Кибер-Костоправы

Анна обошла «Газель» и увидела всю свою команду. Маша сидела прямо на земле, привалившись спиной к покореженному борту машины, и держала Гектора на коленях — пес всё еще был без сознания, но дышал, и капельница, прикрепленная скотчем к обшивке салона, мерно отсчитывала капли физраствора. Паша стоял чуть поодаль, задрав голову вверх и разглядывая что-то в колоссальной высоте потолка, который терялся в фиолетовом сумраке. Валера сидел на корточках рядом с вывернутым под странным углом колесом и бормотал себе под нос то, что Вера только что процитировала — про законы физики и невозможность происходящего.

— Так, — сказала Анна, и все, включая Валеру, немедленно повернулись к ней. — У нас есть раненый пес, сотрясение у половины личного состава и полное отсутствие понимания, где мы находимся. Это исходные данные. Что мы делаем? По порядку. Маша, состояние пациента.

— Стабильно тяжелое, — отозвалась Маша, не поднимая головы от пса. — Давление держится на семидесяти пяти, пульс нитевидный, но ровный. Если мы не найдем операционную в ближайшие два часа, я не гарантирую, что он выживет.

— Операционную мы не найдем, — спокойно сказала Анна, и в этом спокойствии было куда больше уверенности, чем в любых панических криках. — Значит, будем оперировать здесь. Вера — свет, инструменты, стерильное поле из того, что уцелело. Маша — анестезия, мониторинг, ты знаешь. Паша — ассистируешь мне. Валера…

Она запнулась на мгновение, потому что Валера формально не был частью команды и вообще непонятно как здесь оказался, но тут же продолжила:

— Валера, ты говорил, что ты слесарь. Осмотри машину. Если мы отсюда выберемся, нам понадобится транспорт. Если нет — нам понадобится генератор, свет и тепло. Найди, что можно починить, и почини.

— Так я ж это… — Валера растерянно оглядел свои трясущиеся руки. — Я ж с утра не опохмелялся. У меня руки ходуном ходят, какой из меня сейчас слесарь?

— А ты найди, чем опохмелиться, — неожиданно для себя сказала Анна, и по лицу Валеры расползлась такая благодарная улыбка, словно ему только что пообещали царствие небесное. — У нас в машине должен быть медицинский спирт. Для обработки инструментов. Если ты пообещаешь мне, что после ста грамм твои руки перестанут трястись и ты действительно сможешь работать, — я дам тебе стакан.

— Доктор, — сказал Валера с неожиданной серьезностью, — после полстакана мои руки не просто перестают трястись. После полстакана я гений.

— Проверим, — отрезала Анна и повернулась к Маше. — Готовь операционное поле. Резать будем прямо здесь. Если это подземелье — значит, здесь кто-то живет. И если кто-то живет — мы должны быть готовы к встрече.

Она как в воду глядела.

Первый звук, который донесся из темноты, был похож на скрежет металла о металл — протяжный, скребущий, какой издает старая несмазанная дверь, которую открывают после долгих лет запустения. За ним последовал второй — цокающий, многолапый, словно по камню бежало что-то размером с крупную собаку, но с совершенно не собачьей механикой движений.

Вера отреагировала первой. Она выхватила из-за пояса плазменный резак, которым до этого вспарывала покореженную обшивку «Газели», и встала между темнотой и своими людьми.

— Всем молчать, — сказала она тихо, но так, что услышал каждый. — Свет погасить. Анна, Маша — к машине. Паша, спрячься за колесом и не высовывайся, пока я не скажу. Валера…

— Я за колесом, — так же тихо отозвался Валера, и было слышно, как он шуршит гравием, отползая в укрытие.

Из темноты вышло нечто.

Сначала показались глаза — четыре пары, горящие неровным, дешевым светодиодным светом: два красных, два желтых, два синих и два зеленых, расположенные несимметрично, как будто их собирали из разных запчастей. Потом из мрака проступило тело — собачье, но неправильное, угловатое, с металлическими пластинами, прикрученными прямо поверх шкуры, с гидравлическими поршнями, заменявшими задние лапы, и с хвостом, который заканчивался не меховой кисточкой, а разъемом на четыре контакта.

Тварь была ранена. Её передняя лапа — единственная, кажется, настоящая, из плоти и крови — была разорвана, и из раны сочилась не только кровь, но и какая-то мутная, маслянистая жидкость, пахнущая горелой проводкой. Тварь хромала, подволакивая поврежденную конечность, и тихо скулила — но скулила она не голосом, а помехами, транслируя на какой-то частоте сигнал боли.

За первой тварью из темноты выступили еще три. И еще пять. И еще десяток, так что вскоре всё пространство вокруг «Газели» заполнилось светящимися разноцветными глазами и тихим, потрескивающим, электронным скулежом.

Стая падальщиков. Киборгизированных гиен-беспилотников, которые, судя по их виду, питались не только органикой, но и металлом, и электричеством, и всем, что можно разобрать на запчасти.

Вера перехватила резак поудобнее. Анна, присевшая у операционного поля, медленно, очень медленно положила скальпель и посмотрела на раненую тварь. Маша, всё еще держащая капельницу, замерла, но не издала ни звука. Паша за колесом, кажется, перестал дышать.

И в этой тишине раненый падальщик снова заскулил — жалобно, протяжно, транслируя в эфир такой чистый, такой беззащитный сигнал боли, что Анна, повинуясь какому-то древнему, базовому инстинкту, который был сильнее страха и сильнее разума, медленно поднялась с колен, взяла скальпель и сделала шаг навстречу твари.

— Ты что делаешь? — прошипела Вера. — Анна, это хищник! Они нас сожрут!

— Это пациент, — ответила Анна, и в этом слове было столько железобетонной уверенности, что Вера, которая за двадцать лет службы не отступала ни перед кем, внезапно опустила резак. — Ты слышишь, Вера? Он скулит. Он просит о помощи. И плевать, что у него вместо лап гидравлика. У него есть болевой сигнал. Этого достаточно.

Тварь посмотрела на Анну. Четыре пары глаз сфокусировались на её руках, на скальпеле, на окровавленном фартуке — и внезапно, каким-то непостижимым образом, стая расступилась.

Анна опустилась на колени перед раненым падальщиком и начала операцию.

5. Операция «Бублик»

Анна работала при свете четырех налобных фонарей, которые Вера раздала команде, и еще двух аварийных ламп из комплекта «Газели». Сумрачное фиолетовое свечение подземелья давало какой-то свет, но его было недостаточно для точной работы, поэтому операционное поле напоминало маленький островок яркого, резкого света посреди океана темноты.

Раненый падальщик лежал на боку, и Анна, вскрыв ему поврежденную конечность, внезапно поняла то, что не могли понять местные — если они вообще существовали. Проблема была не в разорванной лапе. Проблема была глубже, системнее, она пряталась в сочленении между органической частью и механической, в том месте, где живая кость соединялась с титановым штифтом. Соединение воспалилось, загноилось и пережало магистральную гидролинию, которая питала всю заднюю часть тела существа. Давление в системе выросло до критического, и в результате лопнул самый слабый сосуд — тот, что проходил в передней лапе.

Местный подход, как Анна поняла уже позже, заключался в том, чтобы просто ампутировать всё, что сломалось, и прикрутить вместо этого грубый протез. Местные техножрецы, с которыми им еще предстояло столкнуться, не лечили — они заменяли. Они не видели организм как единое целое, они видели набор деталей, каждую из которых можно выкинуть и поставить новую. И это работало — какое-то время. Пока не начинало болеть в другом месте, и тогда меняли следующую деталь. И следующую. До тех пор, пока от исходного организма не оставалось ничего, кроме мозга в металлической коробке.

Анна же видела не детали. Анна видела систему. И сейчас эта система кричала ей о том, что воспаление в сочленении нужно убрать, гидролинию нужно прочистить, а поврежденный сосуд — зашить, а не удалить.

— Маша, тонометр на органическую артерию, — скомандовала она, и её голос звучал так же, как там, наверху, на трассе, когда она оперировала Гектора. — Давление в органике должно быть не выше ста двадцати на восемьдесят, давление в гидравлике — не выше трех атмосфер. Если я правильно понимаю эту анатомию, сердце у него одно, и качает оно и кровь, и гидравлическую жидкость одновременно. Гениально, кстати. И очень глупо с точки зрения эволюции.

— Ты понимаешь эту анатомию? — тихо спросил Паша, который держал фонарик, на этот раз совершенно не дрожа. Страх перед стаей заставил его забыть о собственной неуверенности. — Ты видишь это в первый раз в жизни.

— А ты видишь нового босса в своей видеоигре в первый раз в жизни и при этом знаешь, куда ему бить, чтобы нанести критический урон, — ответила Анна, не отрываясь от работы. — Это то же самое. Организм — он и есть босс. Всегда один и тот же принцип. Всегда одни и те же законы. Кровь течет по кругу, энергия распределяется по магистралям, отходы выводятся через фильтры. Разница только в том, что у этого конкретного организма магистрали металлические, а фильтры — электромагнитные. Но суть та же.

Паша задумался над этим сравнением, а потом вдруг спросил:

— А можно я попробую перезапустить локальный контур охлаждения? У него, кажется, перегрелся процессор в задней части черепа. Я такое в «Киберпанк Ветеринар» видел, там был похожий сайд-квест с киберпсом.

— «Киберпанк Ветеринар», — повторила Анна с таким выражением лица, будто пробовала это словосочетание на вкус. — Я даже спрашивать не буду, существует ли такая игра на самом деле или ты её выдумал. Если можешь перезапустить контур охлаждения и не навредить пациенту — перезапускай. Маша, следи за его температурой. Если пойдет вразнос — гасите.

Паша, вдохновленный разрешением, нырнул куда-то к голове падальщика и начал что-то делать с его светодиодными глазами, бормоча себе под нос термины, которые Анна понимала через слово: «реконфигурация биоса», «сброс до заводских настроек», «принудительное охлаждение через дамп памяти».

Валера, который всё это время сидел у колеса и наблюдал за операцией, вдруг поднялся, подошёл ближе и заглянул в операционное поле. Его руки всё еще дрожали, но в глазах зажглось что-то новое — не пьяный кураж и не похмельная апатия, а тот самый профессиональный азарт, который Анна уже видела, когда он говорил про ступичный подшипник.

— У него уплотнитель в клапане рассохся, — сказал Валера, ткнув пальцем в гидролинию. — Видите, вот тут, масло подтекает? Это не от давления лопнуло, это прокладка дубовая. Её менять надо. У меня в гараже таких прокладок — целый ящик, я их из старых тракторов выковыриваю, они там из силикона, вечные почти. А здесь, — он огляделся, — здесь силиконовых прокладок, подозреваю, не достать. Но можно заменить.

— Чем? — спросила Анна, хотя уже догадывалась, что он сейчас скажет.

— Да вон, — Валера кивнул на дверь «Газели». — Уплотнитель дверной. Он из силикона. Если отрезать кусок аккуратно, на работу клапана хватит.

Вера посмотрела на дверной уплотнитель, потом на Валеру, потом на Анну. Анна кивнула.

— Режь, — сказала она. — Только аккуратно. Если испортишь дверь, Вера тебя прибьет.

— Не прибью, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Если он починит эту тварь и стая нас не сожрет, я ему лично дверной уплотнитель с пассажирской стороны отрежу.

Валера, вооружившись обломком ножа и собственными, всё еще трясущимися руками, принялся за работу. И тут произошло то, что позже, много дней спустя, сидя у костра, команда будет вспоминать как первый признак того, что Валера действительно гений. Как только его пальцы коснулись металла, дрожь ушла. Не уменьшилась, не стала менее заметной — ушла совсем, словно её и не было. Его движения стали точными, выверенными, практически хирургическими. Он отрезал кусок силикона, обработал его края, примерил к клапану, снял фаску, подогнал так, что зазора не осталось совсем, и вставил на место.

— Готово, — сказал он, отступая. — Теперь еще лет десять проработает, если масло нормальное зальете. У вас масло-то есть?

— Есть, — сказал Маша, не отрываясь от мониторинга. — Вернее, была. Из разбитого амортизатора «Газели» вытекла жидкость. Я её собрала в пустую банку из-под физраствора. Амортизаторная — она и есть гидравлическая, просто слабее. Для клапана сгодится.

— Сгодится, — кивнул Валера. — Лишь бы не подсолнечное. Подсолнечное я уже пробовал, оно выкипает на третьем часу.

Операция длилась еще около часа, и к концу её стая падальщиков, всё это время сидевшая вокруг светового пятна в полной неподвижности, начала проявлять признаки беспокойства. Но не агрессивного — скорее, тревожного, выжидающего. Они смотрели на руки Анны, на ловкие пальцы Маши, которая перезапустила капельницу, на Пашу, который действительно перезагрузил контур охлаждения, и на Валеру, который теперь сидел в сторонке и молча разглядывал свои руки с таким видом, словно видел их впервые в жизни.

Наконец Анна наложила последний шов — на органическую часть, потому что механическую зашивать было нельзя, она требовала сварки, а сварочного аппарата у них не было, — и выпрямилась, разминая затекшую спину.

— Всё, — сказала она. — Этот пациент будет жить. Остальное — на совести его регенерации.

Падальщик открыл глаза. Все четыре пары загорелись ровным, спокойным светом, без прежнего лихорадочного мерцания. Он поднял голову, принюхался, потом осторожно, очень осторожно лизнул Анну в руку — и это был не укус хищника, а благодарный жест выздоравливающего зверя.

Стая, словно по команде, отступила назад, в темноту, и растворилась в ней, оставив после себя только тихий, затихающий шелест металлических лап по камню.

Но раненый падальщик не ушел. Он остался лежать у колеса «Газели», положив голову на лапы, и смотрел на Анну с выражением, которое Маша позже охарактеризовала одним словом: «преданность».

— Кажется, у нас появился охранник, — сказала Вера, убирая резак.

— Или талисман, — добавил Паша, глядя на падальщика с нескрываемым восторгом. — Я предлагаю назвать его Бублик.

— Почему Бублик? — спросила Маша.

— Потому что у него хвост закручен, как бублик, — ответил Паша. — И еще потому, что я очень хочу есть, а бублики — это единственная еда, о которой я сейчас могу думать без тошноты.

Бублик, словно поняв, что речь идет о нем, поднял голову и издал тихий, вибрирующий звук, отдаленно похожий на мурлыканье.

Имя прилипло.

6. Кибер-Костоправы и Легенда

Они сидели у костра, которого, строго говоря, не было — потому что в этом подземном мире не росло деревьев, а значит, нечему было гореть, — но Валера, проявив новую грань своего таланта, соорудил из обломков «Газели» и какого-то местного металлолома примитивный обогреватель, который светился ровным, уютным оранжевым светом и давал достаточно тепла, чтобы можно было снять верхнюю одежду.

Гектор, пес, с которого всё началось, лежал рядом с Бубликом, и это было самое странное зрелище из всех возможных: чистокровный рыжий дог, всё еще не оправившийся от операции, и огромный киборг-мутант, который подставил ему свой металлический бок в качестве грелки. Бублик, кажется, принял Гектора за щенка и теперь добросовестно его опекал, изредка обнюхивая и тихо урча на своей странной, электронно-механической частоте.

Анна, сидевшая на ящике с медикаментами, смотрела на эту сцену и молчала. Вера, заметив это, подошла и села рядом, протянув ей кружку с горячей водой — единственное, что они могли себе позволить после того, как запасы чая и кофе погибли вместе с термосом.

— О чем думаешь? — спросила Вера.

— О том, что мы не довезли Гектора до клиники, но при этом он жив, — ответила Анна, принимая кружку. — О том, что мы сбили алкаша, который оказался гениальным механиком. О том, что я только что оперировала кибернетический организм, не имея ни малейшего представления о кибернетике, но при этом операция прошла успешно. И о том, что мы провалились под землю непонятно куда и непонятно к кому, но до сих пор живы. Очень много мыслей, Вера. Слишком много для одного вечера.

— Это не вечер, — сказала Вера, посмотрев на часы. — Часы встали. Все. И телефоны, и браслет Паши, и тахометр в машине. Я не знаю, сколько мы здесь находимся. Может, час. Может, сутки. Может, неделю. Время здесь не работает.

— Тогда у нас нет графика, — неожиданно улыбнулась Анна, и эта улыбка была такой редкой, такой неожиданной, что Вера замерла. — Мы не опаздываем на вызов, мы не торопимся в клинику, мы никому ничего не должны. У нас есть только мы, наши пациенты и этот чертов подземный мир.

— Мне нравится такой настрой, — сказала Вера, отпивая из своей кружки.

К ним подошла Маша, уставшая, с темными кругами под глазами, но всё еще сохраняющая на лице ту мягкую, успокаивающую полуулыбку, которая действовала на пациентов лучше любого седативного. Она села рядом с Анной, привалилась к её плечу и закрыла глаза.

— Гектор спит, — сказала она. — Бублик его сторожит. Паша пытается перепрошить свой фитнес-браслет, чтобы он ловил местные сигналы. Валера нашел у себя во внутреннем кармане флягу и теперь не знает, предлагать её остальным или выпить самому.

— Пусть предложит, — сказала Анна. — Сегодня все заслужили.

Валера, словно услышав её слова, подошел к костру и молча поставил флягу на ящик. Фляга была старой, видавшей виды, с выгравированной на боку полустертой надписью «За технику безопасности».

— Это мой стратегический запас, — сообщил он. — На случай ядерной войны. Но, кажется, ядерная война уже случилась, просто мы её пропустили.

Он открутил крышку, разлил содержимое по кружкам — всем поровну, включая себя, — и поднял свою.

— Ну что, медики-ветеринары? — сказал он. — За новоселье?

— За новоселье, — повторила Вера.

— За пациентов, — сказала Маша.

— За то, чтобы выбраться отсюда живыми, — сказал Паша, который как раз подошел к огню, размахивая своим браслетом.

— За команду, — сказала Анна неожиданно для самой себя, и все повернулись к ней.

Анна редко говорила такие вещи. Она вообще редко говорила что-то, не касающееся работы. Но сейчас, в этом странном, чужом мире, в свете самодельного обогревателя, в окружении своей бригады, которая даже после провала под землю осталась её бригадой, она вдруг почувствовала то, чего не чувствовала уже много лет.

Принадлежность.

Они выпили. Даже Маша, которая вообще не пила, сделала крошечный глоток и сморщилась, но улыбнулась. Даже Паша, который боялся, что алкоголь ударит ему в голову, — сделал глоток и неожиданно для себя почувствовал, как спадает напряжение последних часов. Даже Валера, который ждал этого момента с самого пробуждения, выпил свою долю не залпом, а медленно, с чувством, как пьют только очень уставшие и очень заслужившие люди.

Первым заговорил Паша. Он сидел, скрестив ноги, и вертел в руках свой браслет, который теперь, после его экспериментов, светился не привычным белым, а странным, переливчатым синим цветом.

— Я тут подумал, — сказал он. — У каждой команды должно быть название. Ну, знаете, как в играх. Или как в книгах. Что-то крутое, запоминающееся. Чтобы враги боялись, а союзники узнавали.

— И какое ты предлагаешь? — спросила Вера с легкой усмешкой.

— «Кибер-Костоправы», — сказал Паша, и по его лицу было видно, что он давно это придумал и теперь просто ждал подходящего момента. — Потому что мы лечим кости. И свои, и чужие. И органические, и металлические. И вообще, мы вправляем мозги этому миру.

— «Кибер-Костоправы», — повторила Анна, пробуя слово на вкус, и неожиданно кивнула. — Мне нравится. Это лучше, чем «Вет-Аид». Меньше пафоса, больше сути.

— Я записываю, — сказала Маша, хотя никаких записей она, конечно, не вела. Но её голос звучал так тепло, что никто не усомнился: «Кибер-Костоправы» — теперь официальное название их бригады.

Потом Валера заговорил о подвеске. О том, что «Газель» нужно поднимать, что колеса целы, но оси погнуты, что кардан треснул, но его можно заварить, если найти источник тока достаточной мощности. Он говорил долго, увлеченно, и в его голосе не было ни капли того пьяного бормотания, которое они слышали на дороге. Это был голос мастера, который оказался в своей стихии, и стихия эта состояла из металла, масла и бесконечных, неразрешимых, но оттого еще более интересных технических задач.

— Ты только скажи, — говорил Валера, обращаясь к Вере, — ты только скажи, что тебе нужно от этой машины. Ехать? Будет ехать. Летать? Ну, летать, наверное, пока не смогу, но если найти антиграв — сделаем. Стрелять? Прикрутим что-нибудь. У меня в гараже был огнемет, самодельный, на основе мойки высокого давления…

— У тебя в гараже был огнемет? — перебила Вера, и в её голосе было больше уважения, чем удивления.

— Ну да, — Валера пожал плечами. — А что такого? У каждого уважающего себя слесаря должен быть огнемет. На случай, если осы заведутся. Или коллекторы.

Все рассмеялись. Это был хороший смех — не истерический, не нервный, а самый обычный, человеческий, какой бывает у людей, которые пережили что-то страшное и внезапно поняли, что они всё еще живы, всё еще вместе и всё еще могут смеяться.

А потом из темноты донесся новый звук — на этот раз не скрежет, не цоканье и не электронный скулеж, а тяжелые, уверенные шаги. Кто-то шел к ним. Кто-то большой.

Вера поднялась первой, и её рука легла на плазменный резак. Бублик поднял голову, принюхался и вдруг завилял своим хвостом-противовесом так, что едва не снес ближайший ящик с медикаментами.

— Свои, — сказал Паша, который уже научился немного понимать язык тела киборга-мутанта. — Он говорит, свои! Смотрите, он хвостом виляет!

Из темноты вышли люди.

Их было около десятка — высоких, жилистых, одетых в странную смесь лохмотьев и высокотехнологичных доспехов, которые выглядели так, словно их собрали из обломков космического корабля и автомобильной свалки одновременно. У некоторых были импланты — грубые, явно кустарные, врезанные прямо в плоть без всякой анестезии, если судить по шрамам. У других не было имплантов, но были татуировки, которые светились в темноте тем же фиолетовым светом, что и стены подземелья.

Впереди шел старик. Очень старый — на вид ему было не меньше восьмидесяти, — но прямой, как штык, и с глазами, которые смотрели на мир с той особенной, немигающей цепкостью, какая бывает только у тех, кто прожил долгую жизнь и не растерял по дороге ни ума, ни воли. Его левая рука была полностью механической — от плеча до кончиков пальцев, — но механика эта была не грубой, а тонкой, изящной, почти ювелирной работы, и двигалась она с плавностью живой конечности.

Старик остановился в трех шагах от костра и посмотрел на Анну. Долго, внимательно, словно сканируя её на каком-то недоступном обычному зрению уровне. Потом он перевел взгляд на Бублика, на его зашитую лапу, на свежий шов и на силиконовую прокладку, торчащую из клапана, — и вдруг, неожиданно для всех, низко, почтительно поклонился.

— Мы видели, — сказал он на странном, ломаном, но вполне понятном русском языке. — Мы видели всё. Мы думали, вы демоны. Или боги. Или машины богов. Но вы не демоны. Вы лекари. Вы лечите тело. Всё тело. Не как они.

Он махнул механической рукой куда-то вверх, в темноту, и в этом жесте было столько старой, застарелой ненависти, что Анна сразу поняла: «они» — это враги. Возможно, те самые, кому принадлежали технологии, вживленные в тела этих людей.

— Мы — племя Отверженных, — продолжил старик. — Мы те, кого выбросили. Те, кого признали бракованными. Те, чьи импланты не прижились. Нас выкинули сюда, на нижние уровни, как мусор. Но мы выжили. Мы научились жить. И теперь мы видим вас.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то ритуальное, почти священное.

— Вы будете нашими гостями. Вы будете нашими защитниками. Вы будете нашими… — он запнулся, подыскивая слово. — Костоправами. Мы слышали, как вы назвали себя. Это хорошее имя. Сильное имя.

Паша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вера незаметно толкнула его локтем, и он промолчал.

Анна поднялась с ящика, одернула фартук, всё еще испачканный кровью и гидравлической жидкостью, и шагнула навстречу старику.

— Мы — ветеринарная скорая помощь, — сказала она медленно, чтобы он понял каждое слово. — Мы лечили животных. Теперь, похоже, мы будем лечить всех. Расскажите нам, что это за место. Расскажите, кто «они». И расскажите, как отсюда выбраться на поверхность.

Старик посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — беззубо, но при этом так тепло и открыто, что Анна на мгновение забыла, что перед ней стоит вождь племени мутантов в подземном мире победившего киберпанка.

— Я расскажу, — сказал он. — Я расскажу всё. Но сначала — еда. И отдых. Вы устали. Вы лечили целый день. Вы заслужили отдых.

Он повернулся к своим людям и отдал короткую команду на языке, который Анна не поняла, но смысл которого был очевиден: несколько человек отделились от толпы и начали расставлять вокруг костра плошки с едой — странной, но пахнущей вполне съедобно, — и кружки с жидкостью, которая оказалась водой, чистой и холодной, словно из родника.