, тяжело, но ровно. Его температура начала падать почти сразу же, как будто организм, освобождённый от гнезда инфекции, наконец-то смог переключить ресурсы на борьбу с болезнью. Маша всё ещё держала его за руку, но теперь она не говорила — она просто сидела рядом, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы.

Валера, закончив свою часть работы, сидел в углу и разглядывал свои руки. Они снова начали дрожать — теперь, когда напряжение спало, дрожь вернулась, но он смотрел на неё с каким-то странным, почти нежным выражением, словно на старого друга, который приходит только тогда, когда работа уже сделана.

Вера стояла у входа с плазменным резаком в руках. Снаружи, в темноте, слышался шум — кажется, Зак со своими сторонниками пытался прорваться к пещере, но путь ему преградила толпа Отверженных. Среди них была женщина с механической рукой — та самая пациентка, которой Маша показывала упражнения. Она стояла в первом ряду с куском арматуры в здоровой руке и кричала что-то Заку в лицо. Вера не слышала слов, но смысл был ясен: «Не тронь лекарей».

Шум стих. Послышались удаляющиеся шаги. Вера опустила резак и обернулась к своим.

— Ушли, — сказала она. — Зак сбежал. А его люди… часть его людей осталась. Ждут снаружи.

— Чего ждут? — спросила Анна, не поднимая головы.

— Тебя, — ответила Вера.

Анна поднялась — медленно, опираясь на руку Маши, — и вышла наружу.

Там, в фиолетовом сумраке, стояла толпа. Не меньше полусотни Отверженных — мужчины, женщины, старики, дети. И вместе с ними стояли четверо бывших сторонников Зака, которые отступились от своего предводителя, увидев то, что произошло в пещере.

Когда Анна появилась на пороге, Кир, стоявший впереди, медленно, торжественно опустился на одно колено. За ним — всё племя. Опустились и бывшие люди Зака.

— Кибер-Костоправы, — сказал Кир, и его голос разнёсся далеко по пещере. — Я говорил это раньше, но теперь скажу при всех. Вы спасли моего лучшего охотника. Вы спасли ребёнка. Вы спасли Дара, которого Зак уже списал в утиль. Вы спасли зверя, которого никто не считал достойным спасения. Я не знаю, кто вы и откуда. Но с этого дня — вы наше племя. И горе тому, кто поднимет на вас руку.

Толпа взорвалась криками. Не теми криками, что три дня назад, когда они приветствовали операцию на падальщике, — нет, теперь это были голоса людей, которые обрели надежду. Которые поняли: их больше не будут списывать в утиль. Их будут лечить.

Анна стояла в дверях пещеры и смотрела на это море лиц, и в её холодных, стальных глазах впервые за долгое время блеснуло что-то, отдалённо похожее на слёзы.

Она вспомнила ребёнка с жабрами, который теперь мог смеяться. Женщину с рукой, которая теперь стояла с арматурой, готовая защищать своих лекарей. Охотника по имени Ржавый, который вчера принёс им тушу какого-то подземного зверя в благодарность. И она поняла: это не просто работа. Это больше.

— Поднимайтесь, — сказала она, и голос её звучал устало, но твёрдо. — Мы никуда не уходим. Но нам нужна энергия. И карта. И информация. И ещё — нам нужно починить нашу машину. Потому что если мы будем сидеть на одном месте, мы сможем лечить только вас. А если мы поедем — мы сможем лечить всех.

— Вы получите всё, — сказал Кир, поднимаясь. — Завтра я покажу тебе карту. А сегодня — отдых.

6. Карта поверхностей

Этой ночью они снова сидели у своего обогревателя — Валера приладил к нему дополнительный нагревательный элемент, найденный среди местного металлолома, и теперь устройство давало в полтора раза больше тепла. Гектор спал, положив голову на бок Бублику. Бублик тихо урчал, и его органический глаз был полузакрыт — кажется, киборг-мутант тоже научился дремать.

Кир пришёл один, без свиты, без церемоний. Он сел на камень напротив Анны, и его механическая рука тихо зажужжала, проецируя в воздух голограмму — ту самую карту, которую он обещал.

— Смотри, — сказал он, и в его голосе было что-то похожее на благоговение. — Это наш мир.

Голограмма развернулась, и Анна увидела то, от чего у неё перехватило дыхание.

Это был не просто подземный бункер. Это был колоссальный муравейник, уходящий вглубь на много километров. Три больших слоя — Нижние, Средние и Верхние уровни, — соединённые шахтами, лифтовыми колодцами и техническими тоннелями. Над Верхними уровнями, уже на поверхности, высились Сияющие Башни — четыре иглы, пронзающие небо, штаб-квартира корпорации «НейроСинт».

— Нижние уровни, — Кир провёл пальцем по нижнему слою. — Здесь живём мы. Отверженные. Мутанты. Беглецы. Те, кого Верхние списали в брак. Здесь нет закона, кроме силы и чести. Здесь много боли, Анна. Много больных.

— Средние уровни, — палец двинулся выше. — Промышленные зоны. Заводы. Рынки. Здесь делают импланты. Здесь торгуют органикой — живыми органами для тех, кто ещё не хочет становиться машиной. Здесь живут те, кто обслуживает Верхних, но не имеет права подняться выше.

— Верхние уровни, — голограмма показала широкую, светлую полосу с ровными линиями улиц и площадей. — Город. Здесь живут «чистые» — люди, служащие корпорации. У них нет имплантов, кроме самых необходимых. Они считают себя элитой. Они не знают, что Верхние для них — просто расходный материал.

— И наконец, — Кир поднял палец к самым верхушкам голограммы, — Сияющие Башни. «НейроСинт». Совет директоров. Они уже не люди. Они — чистый разум в механических оболочках. Они правят этим миром уже много поколений. И они никому не позволяют лечить иначе, чем предписано их протоколами.

— Протоколы, — повторила Анна. — Замена, а не лечение.

— Да, — кивнул Кир. — Протокол гласит: дефектный имплант заменить. Дефектный орган заменить. Дефектного человека — заменить. Ты первая, кто нарушил этот протокол и выжил.

Анна долго смотрела на карту. Вера, сидевшая рядом, изучала её с тактическим интересом, отмечая про себя входы, выходы, узкие места, потенциальные позиции для обороны. Маша смотрела на Верхние уровни с тревогой — она уже поняла, что рано или поздно они туда попадут, и это будет опасно. Паша смотрел на Сияющие Башни с тем выражением лица, с каким геймер смотрит на главный босс-файт — страх пополам с восторгом.

Валера просто пожал плечами и сказал:

— Ну, карта есть. Машину почти починили. Осталось колёса поставить да кардан приварить. Через пару дней можно выдвигаться.

— Куда? — спросила Анна, хотя уже знала ответ.

— Туда, где больные, — сказал Валера просто. — Мы ж Кибер-Костоправы. У нас работа такая.

Анна впервые за вечер улыбнулась. Не той своей обычной, холодной, ироничной улыбкой, а настоящей — усталой, но тёплой.

— Да, — сказала она. — У нас работа такая.

Она посмотрела на своих людей: Веру, которая молча кивнула, подтверждая свою готовность идти куда угодно, где нужна защита; Машу, которая всё ещё держала за руку невидимого Дара, продолжая успокаивать его даже мысленно; Пашу, который уже прикидывал, как усовершенствовать свой браслет для работы на Средних уровнях; Валеру, чьи руки снова дрожали, но который смотрел на карту с азартом мастера, получившего новый заказ.

Потом она посмотрела на Бублика и Гектора — двух зверей, с которых всё началось. Один — киборг-мутант, которого местные считали расходным материалом. Второй — обычный пёс, которого она обещала вернуть хозяйке живым и который теперь, возможно, никогда не увидит свою хозяйку. Но оба были живы, и оба были здесь, и оба, кажется, готовы были идти за своей командой хоть на край света.

— Завтра начинаем готовиться к выезду, — сказала Анна. — А сегодня — спать.

Она поднялась, одёрнула фартук — всё ещё испачканный кровью Дара, но теперь это пятно не вызывало у неё отвращения. Это было пятно победы.

Завтра будет новый день. Завтра будут новые пациенты. Завтра «Газель», возможно, снова встанет на колёса и поедет — через Нижние уровни, через Средние, через Верхние, туда, где боль и страх и где никто не знает, что такое настоящая медицина.

Но сегодня — тишина. Тепло. И ощущение, которое Анна почти забыла за годы работы в старой клинике, среди капризных хозяев и сломанных питомцев.

Ощущение, что она на своём месте.

Глава 3. «Дорога»

1. Последний ремонт

Валера не спал третьи сутки, и это начинало сказываться на его характере.

Он сидел под «Газелью», лёжа на спине прямо на холодном камне, и матерился так виртуозно, что проходившие мимо Отверженные ускоряли шаг, а некоторые, особо впечатлительные, даже крестились — хотя никакого бога в этом подземном мире, кажется, не знали. Его руки, вопреки обыкновению, не тряслись, потому что перед началом работы он опрокинул те самые заветные полстакана, которые превращали его из помятого жизнью алкаша в гениального механика, способного починить всё, что имеет резьбу, шкив или электрический контакт.

— Нет, вы посмотрите на это, — донёсся его голос из-под машины. — Вы только посмотрите! Кардан я им заварил, мост я им выправил, ступицу я им заменил — спасибо местным, у них в металлоломе нашлась почти такая же, только с левой резьбой, но я ж не гордый, я переточил. А теперь эта сволочь не хочет заводиться, потому что стартер, видите ли, накрылся!

— Валера, — сказала Вера, которая сидела на ящике рядом с машиной и чистила плазменный резак, — ты уже три часа воюешь со стартером. Может, проще толкнуть?

— Толкнуть? — Валера выбрался из-под машины с такой скоростью, словно его ужалила какая-то подземная тварь. Его лицо, перепачканное маслом и металлической пылью, выражало крайнюю степень профессионального оскорбления. — Ты предлагаешь мне, Валерию Петровичу Семёнову, слесарю пятого разряда, между прочим, с тридцатилетним стажем, толкать машину, как каким-нибудь пацанам на колхозном поле? Не для того я эту красавицу из мёртвых поднимал, чтобы её теперь толкали!

— Ну извини, — усмехнулась Вера, не отрываясь от своего занятия. — Я не знала, что у тебя пятый разряд.

— Шестой, — буркнул Валера, залезая обратно под машину. — Почти. Я на шестой сдавал, но не сдал. Не потому что не знал — потому что запил. Но это уже детали.

Анна наблюдала за этой сценой, сидя на своём привычном месте — на перевёрнутом ящике из-под медикаментов, который за эти дни стал её неофициальным троном. Бублик лежал рядом, положив голову ей на колени, и тихо урчал. Гектор, уже вполне окрепший, сидел чуть поодаль и с интересом наблюдал за происходящим, время от времени наклоняя голову то влево, то вправо, словно пытаясь понять, почему люди так много говорят и так мало работают.

Прошло уже пять дней с момента операции Дара. Пять дней относительно спокойной работы: обходы, перевязки, консультации, обучение местных простейшим медицинским навыкам. Маша организовала что-то вроде курсов первой помощи — собирала женщин и стариков и показывала, как обрабатывать раны, как накладывать повязки, как распознавать первые признаки сепсиса. Паша продолжал совершенствовать свой браслет и теперь мог не только считывать телеметрию с имплантов, но и составлять что-то вроде медицинских карт — примитивных, но уже работающих. Вера охраняла лагерь и заодно тренировала нескольких молодых охотников правилам ближнего боя — её опыт военной медсестры включал не только медицину, но и навыки выживания в зоне боевых действий.

И всё это время Валера ремонтировал «Газель».