Осадок в реторте сердца

Я выпалила это почти на одном дыхании, выложив перед ним свой голод, свою дотошность, свою одержимость.

Он смотрел на меня. Долго. Его взгляд скользнул с моего раскрасневшегося лица на кисти, сжимавшие блокнот. Будто оценивал за словами мои намерения.

— Алтей, — наконец произнёс он. Он замолчал, и его рука, собиравшаяся закрыть папку, замерла в сантиметре от завязок. Он посмотрел на меня иначе — не сверху вниз, как на студентку, а прямо, словно впервые увидел во мне собеседника. Тишина в кабинете стала почти торжественной. — Алтей был параноидальным гением. Он считал, что лунный свет — это не просто отражение, а самостоятельная субстанция, несущая память. Его труды запрещены в массовой публикации за… чрезмерную склонность к метафизическим спекуляциям.

Он сделал паузу.

— Что до аметиста и серебра… это вопрос резонанса. Серебро, будучи лунным металлом, не растирает кристалл, а настраивает его решётку на восприятие магического холода. Вы почувствовали нестабильность. Это хорошо. Большинство просто следует инструкции, не задумываясь.

Он взял свою папку.

— Лаборатория по понедельникам и четвергам после семи вечера пустует. Я буду здесь работать над… личными проектами. Постарайтесь не опаздывать.

— Спасибо, профессор. Я буду… вовремя.

— Очень на это надеюсь.

Он бросил это через плечо, уже направляясь в свой кабинет. Но в его тоне не было прежней ледяной отстранённости. Скорее — усталое терпение. Словно он впервые увидел во мне не просто строчку в журнале посещаемости, а… соавтора. От этой мысли по коже пробежали мурашки, не имеющие отношения к сквознякам подземелий. Или что-то ещё, чему я не могла пока дать имя.

В понедельник ровно в семь я стояла перед дверью в подземную лабораторию.

Я подняла руку, чтобы толкнуть тяжелую дубовую дверь, и замерла. А что, если он передумал? Если это была просто вежливая отговорка, а я, как дура, приняла его за приглашение?

Дыхание перехватило, но я всё же толкнула дверь. Скрип разрезал тишину подземелья. Лаборатория была погружена в глубокий, почти осязаемый мрак. Лишь слабые отсветы от вечных факелов в коридоре выхватывали из тьмы очертания пустых столов и холодных котлов. Никого. Тишина была абсолютная.

Ощущение глупой, леденящей пустоты охватило меня. Конечно. Кто я такая, чтобы он тратил на меня свои вечера?

Я уже было развернулась, чтобы уйти, съёжившись от стыда, когда краем глаза заметила тонкую полоску тёплого, янтарного света под дверью в его личный кабинет.

Он здесь.

В голове щёлкнул страх, ведь из-за того, что я ждала снаружи, я уже опоздала. Я на цыпочках пересекла огромную тёмную лабораторию, чувствуя себя мышью в соборе.

Постучала в дверь с простой табличкой «Проф. С. Рейвлок» так тихо, что сама едва услышала.

— Войдите, — послышался его голос из-за двери, низкий и ровный.

Я вошла, застыв на пороге.

Это было не похоже ни на что в академии. Кабинет был небольшим, но потолки уходили ввысь, превращаясь в тёмный свод. Воздух пах старыми книгами, сушёными травами, воском и чем-то неуловимо острым — озоном после магии. Стены были заставлены книжными шкафами до самого потолка, но это были не скучные учебники. Переплёты из потёртой кожи, потемневшего дерева, странного пергамента, поблёскивающего металлическими застёжками. На полках между фолиантами стояли диковинные сосуды: хрустальные пузатые бутылки с застывшими внутри туманностями, изогнутые реторты, флаконы с жидкостями, светившимися собственным, приглушённым светом — лунно-белым, глубоким синим, кроваво-красным.

В центре комнаты стоял его рабочий стол — массивный, из тёмного дерева, заваленный аккуратными стопками пергаментов, письменными принадлежностями и одним-единственным, идеально чистым серебряным пресс-папье в виде ворона.

А слева, у стены, располагалось то, от чего у меня перехватило дыхание. Не учебный стол, а буквально алтарь зельеварения. Компактный, выточенный из чёрного базальта, со встроенными серебряными желобками для стока, идеально отполированными медными подставками под котлы разного размера и целой батареей инструментов, разложенных с хирургической точностью. Пестики и ступки из разных материалов — мрамор, агат, чёрное дерево — набор сифонов и пипеток, весы с разновесками, похожими на драгоценные камни. Это была мастерская гения, а не классная комната.

Сам он сидел за своим столом, откинувшись в высоком кресле с тёмно-зелёной кожей. Он был без мантии, в простом, но идеально пошитом чёрном камзоле и таких же брюках, что делало его менее «профессором» и более… собой. Его чёрные волосы, обычно свободно падающие на плечи, сейчас были собраны, немного смягчая резкость черт. В руках он держал тонкий фолиант в кожаном переплёте.

— Вы опоздали на две минуты, — произнёс он, не глядя на меня, перелистывая страницу. — В будущем, если решите продолжать, будьте пунктуальны. Время для меня критический ингредиент многих процессов.

— Я… — я замялась, глядя на свои носки. — Я была здесь вовремя, профессор. Просто… не решалась постучать.

Он наконец поднял глаза. Его взгляд был нечитаемым, но он не выглядел удивленным.

— Нерешительность — это тоже форма опоздания, мисс Роуэн. Только куда более опасная. Она портит зелье так же верно, как лишняя капля ртути.

— Извините, профессор, — выдохнула я, всё ещё не решаясь сделать шаг в это святилище.

Он указал подбородком на пространство перед собой.

— Подойдите. И закройте дверь.

Я повиновалась, чувствуя, как дверь с тихим щелчком отсекает меня от внешнего мира. Теперь только это помещение, он и я.

Он отложил фолиант, провёл ладонью по лицу, с таким явным жестом усталости, который он никогда не позволил бы себе в классе, и указал на стул по другую сторону стола.

— Садитесь.

Я села на краешек, стараясь не шуметь.

— Вы просили углубиться, — начал он, его пальцы постукивали по столешнице. — Школьная программа создана для формирования базовой компетенции. Она даёт рецепты. Я научу вас понимать, почему эти рецепты работают. И почему иногда, при слепом следовании, они дают сбой.

Он потянулся к полке позади себя и, не глядя, снял небольшой, очень старый том. Переплёт был из потёртой тёмно-коричневой кожи, страницы пожелтели по краям. Он положил его передо мной с осторожным, почти почтительным движением.

— «Резонансы паттернов в магическом веществе». Алхимик Витус Кроул, 1582 год. В школьной библиотеке его нет. Его теории исключили из учебных программ более полувека назад за так сказать «непрактичную умозрительность». Некоторые также считают его труд излишне сложным и мрачным для неокрепших умов.

Я осторожно потянула книгу к себе. Текст был написан гусиным пером, изящным, но плотным почерком, с многочисленными пометками на полях другим, более резким почерком.

— Читайте вслух. Первый постулат.

Я сглотнула и начала, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Всякое вещество обладает не только физической природой, но и симпатией, или конгруэнтностью, к иным субстанциям, и антипатией, или диссонанс…»

— Стоп, — мягко прервал он. — Конгруэнтность и диссонанс, простыми словами, как «влечение» и «отторжение». Не химические термины, а почти эмоциональные. Он считал, что любое вещество, рождённое магией, несёт в своей структуре невидимый отпечаток, своего рода паттерн, резонанс. Если паттерны совпадают они гармонизируют, происходит усиление — конгруэнтность. Если вступают конфликт, то происходит диссонанс, ведущий к ослаблению или распаду. Почему, как Вы думаете, эта теория была забыта?

Я посмотрела на текст, потом на него.

— Потому что…это сложнее, чем запомнить рецепт. И требует не только следованию правилу, но и…понимания языка, на котором «говорят» ингредиенты.

Он слегка кивнул, и в уголке его глаз появилась едва заметная складка одобрения.

— Верно. Большинство предпочитает следовать инструкциям, а не разгадывать послания. Это спасает от взрывов, но обрекает на посредственность. Поэтому стандартный рецепт зелья «Острого ума» включает порошок когтя грифона и корень мандрагоры. В учебнике сказано: «для стимуляции нервной деятельности». Кроул сказал бы иначе. Что скажете вы?

Я задумалась. Грифон является гордым, воздушным созданием, связанное с интеллектом и зрением. Мандрагора, выкорчеванная из земли с криком… боль, связь с подземным, с инстинктами.

— Это… баланс, — сказала я осторожно. — Воздух и земля. Высокое и низкое. Чистый разум, парящий как грифон, но коренящийся…простите за каламбур в реальности, в теле, как мандрагора. Без корня ум унесёт в абстракции. Без крыльев же он зароется в трясину инстинктов.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал пристальным и оценивающим.

— Неплохо. Примитивно, но в верном направлении. Теперь приступим к практике.

Он поднялся и подошёл к своему рабочему столу.

— Подойдите. Сегодня мы не будем варить. Мы будем слушать.

Он взял две небольшие ступки — одну агатовую, другую из чёрного базальта — и насыпал в каждую щепотку одинакового серебристого порошка.

— Пыль лунного камня. Идеально нейтральная субстанция. Теперь, — он протянул мне агатовый пестик, — измельчите в агатовой ступке. Не спеша. Сосредоточьтесь не на действии, а на материале. Агат — это камень стабильности, гармонии.

Я сделала, стараясь чувствовать движение пестика, его прохладу, мягкий скрежет порошка.

— А теперь, — его голос звучал прямо у моего уха — он стоял совсем близко, — измельчите вторую половину порошка в базальтовую ступку. Базальт — вулканическая порода. Огонь, ярость, быстрое рождение и остывание.

Я замерла на секунду, чувствуя тепло его дыхания на своей щеке. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я сделала вид, что сосредоточена на порошке, но всё моё внимание было приковано к нему — к его близости, к запаху полыни и бумаги, к тому, как его рука на секунду замерла рядом с моей.

— Не отвлекайтесь, — тихо сказал он, и в его голосе мне почудилась усмешка.

Я вздрогнула и поспешно занялась базальтовой ступкой. Его рука всё ещё была рядом. Он не убрал её сразу. Я чувствовала тепло его пальцев на расстоянии, и от этой близости странная волна покалывания прошла от кисти до шеи.

— Чувствуете? — спросил он тихо, когда я начала растирать.

Я… ощутила эту разницу. В агатовой ступке процесс был плавным, почти медитативным. В базальтовой же энергичным, с лёгким внутренним сопротивлением.

— Да. Как будто… они по-разному звучат. Тихо и громко.

— Это и есть симпатия и антипатия на элементарном уровне, — сказал он, отходя и давая мне пространство.

Я смотрела на две ступки. Одна — спокойная и холодная, другая — дерзкая и горячая. В голове всплыла фраза Кроула о симпатии. Рейвлок — это агат. Стабильный, выверенный, идеальный в своей гармонии. А я? Неужели — я этот дикий базальт, рожденный из лавы и пепла? Камень, который невозможно просто растереть в пыль — он сопротивляется, искрит и меняет саму суть того, кто пытается его подчинить. Мы были диссонансом, который каким-то чудом превращался в мелодию

— Теперь возьмите два одинаковых кристалла соли. Один положите рядом с порошком из агатовой ступки. Другой — с базальтовой. Просто положите. И наблюдайте.

Я сделала. Ничего не происходило несколько секунд. Потом кристалл рядом с «агатовым» порошком будто слегка потускнел. А тот, что лежал рядом с «базальтовым», наоборот, будто покрылся лёгкой, едва заметной испариной.

— «Агатовый» порошок притягивает влагу из соли, слегка подсушивая её, — прокомментировал он, стоя рядом и глядя на мои руки, а не на эксперимент. — «Базальтовый» — отталкивает, вызывая конденсат на поверхности. Один и тот же порошок, но с разной «памятью» о вместилище. Теперь представьте, что будет, если слепо смешать такой порошок в сложном зелье, не учитывая его предыстории.

У меня захватило дух. Это была не магия в её ярком, взрывном проявлении. Она была тихая, фундаментальная, архитектура мироздания, видимая лишь тому, кто знает, куда смотреть и как слушать её.

— Так создаются шедевры, — сказал он, возвращаясь к своему креслу. — И так же создаются катастрофы. Не из-за ошибки в граммах, а из-за непонимания диалога между компонентами. Вы хотели глубины. Вот она. Скучная, кропотливая, требующая лет терпения. Вы всё ещё хотите углубиться в этом направлении?

Я посмотрела на два кристалла соли, на два разных по сути порошка, на старую книгу Кроула. Потом подняла глаза на него. В его взгляде не было вызова. Была лишь серьёзная, тяжёлая правда.

— Да, — сказала я твёрдо. — Больше всего на свете.

Он молча кивнул и добавил.

— Тогда начнём с начала. С главы первой. Читайте. И останавливайтесь, когда

встретите то, что не понимаете. Мы разберём.

И он стал слушать. А я читала, и его тихие, точные пояснения превращали тёмные средневековые метафоры в ясные, логичные принципы. Он не ругал меня за неверное понимание того или иного абзаца, а направлял.

Когда магические часы в углу кабинета мягко пробили десять, я вздрогнула, вынырнув из потока знаний.

— На сегодня достаточно, — сказал он, закрывая свою книгу. — В четверг мы перейдём к практическому применению на примере простого стабилизирующего агента. Записи ведите в отдельный блокнот. Книга, — он указал на том Кроула, — останется здесь. Вы можете работать с ним только под моим наблюдением.

Я встала, чувствуя лёгкое головокружение от переполнявшей меня информации и благодарности.

— Спасибо, профессор. Это было… невероятно.

— Это было введение, — поправил он сухо, но без привычной ледяной отточенности. В его тоне была усталая удовлетворённость мастера, видящего, что ученик схватывает суть. — Не обольщайтесь. Впереди годы работы. Теперь идите. И помните о пунктуальности.

Я вышла из его кабинета, прошла через тёмную лабораторию и вырвалась в пустой вечерний коридор.

Прохладный воздух коридора ударил в лицо, заставляя легкие гореть. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как мелко дрожат колени. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком шумным, хотя в коридоре не было ни души. Внутри меня всё еще звучал его голос, а кожа на щеке, казалось, до сих пор хранила тепло его дыхания. Мне нужно было просто подышать. Секунду. Пять секунд. Прежде чем я снова стану «просто Эллин», а не той девушкой, которой профессор Рейвлок доверил знания Витуса Кроула.

В груди горел не просто огонь. Ровное, уверенное пламя.

Я шла по тёмному коридору, прижимая блокнот к груди, и чувствовала себя странно. Не от знаний, которые впитывала эти часы. От чего-то другого.

Я думала о нём. О том, как он смотрел на меня, когда я читала Кроула. О том, как его голос звучал прямо у моего уха. О том, как его пальцы — такие точные, такие уверенные — касались края моего стола. О том, как его дыхание коснулось моей щеки.

Это была благодарность? Да. Уважение? Тоже. Но было что-то ещё. Что-то, чему я не смела дать имя.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Он мой профессор. Я…

Но сердце продолжало колотиться.

— Эллин!

Я подняла глаза. В конце коридора стояли двое. Лео, в своей золотистой мантии, с растрёпанными рыжими волосами, махал мне рукой. Рядом с ним улыбалась Мира, и её синие волосы при свете факелов казались почти чёрными.

— Вы чего тут? — спросила я, подходя ближе.

— Тебя ищим, — сказал Лео просто. — Мы идём в «Совиное гнездо». И ты идёшь с нами.

— Я… — я открыла рот, чтобы придумать какую-то новую причину, чтобы не приходить, но Мира перебила.

— Никаких «может быть» или «в другой раз». Ты все эти дни от нас бегала. Сегодня отговорки не принимаются.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, и это простое прикосновение, почему-то разжало тот узел, который сжимал мою грудь.

— Сегодня, — повторила Мира. — Прямо сейчас.

— Мы печенье испекли, — добавил Лео.

— Мы? Какие ещё мы? — перебила его возмущенная Мира, это я провозилась после занятий несколько часов с этим новым рецептом. Ты их только отнёс. — Так что нет никаких «мы», есть великая Я и мои шедевральные печенья.

— Которые, заметь, не взрываются, в отличие от твоих опытов на травологии, — вставил Лео, уворачиваясь от дружеского подзатыльника Миры.

Лео прыснул смехом.

Я посмотрела на них. На Лео, который заливался смехом. На Миру, которая уже закатывала глаза и тянула меня за руку в сторону лестницы.

— Хорошо, — сказала я. — Но только на один час.

— На два, — поправил Лео.

— На сколько получится, — усмехнулась Мира и потащила меня за собой.

Я шла с ними, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Мысли о Рейвлоке, о его голосе, о его близости, о том, как его пальцы замерли рядом с моими… он их не убрал. Они жгли изнутри, требуя ответа, которого у меня не было.

Но сейчас, держась за руку Миры и слушая, как Лео спорит с ней о том, чьё печенье лучше, я позволила себе просто находиться в этом моменте.

Не думать. Не бояться. Не прятаться.

«Совиное гнездо» ждало.

Глава 6. Совиное гнездо.

Мы шли по коридорам южного крыла, и его присутствие всё ещё жгло мне кожу. Это странное ощущение рядом с профессором, и оно пугало меня.

— Эй, ты где? — Лео заглянул мне в лицо. — Потерялась?

— Всё нормально, — сказала я слишком быстро и поняла, что он мне что-то рассказывал.

Мира хмыкнула, но ничего не спросила. Она держала меня за руку, и это простое, тёплое прикосновение было таким контрастом с тем, что осталось в кабинете Рейвлока, что я почти физически чувствовала, как одно накладывается на другое.

— Я говорю, что нам нужно пройти за географией магических аномалий, — объяснял Лео, открывая перед нами неприметную дверь в конце коридора. — Туда никто не ходит, потому что профессор, который вёл этот предмет, ушёл на пенсию лет двадцать назад. А новую аудиторию так и не открыли.

— И теперь это наше, — добавила Мира.

Она толкнула следующую дверь, и я шагнула внутрь.

— Добро пожаловать в «Совиное гнездо», — объявил Лео.

Каморка оказалась маленькой, но не тесной. В ней было тепло, уютно и… по-настоящему жило. Вдоль стен громоздились книжные стопки, заваленные не только учебниками, но и старыми свитками, картами звёздного неба, какими-то странными механизмами, названия которых я не знала. В углу стоял продавленный диван, на котором кто-то когда-то набросал разноцветные подушки. Низенький стол посередине был заставлен чашками — пустыми, полными, с засохшими на дне остатками чая. В воздухе пахло корицей и имбирём.

— Можешь мантию оставить здесь, — добавила Мира скидывая свою на старый стул и указывая, чтобы я последовала её примеру.

Мне было немного неловко, так как последние месяцы она была для меня словно броня. Я сбросила мантию, повесив её рядом с остальными, и сразу почувствовала себя странно. Без неё я была… обнажённой. Без тяжелой ткани на плечах я чувствовала себя не просто беззащитной, а пугающе заметной. В прежней академии я носила форму, как броню. Но здесь ей стала чёрная мантия, которая скрывала всё и к которой я привыкла.

— Ого, — выдохнула Мира, разглядывая меня. — А я думала, ты под мантией прячешь невесть что. А там — фигура, которой любая девчонка позавидует.

— Мира, — попыталась я остановить её, укоризненно посмотрев и убирая единственную белую прядь за ухо.

— Что? — она улыбнулась. — Ладно, прости. Я просто говорю, что ты зря всё время в этом балахоне ходишь. Тебе идёт без него. Садись, — Мира похлопала по дивану рядом с собой.

— Это Том, — Лео кивнул на парня с гербом на одежде Дома Золотого орла, как и у Лео, который сидел в кресле у окна. — Мой лучший друг, если не считать Миру. Хотя может, конечно, он не считает меня своим лучшим другом, и врёт.

— Не вру, — спокойно сказал Том, не поднимая головы от книги. — Я просто уточняю, что дружба с Лео — это приключение, а не диагноз.

Лео засмеялся, а я присмотрелась к Тому. Он был долговязым, нескладным, в очках с толстыми стёклами, которые всё время сползали на нос. На столе перед ним лежала какая-то странная штуковина — металлическая сова с подвижными крыльями и крошечными рунами, выгравированными на хвосте.

— Это что? — спросила я.

— Механический филин, — Том оживился, но тут же запнулся. — Их д-делали в четырнадцатом веке для п-передачи зашифрованных сообщений. Этот, правда, не р-работает. Но я надеюсь поч-ч-ч-ч-чинить.

Он замолчал, досадливо поморщился и уткнулся в сову, давая понять, что больше ничего не скажет.

— Он всё чинит, — сказала Мира, усаживаясь на диван. — И коллекционирует всякую рухлядь. Если что-то сломано, потеряно, забыто — Том его найдёт и даст вторую жизнь.

— Не рухлядь, — поправил Том без обиды. Он осторожно, чтобы не испачкать лицо, убрал длинную русую прядь с глаз мизинцем правой руки и тем же привычным движением подтолкнул вечно сползающие очки. — Ар-ртефакты, утратившие связь с владельцами.

— И которые никто не ищет, — добавил Лео.

— Это не делает их менее ценными.

— Мне кажется, это очень интересно, — сказала я. — То, что ты делаешь. Давать вторую жизнь забытым вещам.

Том поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом что-то тёплое.

— Спасибо, — сказал он просто, без запинки.

Я смотрела на них. Лео, который уже заваривал чай, пританцовывая у маленькой плитки в углу. Миру, которая развалилась на диване, подобрав под себя ноги. Тома, который снова уткнулся в свою сову. Они были такими… обычными. Своими. И они впустили меня сюда, не задавая вопросов, не требуя объяснений.

— Лео, ты там скоро?

— Чай — дело тонкое, — важно сказал Лео. — Мира нельзя торопить искусство.

— Искусство, — фыркнула Мира. — Ты просто забыл, куда положил заварку в прошлый раз.

— Я не забыл. Я её переложил в более безопасное место.

— Где?

— В карман.

Мира закрыла лицо руками. Я засмеялась. Не сдержанно, не тихо, а по-настоящему свободным смехом.

— О ты смеёшься, — заметил Лео, выпрямляясь. — Это хорошо. А то я думал, мне тогда показалось.

— С блёстками я тоже умею, — сказала я. — И с замедляющими заклинаниями.

— О, это было больно, — он схватился за сердце. — Я до сих пор чувствую себя улиткой.

— Ты и выглядел наверное, как улитка, — Мира подхватила. — Сто процентов падал так медленно , что я бы успела бы два раза чай заварить.

— Вы просто не цените драматизм момента.

Чай наконец был готов. Лео разлил его по кружкам, и мы сидели, слушая, как Мира рассказывает о своих экспериментах с кулинарной магией.

— Я пыталась зачаровать печенье, чтобы оно меняло вкус в зависимости от настроения едока и исправляло настроение в лучшую сторону, — объясняла она, протягивая мне тарелку. — Пока получается не очень.

— Что значит «не очень»? — спросила я, беря одно.

— Оно либо обижается и становится горьким, либо смеётся. Громко. Так, что у всех уши закладывает.

— А это? — я повертела в руках печенье, покрытое сахарной глазурью.

— Это новое. Решила не экспериментировать, а просто сделать вкусным. — Мира помолчала. — Ну, почти не экспериментировать.

Я откусила. И замерла.

На языке расцвёл тёплый мёд, лесные орехи и что-то ещё — то самое ощущение, которое я чувствовала, когда Рейвлок стоял рядом и я чувствовала его дыхание. Свобода. Возможность. Свет, который проникает сквозь трещину. И странная волна, которая прошла от кисти до шеи, снова ожила, и мурашки побежали по коже, от затылка до самых пальцев, которые я не могла остановить.

— Ого, — выдохнул Лео, заметив мою реакцию. — Что там такое, что у тебя даже мурашки?

Я почувствовала, как щёки заливаются краской.

— Ничего, — я поперхнулась и поспешно уткнулась в кружку, делая вид, что чай внезапно стал невероятно интересным. Но предательский жар на щеках выдавал меня с потрохами.

— От ничего так не бывает, — Лео подался вперёд, в глазах его горело любопытство. — Мира, что это за печенье сегодня?

— Оно показывает то, что человек чувствует в моменте, — задумчиво сказала Мира, глядя на меня. — Или то, что ему нужно. Я ещё не разобралась.

— А мне кажется, она уже разобралась, — заметил Том, поднимая голову от совы. — Просто не говорит.

— Мира!

— Отвали, Лео, — Мира легонько толкнула его плечом. — Не лезь в чужие ощущения.

— Я просто спросил!

— А я просто ответила. Отвали.

Лео поднял руки, сдаваясь, но улыбка его стала мягче. Он откинулся на спинку стула и взял свою кружку.

— Ладно, ладно. Но если это печенье когда-нибудь покажет, что ты влюблена в меня, я буду знать, что оно работает правильно.

— Мечтай, — фыркнула Мира, но беззлобно. — Как тебе Эллин?

— Вкусно, — сказала я.

Мира улыбнулась.

— Если тебе вкусно, значит, ты на месте.

— А если бы было невкусно?

— Значит, печенье ошиблось, — серьёзно сказал Лео. — А печенье Миры не ошибается. Оно просто иногда… нестабильно выражает эмоции.