Осадок в реторте сердца

Конечно, не могла.

Всю неделю я перечитывала свои записи с того первого урока столько раз, что выучила их наизусть. Каждое его слово. Каждую паузу. То, как он сказал «довольно неожиданно» — с лёгким наклоном головы, будто я была загадкой, которую он не ожидал встретить.

Я думала об этом в библиотеке, засыпая, просыпаясь, даже за едой, которую почти не чувствовала. Это было глупо. Опасно. Но я не могла остановиться.

С каждым часом я всё сильнее хотела вернуться в подземелье.

Зельеварение у нас было только по пятницам, и неделя тянулась, превращаясь в бесконечную череду серых лиц.

Когда же наступила пятница, я быстро направилась в лабораторию.

Класс распределился на тех же местах, так же тихо, что и в прошлый раз, я заняла своё прежнее место у двери. Как только вошёл Северин Рейвлок все встали — точно так же, как в прошлую пятницу. Но теперь я ждала этого. Ждала и его, и эту тишину, и тот особый, почти болезненный порядок, который входил вместе с ним.

— Сегодня мы повторим зелье лунного света, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без всяких вступлений. — Обратите внимание, что сегодня вы должны сами взять все необходимые ингредиенты.

Он указал палочкой на огромный шкаф у дальней стены.

За стеклом поблёскивали десятки банок и склянок: сушёные лепестки, порошки, капсулы, корни, завязанные в пучки травы, пепел, слёзы, эссенции, всё в идеальном порядке. Ученики сразу двинулись туда плотной, раздражённой толпой.

— Сколько нужно ночной фиалки?

— Не трогай это, оно моё.

— Кто взял серебряную свечу?

— Там две банки, слепой, что ли?

Я подождала, пока толпа схлынет. Потом спокойно подошла со своим подносом и начала собирать нужное, параллельно сверяясь со своими записями. Ночной фиалки и пепла серебряной свечи — ровно столько, сколько требовалось для одного цикла, без запаса. Ртутные слёзы лунника пришлось искать дольше: склянка стояла в глубине второй полки, за рядом одинаковых флаконов.

— Осторожнее, — раздалось за спиной.

Я обернулась.

Та самая светловолосая девушка с прошлого занятия стояла почти вплотную. Вблизи она была ещё красивее и ещё неприятнее. Холодная красота, безупречная и острая. Светлые волосы были уложены так, будто даже ночью они не смели лежать неидеально. На манжете её мантии поблёскивал знак дома, а на губах играло выражение, очень похожее на скуку, но на деле состоявшее из презрения пополам с привычкой судить.

— Некоторые ингредиенты не любят, когда их хватают без понимания, — сказала она. — Особенно теми, кто до сих пор даже не знает, где его место.

Голос у неё был негромкий, сладковатый и оттого особенно ядовитый.

Она взяла с полки склянку с ртутными слезами — ту самую, которую я искала. Подержала её перед моим лицом, будто показывая ребёнку игрушку, которую он никогда не получит.

— Это, например, требует не только понимания, но и статуса. Знаешь, сколько стоит одна капля? Больше, чем твоя стипендия за год, я думаю.

Она усмехнулась и унесла склянку себе на стол.

Я ничего не ответила, но кончики пальцев закололо от желания выбить склянку из её холеной руки. Подавив порыв, я просто достала другой флакон, он оказалась на полке выше, я едва достала, и отошла к своему столу. Если честно за эти две недели я уже привыкла к такого рода поведению со стороны учеников. Но от этого было не легче.

Я ещё не знала её имени. Но уже понимала: она из тех людей, которым само существование чужой неловкости доставляет почти эстетическое удовольствие.

Раскладывать ингредиенты на столе я стала ровно так, как первый раз разложил их профессор и приступила к работе.

Я не сразу заметила, что он наблюдает.

Рейвлок проходил между рядами, делая короткие замечания. У кого-то было слишком много пепла. Кто-то перегрел дистиллят ещё до первого этапа. Кто-то спутал ртутные слёзы лунника с обычной очищенной ртутью, и от одного только взгляда на чужой стол мне стало нехорошо.

Потом он подошёл ко мне.

Остановился.

И снова это его долгое молчание.

Щёки у меня почему-то вспыхнули.

Неужели я тоже сделала что-то не так, как и остальные?

Почему он так долго молчит?

— На удивление приемлемо, — сказал он наконец.

Приемлемо.

Это слово должно было обидеть.

Любого другого — может быть, и обидело бы.

Но во мне оно взорвалось почти счастливой болью. Потому что я уже начала понимать его язык. Приемлемо в его устах не означало «сносно». Это означало: я вижу, что вы делаете. Это имеет право существовать. Продолжайте.

Такая сдержанная и тихая похвала, едва заметная, но для меня она казалась целой вселенной.

Он перевёл взгляд с котла на мой блокнот, раскрытый на столе. Я инстинктивно захотела прикрыть его рукой, но он уже всё видел — мои схемы, пометки на полях, стрелки, связывающие разные формулы.

— Систематизируете, — сказал он, как бы констатируя увиденное.

— Я... пытаюсь понять логику, а не просто запомнить.

Короткая пауза. Я боялась поднять глаза.

— Редкое качество, — произнёс он и двинулся дальше, не добавив больше ни слова.

Я почувствовала, как в классе изменился воздух. Несколько человек обернулись на мой стол, и от этого внимания становилось дурно. В том числе обернулась и она — светловолосая. Её взгляд теперь был не просто презрительным. В нём появилось что-то жёсткое, напряжённое. Я бы сказала — злое удивление, если бы это не звучало слишком напыщенно.

Опустив глаза в котёл, я продолжила работать. Щёки всё ещё горели.

Весь оставшийся урок я была почти болезненно собрана. Он проходил между рядами, исправляя чужие ошибки, а рядом с моим столом задерживался дольше, чем следовало бы. Иногда слегка корректировал.

— Чуть быстрее на этом этапе.

— Нет. Не сейчас. Ещё две секунды.

— Именно так.

От этих тонких, точных толчков в нужную сторону внутри всё собиралась в ещё более острое внимание.

Когда урок закончился, класс зашумел. Стулья отодвинулись, кто-то поспешил к двери, кто-то ещё спорил о цвете своего зелья, кто-то бросал на меня слишком быстрые взгляды, надеясь, что я не замечу.

Я не спешила. Мне нужно было записать его короткие замечания, пока они были ещё живыми и не распались в памяти на общее ощущение. Я быстро делала пометки на полях блокнота, пока котёл остывал.

Зелье получилось лучше, чем в прошлый раз.

Не идеально. Но чище. Ровнее. Свет в нём был не просто красивым — послушным. И у меня в груди снова разгорелась та же маленькая, упрямая искра, которую я почувствовала в первую пятницу.

Когда шум в лаборатории стих окончательно, я поняла, что осталась одна.

Воздух теперь пах иначе, тёплым металлом, травяной пылью и остаточным паром. Я медленно вымыла котёл, вытерла стол, аккуратно сложила пустые баночки. Этот маленький ритуал уборки оказался неожиданно успокаивающим. Почти медитативным. Будто, наводя порядок вокруг себя, я на несколько минут могла навести его и внутри.

— Вы что-то забыли, мисс Роуэн?

Я вздрогнула так сильно, что едва не уронила полотенце.

Он стоял в проёме двери своего кабинета, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Мантия почти сливалась с темнотой за его спиной, и только лицо и руки были ясно видны в тусклом свете ламп. Он не двигался, просто смотрел, ожидая моего ответа

— Нет, профессор, — ответила я слишком быстро. — Просто... наводила порядок.

— Уборкой занимаются домовики. Или провинившиеся первокурсники.

Он сделал несколько шагов ко мне. Медленно, но с той же уверенностью, от которой пространство вокруг будто само отодвигалось.

— Для меня это не наказание, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, насколько глупо это прозвучит. — Здесь спокойно.

Последнее слово я произнесла уже тише.

Он остановился в двух шагах.

Его взгляд задержался на моём лице. Так, будто он пытался решить, вру ли я, притворяюсь ли, или действительно говорю правду.

— Ваше зелье лунного света, — произнёс он наконец. — Вы изучали не только учебник. Верно?

У меня внутри всё сжалось.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы изменили порядок введения туманной эссенции. Почему?

Жар прилил к щекам.

— В учебнике сказано — по капле после пепла, — начала я осторожно. — Но эссенция тяжелее. Она опускается вниз и создаёт нестабильный слой, если вводить её слишком поздно. Я добавила раньше, тонкой струйкой по стенке котла, пока состав ещё сохранял вращение. Так она распределяется равномернее.

Я ждала критики. Или хотя бы сухой выговор за самовольство.

Вместо это он подошел к моему столу.

Настолько близко, что я почувствовала запах сухой и горькой полыни, бумаги и чего-то холодного, почти металлически чистого — запах, который, кажется, принадлежал только ему и этой лаборатории.

— Равномернее, — повторил он без всякой интонации.

Его длинные пальцы коснулись края моего стола, рядом с блокнотом.

— И где именно вы это прочитали?

— В трактате Иара Тальвина, — ответила я. — В библиотеке. Он был в отделе старых комментариев, в сборнике по дистилляции и вторичным эссенциям.

Мгновение тишины показалось вечностью.

Я готова поклясться, что уголок его рта дрогнул. Нечто настолько мимолетное, что можно было принять за игру света. Но я точно знаю, что это была она. Улыбка. Невидимая почти, но настоящая.

— Неплохо, — он откинул прядь иссиня-чёрных волос, и его взгляд стал чуть менее отстранённым.

У меня снова перехватило дыхание.

— Спасибо, профессор Рейвлок.

Он кивнул, уже отворачиваясь, его мантия взметнулась за ним.

— Лаборатория после пяти запирается. Не задерживайтесь здесь без необходимости.

С этими словами он ушёл обратно в кабинет, оставив меня одну

Я стояла посреди пустой лаборатории, прижимая блокнот к груди. Воздух ещё хранил его запах и его слова. Но в голове крутилось с новым, почти жадным ощущением: я ещё ничего не понимаю по-настоящему. И именно поэтому хочу понять всё на что я способна.

Когда я вышла из подземелий в главный холл, меня будто выбросило из тихого омута в бурлящий поток. Арканум жил своей обычной пятничной жизнью: группа студентов торопились к лестницам обсуждая что ещё успеют в соседнюю деревню до отбоя, кто-то шумел у витражных окон, группы разных Домов смеялись, переходя из зала в зал, призрачные огни уже зажигались под сводами.

Я потянулась к лестнице, ведущей в башню моего временного пристанища, но ноги сами понесли меня в зимний сад. Мне хотелось тишины, запаха земли и цветов, которые я так любила, пусть даже под стеклянным колпаком. А в сумерках это место было волшебным. Гигантские лунные лилии уже начинали светиться мягким голубоватым сиянием, а воздух был как всегда густым и влажным. За стеклянными стенами проступал вечерний туман, а между широкими листьями папоротников медленно сгущались зелёные тени.

Я шла по узкой тропинке и с каждым шагом тревога, что клокотала во мне с самого утра, понемногу отступала, уступая место странному, хрупкому спокойствию после разговора с Рейвлоком. Разговор с ним всё ещё жил во мне, как скрытый жар под кожей. От одной мысли о его внимании становилось одновременно лучше и хуже.

И именно тогда я услышала их.

Женские голоса.

Они доносились из-за высокой живой изгороди из магического самшита, чьи листья шептались сами по себе.

— я просто не понимаю, что он в ней нашёл. Безродная грязь, даже цвета своего не имеет, — это был высокий, сладковатый голос той блондинки из Дома Сапфировой Волны, в нём прям чувствовалась неприятная вязкость.

— Говорят, её выгнали из прежней академии за то, что она чуть не угробила однокурсника на практике, вроде он из какой-то богатой семьи, — тут же подхватил другой, подобострастный голос.

— Или за что-то похуже, — произнёс с ледяной язвительностью насмешкой кто-то ещё. — Но таких, как она, обычно не переводят, а исключают. Навсегда.

Я застыла, сжимая ремень сумки. Кровь привела к лицу.

"Не обращай внимание. Просто иди", — приказывала я себе. Но ноги стали ватными.

— А сегодня она вообще вообразила себя алхимиком, — продолжил голос первый голос. — Видела, как Рейвлок на неё смотрел? Будтооценивал.

— Он на всех так смотрит, Леантра. Он же профессор.

— Нет. Не так. — в голосе блондинки прозвучала сдавленная злоба, плохо спрятанная за презрением. — Ладно, не важно. Это ненадолго.

Раздался тихий, злобный смешок и шелест ткани. Листья самшита дрогнули, и из-за изгороди показалась блондинка в своей безупречной мантии цвета морской волны, закинутой на одно плечо с небрежной грацией. За ней шли ещё две, словно две тени, очевидно привыкшие быть фоном при чужом превосходстве.

Увидев меня, она не смутилась. Наоборот, её голубые глаза сузились, а на губах расплылась тонкая, ядовитая улыбка.

— О, смотрите-ка, кто здесь. — произнесла она. — Наша новая звезда зельеварения.

Она медленно подошла ближе.

Теперь я видела её совсем ясно. Красота у неё была совершенная и холодная, как у статуи, выточенной безупречным скульптором. И оттого почти неживая.

— Наслаждаешься своим триумфом? — спросила она мягко. — Думаешь, один удачный котёл что-то меняет?

Я не ответила.

Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот. Слишком многое. Но я уже знала этот тип людей. Им нужен не ответ, а отклик. Любая кровь на зубах делает их только веселее.

— Ты здесь никто, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Просто странное пятно на картине, которое все стараются не замечать.

Она бросила на меня ещё один взгляд — медленный, оценивающий, полный уверенности в собственном праве говорить такие вещи — и резко отвернулась.

— Идёмте, — сказала она своим спутницам.

Одна из них, проходя мимо, нарочно задела меня плечом.

Они ушли, оставив после себя шлейф дорогих духов и яда. Я стояла в тени папоротников, глядя им в спины, и знала одно: пятно на картине — это то, что первым бросается в глаза. И я сделаю всё, чтобы они не смогли отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле от обиды и гнева. Её слова, как иглы, впивались в самое больное я действительно была здесь пятном. Даже мой маленький успех на зельеварении тут же стал мишенью для сплетен. Убедившись, что они ушли, я резко развернулась и почти бегом вышла из зимнего сада, обратно в каменные коридоры, к лестнице, к своей башне, к комнате под крышей, где, по крайней мере, никто не смотрел на меня так, будто я заняла чужое место за их столом.

В ту ночь я заснула поздно.

А перед тем, как закрыть глаза, положила блокнот на подушку рядом с собой — как будто это был не блокнот вовсе, а единственная вещь в Аркануме, которая уже начала становиться моей.

Глава 3. Розовые блёстки.

Прошли недели. Я стала призраком с расписанием, живущей от пятницы до пятницы, вечера проводила в библиотеке, отыскивая труды, на которые профессор Рейвлок вскользь ссылался. Перепроверяла пропорции по нескольким источникам. Мои зелья были не идеальными, но они были тщательно продуманы и лучше остальных, даже лучше привыкшей во всём быть первой Леантры Велиссен.

Однажды, когда мы готовили сложный «Эликсир белого шума» (который на поверку пах жжёной резиной и вызывал у большинства лишь мигрень), профессор остановился у моего стола. Я как раз добавляла порошок сушёного мозга сов, но не по часовой стрелке, как в учебнике, а против, крошечными порциями, как было указано в манускрипте XVI века, трактате некоего алхимика.

— Вы сверились с Гальбруклем, — констатировал он. Это не был вопрос.

— Да, профессор. В учебнике ошибка в направлении помешивания на этом этапе. Это вызывает конфликт элементных свойств.

— И приводит к мигрени, — кивнул он, и его взгляд, тёмный и аналитический, упал на мой блокнот, где рядом с формулой я нарисовала маленькую схему магических связей. Он смотрел так долго, что мне стало не по себе.

— Следующий этап — капля эликсирной меры. Вы знаете, почему её вводят последней?

— Чтобы нестабильная солнечная энергия не расщепила правильные связи сушёного порошка, — сказала я, чувствуя, как горят уши. — Она восстанавливает ядро, а не основу.

Секунда, другая — и такая тихая, едва слышная фраза.

— Похоже, вы единственная, кто это понял. Продолжайте.

Он двинулся дальше, а я осталась стоять, боясь даже выдохнуть, чтобы не спугнуть это мгновение. Внутри, где-то под ребрами, разлилось чистейшее, почти болезненное торжество. Это не было похоже на радость от хорошей оценки — это было признание равной. Словно он, не глядя, протянул мне ключ от двери, в которую все остальные безуспешно ломились плечом. В этот миг цена за моё одиночество, за пустые места за обеденным столом и шёпот за спиной показалась мне ничтожной. Если платой за его слова была ненависть всей академии — я была готова платить.

Это была не похвала. Это было признание. И один лишь его взгляд сказал больше всех наград, которых я не искала.

Но за светом всегда следует тень, и Леантра не была исключением.

Я почувствовала на себе её взгляд в тот момент. В нём было острое, почти физическое неприятие. Для неё, привыкшей к безупречности и первенству, моё "единственная" в устах профессора прозвучало как личное оскорбление. Она смотрела на мой котел так, словно я украла этот успех из её собственного кармана.

Её презрение и ненависть были искусными и постепенными. На её столе рядом с идеально переписанными всеми учебными разделами иногда лежала какая-нибудь новейшая книга о зельях, которую она «случайно» оставляла открытой на невероятно сложной странице.

Она задавала профессору каверзные вопросы, демонстрируя эрудицию, и её взгляд в эти моменты скользил ко мне, будто говоря: «Видишь? Вот как это делается».

Однажды после урока, когда я задержалась, чтобы спросить Рейвлока о различии в дистилляции лунного и солнечного света, я увидела Леантру у его кафедры. Она говорила что-то тихо, почти шёпотом, улыбаясь той светской, безупречной улыбкой. Было в этой сцене что-то... неуместное. Она стояла у самой кафедры, наклонившись чуть ниже, чем требовали приличия. Её безупречно уложенные локоны едва не касались его стола. Она говорила что-то, понизив голос до интимного шепота, и в её глазах, обычно холодных, я увидела странный, лихорадочный блеск. Она не просто спрашивала об уроке — она требовала его взгляда, его внимания. Но Рейвлок оставался неподвижен, как гранитная статуя. Но когда её рука легла на край кафедры почти касаясь его свитка, я увидела, как его пальцы едва заметно сжались и поняла: его раздражает не её вопрос, а её близость.

Это было терпеливое раздражение.

Он что-то коротко ответил, и улыбка на лице Леантры дрогнула, став чуть менее уверенной. Она кивнула и вышла, бросив на меня взгляд, в котором смешались превосходство и ненависть. Будто я была свидетельницей её маленького поражения, и за это мне предстояло заплатить.

Цена оказалась социальной.

Если раньше меня просто игнорировали, то теперь, под тихим руководством Леантры, меня стали избегать демонстративно. За обеденным столом место рядом со мной оставалось пустым. В библиотеке, если я садилась за стол, через пять минут оттуда уходили.

Шёпот следовал за мной по коридорам.

Это было больно. Глупо, по-детски больно. Я думала, что привыкла к одиночеству в старой академии, но быть изгнанной из этого сообщества, где я думала все равны, оказалось куда хуже, чем быть просто невидимой новенькой.

Спасение пришло оттуда, откуда я не ждала. Вернее, от тех, на кого не обращала внимания.

Это случилось на уроке оборонной магия, который был последним по четвергам. К этому часу я уже успела побывать на теории магии, где профессор снова не обратила на меня особого внимания, и на травологии, где меня традиционно проигнорировали при распределении пар. Коридоры гудели обычной жизнью, но я шла медленно, не торопясь. Занятия, на которых нужно работать в парах, всегда были для меня испытанием.

Я шла по коридору, ощущая, как пустота вокруг меня уплотняется, превращаясь в глухую стену. Никто не смотрел в мою сторону, но это было хуже, чем открытая враждебность. Я существовала в пустоте, которую сама вокруг себя выстроила — или которую выстроили за меня.

Кабинет находился в северном крыле, там, где даже магические светильники горели как-то тусклее. Профессор Чейн встретил нас у двери. Его лицо было изборождено шрамами, часть которых были скрыты бородой, а из-под седых волос едва заметно выглядывал острый кончик уха.

Я всё ещё привыкала к тому, что в Аркануме другие существа не только учатся, но и преподают. В моей прежней академии к ним относились как к низшим. Принимать на работу или на учёбу, было строго запрещено, и тут не играл даже статус, даже на занятиях о них говорили мало, если вообще говорили. А до того, как я попала в ту академию, я жила в маленькой деревне, где никогда не видела ни эльфа, ни гнома, ни тем более дриад. Здесь же они были повсюду — за партами, за кафедрами, в коридорах. И мне всё ещё было странно смотреть на профессора Чейна и знать, что он — полуэльф. Не потому, что это было плохо. А потому что в прежней академии мне внушали, что это невозможно.

У него был особый, тяжёлый взгляд, который видел то, о чём другие только читают.

Поговаривали, что он вышел в отставку после того, как его отряд попал в засаду во время облавы на культистов. Из двенадцати человек вернулось только четверо. Профессор Чейн был одним из них. И та стычка не только чуть не лишила его жизни, но и забрала его правую остроухую раковину, оставив лишь безобразное отверстие. С тех пор он преподавал в Аркануме и, кажется, не слишком верил в то, что щиты, которые мы учимся ставить, когда-нибудь спасут нам жизнь.

— Сегодня, — его голос был низким, рычащим, — практикум по отработке защитных щитов против умеренных проклятий. Работа в парах. Один нападает, второй защищается. Потом меняетесь.

Он схлестнул палочкой в воздухе, и парты разъехались в стороны, освобождая пространство.

— Выбирайте партнёров.

Класс ожил. Все привычно потянулись друг к другу — по Домам, по старым связям. Я отошла к стене, стараясь выглядеть так, будто мне всё равно. Комок в горле сжимался всё туже, но я уже научилась не показывать этого.

— Эй. Похоже, мы без партнёров.

Я обернулась влево.

Ко мне вдоль стены шёл парень, который точно был на голову выше меня. Золотистая ткань мантии делала его рыжие волосы еще ярче, но сам наряд явно был ему велик — он то и дело путался в длинных полах. Веснушки россыпью покрывали нос и скулы. Лицо у него было открытое, с лёгкой, будто постоянной улыбкой.

— Кажется, так, — сказала я, опуская взгляд. Мой голос прозвучал холоднее, чем я хотела.

— Отлично! — Он не заметил моего тона. Или сделал вид. — Я, честно говоря, в защите полный ноль. У меня палочка, когда волнуется, начинает стрелять конфетти. В прошлый раз профессор Чейн три дня отдирал розовые блёстки с бороды.

Я фыркнула. Не смогла сдержаться.

— Конфетти? Это что-то новенькое.

— У меня талант портить магию, — он пожал плечами, но без горечи. — Щиты получаются хлипкие, а если перенервничаю — вообще рассыпаются в розовую пыль. Так что, если хочешь сегодня уйти без блёсток в волосах, лучше тебе быть чуть подальше чем обычно. Я буду твоей живой мишенью. Только чур не в лицо.

— Леон! — крикнул кто-то из угла. — Ты идёшь?

— Занят! — отмахнулся он, не оборачиваясь. Потом снова повернулся ко мне: — Я, кстати, Лео. А ты, наверное, та самая новенькая, которая варит зелья лучше всех преподавателей.

— Эллин, — сказала я. — И это преувеличение.

— Не скромничай. Я слышал, как тебя хвалили, и что говорят некоторые из учеников.

— Он сказал «приемлемо».

— Вот! А мне он однажды сказал «неудовлетворительно» и так посмотрел, что я неделю к зельям не подходил. Так что ты уже легенда.

Я не нашлась, что ответить. Но уголки губ предательски дрогнули.

Профессор Чейн хлопнул в ладоши.

— Начинаем. Первый нападает, второй ставит щит. Заклинания — из списка на прошлой лекции. Если чей-то щит не выдержит, я успею подхватить. Вопросы? Нет. Начали.

Мы встали напротив друг друга. Лео поднял палочку с видом человека, который собирается совершить подвиг.

— Давай, — сказал он. — Я готов.

Я направила палочку на него. Выбрала одно из простых, но неприятных заклинаний — замедляющее. Не больно, но если щит не сработает, неприятно.

— Tardus.

Лео дёрнул палочкой. Из неё вырвалось что-то, что должно было быть щитом, но получилось полупрозрачное, дрожащее облачко, которое мгновенно развеялось. Моё заклинание прошло сквозь него, и Лео начал медленно оседать на пол.

— Эээй! — возмутился он, двигаясь как в густом сиропе. — Нееечееестнооо! Яяя неее успееел!

— Ты не успел поставить щит, — заметил профессор Чейн, проходя мимо. — Следующий раз пошевеливайся быстрее.