Мемуары Императора Внешней Империи. Книга 1. Ученик Пустоты

— Грегор — слова давались ему с трудом, каждое — как выдох умирающего. — Мои сёстры он обещал звание капрала деньги Я должен был Они бы умерли без меня. А ты ты сильный. Ты бы выжил. Прости.

Я ничего не ответил. Просто смотрел, как жизнь уходит из его глаз. Он пытался ещё что-то сказать, но губы не слушались — шевелились, издавая невнятные звуки, похожие на молитву. Потом он дёрнулся — один раз, сильно — и затих.

Я закрыл ему глаза. Рука, которой я это сделал, была в его крови — липкой, быстро остывающей на морозе. Моя собственная рана на плече пульсировала болью, но я её почти не замечал. Внутри была только пустота. Не тишина, как после первого убийства. Не покой. Пустота — огромная, холодная, как этот плац, как это небо, как эти звёзды, которые равнодушно смотрели на то, что происходит внизу.

Я хотел сказать что-то. Какое-то прощание. Но слова не пришли. Я просто сидел на коленях в снегу и смотрел, как снег падает на его лицо. Белые хлопья ложились на закрытые глаза, на губы, на рыжие волосы, смешивались с кровью и таяли.

---

Не знаю, сколько времени прошло. Минута? Час? Из оцепенения меня вырвали шаги — громкие, торопливые, много ног. Я поднял голову. Через плац ко мне шли стражники. Впереди — капитан Грегор.

Он был в полном облачении — парадный камзол с золотыми галунами, при мече, сапоги начищены. Его лицо выражало злую радость — удовлетворение человека, который дождался своего. Глаза блестели в свете факелов, которые несли стражники.

— Взять его! — крикнул он, указывая на меня пальцем. — Убил сослуживца! Схватить эльфийского выродка!

Стражники окружили меня. Пятеро — все с мечами наголо, все с лицами, на которых читалось: нам всё равно, виновен ты или нет. Мы исполняем приказ. Я попытался встать — и не смог. Ноги не слушались. Не от ран — от чего-то другого. Что-то внутри сломалось, и я не знал, как это починить.

Я стоял на коленях в снегу, глядя перед собой пустыми глазами. Кровь из плеча капала вниз, ритмично, как метроном. Снег подо мной растаял, превратившись в красное месиво.

— Встать, я сказал! — Грегор шагнул ко мне. — Ты что, оглох? Встать, тварь!

Я не мог. Просто не мог. Мои руки дрожали — не от холода, не от боли, а от чего-то, чему я не знал названия. Кто-то из стражников пнул меня в бок — не больно, скорее для порядка. Я упал в снег лицом вниз. Снег забился в рот, в нос, я закашлялся.

Тогда я услышал свой голос. Тихий, почти шёпотом, сам от себя:

— Я не хотел.

Никто не услышал. Кроме, возможно, снега.

---

Стражники схватили меня за руки — двое, по бокам, выкручивая локти. Я не сопротивлялся. Бесполезно. Грегор стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и улыбался — той улыбкой, которая не сулит ничего хорошего.

— Грегор, — сказал я. Голос был хриплым, чужим. — Ты послал его.

Он перестал улыбаться.

— Ты послал Торна убить меня. А теперь хочешь повесить на меня его смерть.

— Мальчишка, — сказал он тихо, почти ласково. — Никто не поверит эльфийскому выродку. Особенно тому, кто только что зарезал своего товарища.

Он подошёл ближе, наклонился к моему лицу. От него пахло вином и чесноком.

— Ты умрёшь, остроухий. Может, не сегодня. Может, завтра. Но ты умрёшь. А я стану майором.

Он выпрямился и повернулся к стражникам:

— В карцер его. Завтра — военный суд.

Меня поволокли. Я не сопротивлялся. Голова была пустой, как выскобленная тыква. Я смотрел на небо — звёзды всё так же равнодушно сияли над плацем. Я думал о Торне. О его сёстрах. О том, умрут ли они теперь, когда он не сможет посылать им деньги. Я думал о том, что я — эльф, чистокровный, последний из рода, которого я не знаю. И что я, возможно, умру здесь, в этой дыре, не узнав даже своего имени.

Мы прошли уже половину плаца, когда из тени между бараками вышли трое.

Они появились бесшумно — словно соткались из воздуха. Высокие, худые, в чёрных балахонах с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Руки спрятаны в широких рукавах, движения плавные, текучие — как у людей, которые никогда не спешат, потому что время работает на них. От них пахло ладаном и старым камнем — запахом, который я не мог узнать, но который запомнил навсегда.

Один — тот, что шёл впереди, — остановился и откинул капюшон.

Старик. Седая борода, седые волосы, лицо в морщинах, как старая кора. Но глаза — живые, яркие, не по-стариковски ясные. Голубые, с золотыми искорками. Они смотрели на происходящее с холодным любопытством, как смотрят на муравейник, который заливают водой.

— Капитан Грегор, — произнёс он. Голос был сухим, как шорох пергамента, но отчётливым — каждое слово долетало до ушей, несмотря на ветер.

Грегор резко обернулся. Его рука легла на эфес меча.

— По какому праву? Это мой гарнизон! Этот парень убил моего солдата!

— Убил, защищаясь. — Старик говорил спокойно, даже лениво. — Твой солдат напал первым. Ты знаешь это. Ты сам послал его.

— Ложь! — Грегор шагнул вперёд. — Кто ты такой, чтобы обвинять офицера Его Величества?

— Я Тэон, мастер Ордена Затмённой Ладони. — Старик чуть наклонил голову, как бы разглядывая Грегора. — Мы пришли за этим мальчиком. Отпусти его, и твоя роль в сегодняшней ночи останется между нами. Попытаешься помешать — и наша Богиня обратит на тебя свой взгляд.

При упоминании Ордена стражники попятились. Один отпустил мою руку. Другой — тоже. Грегор побледнел — даже в лунном свете было видно, как краска отхлынула от его лица. Орден Затмённой Ладони. Я слышал о них — слухи, которые передавали шёпотом. Монахи-воины. Шпионы. Убийцы. Советники королей. Их агенты плели интриги по всему континенту, и никто не знал, сколько их и на что они способны. Грегор явно не хотел проверять.

— Забирайте, — выдавил он. — Это просто мальчишка. Мне он не нужен.

— Разумное решение, — кивнул Тэон.

Он повернулся ко мне. Двое других монахов остались стоять позади — по-прежнему безмолвные, как изваяния. Тэон протянул мне руку — сухую, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами.

— Пойдём. Твоя рана нуждается в перевязке. А твоя душа — в ответах. Хотя последнее, возможно, займёт больше времени.

Я посмотрел на его руку. Потом на свои — в крови, дрожащие. Попытался подняться — и не смог. Ноги не держали. Я был как сломанная кукла, у которой выдернули нитки.

— Не могу, — выдавил я. Голос был чужим — тихим, слабым.

Тэон не сказал ни слова. Он нагнулся, взял меня за здоровое плечо и помог встать. Я покачнулся, ухватился за его рукав. Мои грязные пальцы оставили кровавые следы на чёрной ткани. Он не отдёрнул руку.

— Ничего, — сказал он тихо. — Бывает. Идём.

Я оглянулся на тело Торна. Его уже начинало заметать снегом — белая пелена укрывала лицо, грудь, руки. Скоро он станет просто бугорком, а потом — частью плаца. Я перевёл взгляд на Грегора. Капитан стоял, стиснув зубы, но не решаясь ничего предпринять. Его правая рука всё ещё лежала на эфесе меча, но пальцы были расслаблены. Он не будет драться.

Я запомнил его лицо. Запомнил каждую морщину, каждый шрам, цвет глаз — серо-зелёный, как болотная вода. Я запомнил всё.

И шагнул за Тэоном, держась за его руку, потому что самостоятельно идти не мог.

---

Мы вышли за ворота казармы. Снег падал всё сильнее, залепляя глаза. Двое монахов двигались впереди и сзади, оставляя меня в середине — как пленника, только без цепей. Тэон шёл рядом, поддерживая под локоть.

— Ты знал, — сказал я. — Ты всё знал про Торна и Грегора.

— Знал.

— Почему не пришёл раньше? До того как он до того как мне пришлось

Тэон помолчал. Снег скрипел под его сандалиями — он был босым, я только сейчас заметил. В такую стужу — босиком. И не мёрз.

— Потому что ты должен был сам сделать выбор, — сказал он наконец. — Я не имел права его за тебя делать.

— Какой выбор?

— Выбор — защищать свою жизнь или подставить горло. Ты выбрал первое. Это правильно.

— Я убил его.

— Он напал первым. Ты защищался. Это не убийство — это выживание. Разницу ты узнаешь позже.

Я хотел спорить, но сил не было. Рана на плече горела, ноги подкашивались, снег забивался в сапоги. Я шёл, глядя под ноги, и думал о том, что только что закончилась моя солдатская жизнь. Двенадцать месяцев в казарме. Двенадцать месяцев, за которые я обрёл и потерял друзей.

Рен. Торн.

Я оставлял их обоих в снегу.

Глава 4. О доме, которого не было

Монастырь Ордена Затмённой Ладони стоял в горах. Туда мы шли двенадцать дней.

Дорога была трудной. Не потому что я ослаб от раны — Тэон перевязал плечо в первую же ночь, и заживало оно быстро, как всё на мне заживало. Сказалась эльфийская кровь: уже на третьи сутки повязка стала сухой, на пятые — я мог двигать рукой почти свободно. Тэон только хмыкнул, когда увидел, как я снимаю бинты.

— Быстро, — сказал он. — У людей такие раны гноятся неделями.

— Я не человек.

— Это я уже заметил.

Трудность была в другом. Зима в горах не прощает ошибок. Снег лежал по пояс на перевалах, тропы обледенели, ветер резал лицо так, что кожа трескалась и кровоточила. Тэон шёл босиком — я видел его ступни, тёмные, мозолистые, похожие на корни старого дерева. Он не мёрз. Я мёрз, даже в сапогах, которые мне выдали перед выходом — грубая кожа, подбитая овчиной, сбивала ноги в кровь, но я не жаловался.

— Береги ноги, — сказал Тэон на второй день, когда я натирал мозоли. — Босиком ходят либо дураки, либо святые. Ты пока не святой.

— А вы?

— Я старый дурак. Мне можно.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни злобы, ни высокомерия — только усталая доброта человека, который давно перестал доказывать что-либо себе и другим.

---

Двое других монахов — те, что пришли с Тэоном на плац, — держались позади и молчали. Я не слышал их голосов за все двенадцать дней. Они двигались бесшумно, ели мало, спали урывками, сидя на снегу, и никогда не снимали капюшонов. Я не знал, мужчины они или женщины, старые или молодые. Они были как тени — частью пейзажа, таким же естественным, как камни и снег.

Я пытался заговаривать с ними — один раз, на привале. Подошёл к тому, что сидел ближе к костру, и спросил:

— Как тебя зовут?

Он поднял голову. Из-под капюшона блеснули глаза — тёмные, глубокие, без возраста. Он посмотрел на меня ровно секунду, потом снова уставился в огонь. Ни слова.

— Не трать время, — сказал Тэон, помешивая похлёбку в котелке. — Они дали обет молчания. На год. Или на десять. Или на жизнь. Я никогда не уточнял.

— Зачем?

— Чтобы слышать не слова, а тишину. Чтобы понять, что большинство разговоров — просто шум. Ты сам до этого дойдёшь. Или нет.

Тэон оказался не похож ни на одного взрослого, которого я знал. Он не приказывал — предлагал. Не поучал — спрашивал. И главное — он смеялся. Негромко, скорее про себя, но смеялся. Я не понимал этого смеха тогда. Он казался мне странным, почти неуместным. Вокруг — мёрзлая пустошь, ветер воет между скал, мы идём неизвестно куда, а старик улыбается.

— Чему вы радуетесь? — спросил я на третий день, когда он разливал чай из маленького глиняного чайника — единственной вещи, которую нёс сам, не доверяя монахам.

— Тому, что жив, — ответил он. — Тому, что снег белый. Тому, что чай горячий. Разве этого мало?

Я не нашёлся что ответить. Чай? Какое отношение к чему-либо имеет чай? Я никогда не пил чай. Я пил воду из луж и колодцев, в казарме нам давали воду и иногда — кислое вино, когда Торну удавалось раздобыть бутыль. Чай был чем-то из другого мира, из мира, где люди сидят в тёплых домах и не думают о смерти каждую минуту.

— Ты слишком серьёзен для своих лет, — сказал Тэон, отхлёбывая из кружки. — Это пройдёт. Или не пройдёт. Но я бы на твоём месте не торопился.

---

На одном из привалов, когда двое молчаливых монахов ушли за хворостом, Тэон решил разжечь костёр сам. Щепки были мокрыми — снег нападал на них, пока мы шли. Он возился с огнивом долго, чертыхался, дул на тлеющий трут — и вдруг чиркнул слишком сильно. Искра попала на его бороду.

Та занялась мгновенно.

— А, чтоб тебя! — заорал Тэон, хлопая себя по лицу ладонями. Борода трещала, пахло палёной шерстью и чем-то сладковатым — может быть, дегтем, которым он пропитывал её от вшей.

Я рванул к нему. Схватил свой плащ — единственное тёплое, что у меня было, — накинул на его голову и прижал. Тэон замер, потом отбросил плащ, сел в снег, оглядел обгоревшие остатки своей растительности — от бороды остались только жалкие клочья, похожие на подпалины на старом войлоке — и вдруг расхохотался.

— Ну вот, — сказал он, вытирая слёзы. — Теперь я не старый дурак, а старый лысый дурак. Красота.

Я сидел рядом, тяжело дыша от испуга, и смотрел на него. Он был нелепым. Обгоревшим. Смешным. В его волосах дымилось, от лица шёл жар, но он смеялся — искренне, громко, запрокинув голову к звёздам.

— Ты ты мог сгореть, — сказал я.

— Не мог. Я слишком живучий. — Он подмигнул — глаз у него подмигивал нормально, второй, опалённый, щурился, но тоже с хитринкой. — Видишь, даже магия не нужна.

В тот момент я впервые подумал, что этот странный старик, возможно, не так уж безумен. И почему-то мне стало спокойнее.

---

Монастырь показался на двенадцатый день. Он возник из метели, как возникает всё важное в горах, — внезапно. Сначала я увидел стену. Она была чёрной — не серой, не коричневой, а именно чёрной, словно её вырубили из обсидиана. На ней не было ни окон, ни бойниц, ни украшений. Просто гладкий камень, поднимающийся вверх, в снежную крупу.

Потом показались башни — приземистые, квадратные, с плоскими крышами, покрытыми снежными шапками. Без флагов. Без факелов. Без часовых на стенах. Монастырь не старался выглядеть красивым или грозным. Он не старался выглядеть вообще никак. Он просто был — как гора, как небо, как смерть.

— Чёрная Скала, — сказал Тэон. — Так мы его называем. Официальное название длиннее и скучнее, но это неважно. Дом — это то, что ты сам называешь.

— Это не мой дом, — ответил я.

— Пока нет. Но может стать.

Ворота открылись без скрипа — огромные дубовые створки, обитые железом, разошлись бесшумно, словно их смазывали каждый день. Мы вошли во внутренний двор. Он был пуст — только каменные плиты, засыпанные снегом, замёрзший фонтан посередине с фигурой женщины, держащей кувшин, и несколько фигур в чёрном, пересекающих пространство бесшумно, как тени. Никто не вышел встречать. Никто не спросил, кто я и зачем здесь. Фигуры в чёрном скользили мимо, не поднимая голов, растворяясь в дверных проёмах и арках.

— У них здесь так принято? — спросил я.

— Они заняты, — ответил Тэон. — У каждого своя работа. Ты не работа. Ты гость. Гостей здесь не любят.

— Тогда зачем вы меня привели?

— Потому что ты не гость. Ты ученик. Это разные вещи.

---

Меня отвели в келью. Маленькая комната — каменные стены, в которых кое-где торчали скобы для факелов, но факелов не было. Узкое окно-бойница, затянутое бычьим пузырём — мутным, пропускающим только серый свет. Деревянная кровать с тощим матрасом, набитым, кажется, соломой и мхом. Стол — грубо сколоченный, с тремя ножками вместо четырёх, подпёртый камнем. Табурет — шаткий, но жить можно. Кувшин с водой — глиняный, с отбитым носиком. Больше ничего.

Я сел на кровать. Солома зашелестела подо мной, выпуская запах сухой травы и пыли. Стена была холодной — я прислонился к ней спиной, и холод пробрал до костей, напомнив о стенах подворотен, о стенах казармы, о стене на арене, к которой я прижимался, ожидая смерти.

Впервые за почти две недели я остался один.

И тогда пришла боль.

Не та, что от раны на плече — та почти не чувствовалась. Другая. Боль от того, что я сделал. Я убил Торна. Я смотрел в его глаза, когда он умирал. Я слышал его «прости». И я ничего не ответил. Не сказал «прощаю». Не сказал «ты был дураком». Не сказал вообще ничего. Просто смотрел, пока он не перестал дышать.

Я сидел на кровати, сжимая край матраса, и смотрел в стену. Камень был серым, с прожилками кварца. Я насчитал семь прожилок. Потом — три трещины. Потом — пятно от сырости, похожее на карту.

Он пытался меня убить. Он напал со спины. Он предал нашу дружбу. Но он сделал это не из ненависти — из отчаяния. У него были сёстры. Он хотел их спасти. А я хотел просто выжить.

Чья правда правильнее?

Я не знал. Я сидел и смотрел в стену, и стена молчала.

---

Так прошёл первый день. И второй. И третий.

Меня не трогали. Кормили — приносили миску каши и кружку воды, ставили на стол и уходили. В каше плавали куски чёрствого хлеба, иногда — вяленое мясо. Я ел всё. Один раз зашёл молодой монах, осмотрел рану, сменил повязку и ушёл, не сказав ни слова. Его лицо было гладким, без единой морщины, но глаза — старыми, как у Тэона.

— Спасибо, — сказал я.

Он не ответил. Может быть, он тоже дал обет молчания. А может быть, ему просто нечего было сказать.

На четвёртый день пришёл Тэон.

Он вошёл без стука — кто здесь стучит? — поставил на стол глиняный чайник и две чашки. Потом посмотрел на меня, на пустую миску, на нетронутый кувшин с водой.

— Не пьёшь?

— Пью.

— Воду?

— Воду.

— А чай будешь?

Я пожал плечами. Он разлил чай — зелёный, пахнущий травами и ещё чем-то неуловимым, горьким. Подвинул чашку ко мне.

— Пей.

Я взял чашку. Сделал глоток — и чуть не выплюнул. Горячо, горько, странно. Но странно — не противно. Во рту остался вкус мёда и перца, хотя ни мёда, ни перца в чае не было.

— Ну как? — спросил Тэон.

— Не знаю. Странно.

— Это потому что ты никогда не пил нормальный чай. На улицах пьют бурду из дубовой коры. В казармах — кипяток с сухарями. А это — искусство. Привыкнешь.

Я сделал ещё глоток. Тепло разлилось по груди, спустилось в живот, растеклось по рукам. Я не знал, что простая вода с листьями может так действовать — словно внутри зажгли свечу.

— Зачем вы меня привели сюда? — спросил я. — Я не верю в вашу Богиню.

— Я знаю.

— Я убил двоих друзей. Рена на арене. Торна — на плацу.

— Я знаю.

— Я убил их и ничего не почувствовал. Только пустоту.

— А сейчас? — Тэон наклонил голову. — Сейчас ты что-нибудь чувствуешь?

Я помолчал. Чай остывал в чашке, на поверхности появилась тонкая плёнка.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Боль. Но не такую, как от раны. Другую.

— Это называется совесть, — сказал Тэон. — У некоторых людей она атрофируется к твоему возрасту. У тебя — нет. Это хорошо.

— Хорошо, что больно?

— Хорошо, что ты вообще чувствуешь. Пустота — это не отсутствие чувств. Пустота — это форма. Как чашка. Без пустоты чай некуда налить.

Я не понял его тогда. Это была первая из многих загадок, которые он мне загадал. Но я запомнил слова. И чашку. И тепло в груди.

---

Он допил свой чай, поднялся, прошёлся по келье — три шага в одну сторону, три в другую. Потом остановился у окна и посмотрел на снег.

— Ты спрашиваешь, зачем я тебя привёл, — сказал он. — Ответ простой: потому что ты выжил там, где не должен был. Сначала на арене. Потом на плацу. Ты двигаешься быстрее, чем думаешь. Твоё тело знает то, чему его не учили. Это редкость. Но не это главное.

— А что главное?

— Ты не врёшь себе. Когда я спросил, что ты чувствуешь, ты сказал «пустоту» и «боль». Другой бы сказал «вину», или «печаль», или «гнев». Ты сказал правду. Это качество, которому нельзя научить. Его либо носят в себе с рождения, либо не носят вовсе.

— И что с ним делать?

— Жить. И учиться. А завтра начнём.

Он взял чайник и направился к двери, но на пороге остановился, обернулся.

— И ещё. Тебе нужно имя. Не кличка. Не прозвище. Имя, которое ты выберешь сам. Подумай об этом сегодня. Завтра скажешь мне.

— А если я не придумаю?

— Придумаешь. Ты умный.

Он ушёл. Я сидел и смотрел на пар, поднимающийся над носиком чайника — он оставил его мне. Чай внутри ещё был горячим. Я налил себе ещё одну чашку. Потом ещё одну. Пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло наполняет грудь.

Имя. Я никогда не думал об имени. Меня звали «Эльф» и «остроухий», «номер пятьдесят семь» и «выродок». Меня не звали — меня называли. Разница огромна. Имя — это то, что ты сам о себе говоришь. Всё остальное — чужие слова.

Я смотрел на огонь в очаге — маленький, жёлтый, лижущий сухие поленья. В голове крутились звуки, буквы, слоги. Что-то, что будет моим. Только моим.

Тириан. Слово пришло само — ниоткуда, как ветер. Тириан. Я повторил его вслух, пробуя на вкус: твёрдое «Т», мягкое «и», вибрирующее «р».

— Тириан, — сказал я.

Стена не ответила. Но мне показалось, что ей понравилось.

---

На следующий день началось обучение.

Послушников, кроме меня, было пятеро. Все люди, все старше — лет по шестнадцать-семнадцать. Они сидели в общем зале на холодных каменных плитах, скрестив ноги, и слушали Тэона. Я сел в стороне, у стены.

Тэон расхаживал перед нами — босиком, как всегда, в чёрной рясе, подпоясанной верёвкой. Его обгоревшая борода начала отрастать — короткая, жёсткая щетина топорщилась на подбородке, придавая ему вид пожилого разбойника.

— Сегодня будем учиться дышать, — сказал он.

Я подумал — шутит. Кто не умеет дышать? Но он не шутил.

Он показал нам простое упражнение: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на восемь. Я попробовал. В голове зашумело, перед глазами поплыли круги, как от удара.

— Не усердствуй, — сказал Тэон, остановившись рядом. — Ты не на арене. Здесь никто не умрёт, если ты не научишься с первого раза.

Я кивнул и попробовал снова. Вдох — раз, два, три, четыре. Задержка — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. В голове снова зашумело, но круги были меньше.

— Хорошо, — сказал Тэон. — У тебя есть потенциал. Продолжим завтра.

Когда занятие кончилось, послушники разошлись. Я остался сидеть на плите, глядя в пол. Вдруг кто-то тронул меня за плечо.

Я обернулся. Парень — коренастый, с обожжённой левой рукой — стоял рядом и смотрел на меня с любопытством. Кожа на его руке была стянутой, розовой, в рубцах — старый ожог, который плохо заживал.

— Слышь, — сказал он. — Ты правда эльф?

— Правда.

— А на арене был? В той самой Жатве?

— Был.

— И сколько убил?

— Не считал.

Он хмыкнул. Потом вдруг покраснел и заговорил быстрее:

— А я — Вейл. Меня батя сюда сплавил за долги. Говорит, отдоишь монастырь, вернёшься с чистыми руками. А сам, наверное, сдох уже. Или нет.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Ты молчишь много. Это мне нравится. Бабы болтают, мужики делают. А ты делаешь. Молча.

Я посмотрел на его обожжённую руку.

— Как это?

— Котёл опрокинул, когда маленький был. Кипяток. — Он усмехнулся. — С тех пор не варю кашу. И чай не завариваю.

— Чай я могу заварить, — сказал я.

— Покажешь?

Я кивнул. Мы пошли на кухню.

---

Это был первый раз, когда кто-то в монастыре назвал меня по имени. Вернее, он его ещё не знал. Но он назвал меня «эй, эльф» без злобы — просто как обращение. И это было странно — приятно-странно.

На кухне я показал ему, как заваривать чай. Вода, листья, пауза, не спешить. Вейл слушал, кивал, но когда дело дошло до практики — плеснул кипяток себе на здоровую руку. Зашипел, выругался.

— Твою мать, эльф, ты специально?

— Нет. Просто показал. Ты сам не уследил.

— Ах ты

Он хотел обидеться, но вместо этого засмеялся. Я засмеялся тоже — коротко, неловко. Вейл посмотрел на меня, удивился.

— Ты смеёшься?

— Иногда.

— А я думал, эльфы не смеются. Вы же там все возвышенные, печальные, звёзды считаете.

— Может, и считаем. Но смеёмся тоже.

Он хмыкнул, взял чайник, попробовал снова. На этот раз получилось лучше. Мы сели на лавку, пили чай — горький, обжигающий — и молчали. Вейл смотрел в окно, я — на стену.

— Знаешь, эльф, — сказал он вдруг.