Очень взаимно

Покой. Снова много смыслов и образов. Отчего–то вспомнилась левитановская картина «Над вечным покоем». Так похож сюжет пейзажа на соловецкие островные виды с их небольшими деревянными часовнями, посеревшими просолёнными досками и чешуйчатыми луковками куполов. Истинная северная, такая непритязательная красота. По словам писателя и публициста Василия Михеева, полотно «Над вечным покоем» — «симфония, странная с первого раза, но неуловимо охватывающая душу, стоит только довериться её впечатлению». Как же это верно и по отношению к Соловкам! Неуловимые движения души, тронутой сначала просторами беломорскими, а потом тихими пейзажами соловецких островов, как лёгкое покачивание колоколов, до того момента, пока язык колокола не коснётся его тела. Доверилась, и музыка колокольного звона маленькой церквушки на Большом Заяцком острове стала фоном моих впечатлений от этой поездки. Звучит она и сейчас в моей душе. Недавно узнала, что Левитан писал «Над вечным покоем» под музыку Героической симфонии Людвига ван Бетховена (Симфония № 3 ми–бемоль мажор). И неожиданно: писался этот пейзаж большую часть времени в Тверской губернии, у озера Удомля в имении Гарусово, принадлежавшем Аракчеевым — дальним родственникам графа Алексея Аракчеева, того самого, известного нам из учебника истории. Извитая ниточка моей нынешней фамилии и здесь выглянула вдруг из полотна. Или это я сама её вытаскиваю?..

А образы соловецкой земли, природы, деревьев, зверей и птиц остались не только на фото. Они прекрасны в картинах, которые увидела иллюстрациями к книге «Вкус заката». Ещё одно открытие для меня — работы художницы Екатерины Седачевой. Такие простые образы её графики — птицы, рыбы, водоросли, камни, фигурки людей — завораживают, отпечатываются в памяти. Живое и неживое, земля и небо, камень, крыло, рыба, тонкая линия берега словно спускаются с рисунка и оживают. Память у всех разная. У меня — больше чувственная и образная. Быть может, образы, появившиеся на страницах книги, которую я неслучайно взяла с полки небольшой гостиничной библиотеки, — ангелы–проводники? Доверилась им легко и не пожалела.

Эффект «Крузенштерна»

Пятидесятиметровый бом–брам–рей «Крузенштерна» дался нелегко: дыхание перехватывало, горло сохло, сердце порой останавливалось, но неведомая сила подталкивала меня вверх и вперёд, а в голове звучал голос любимого нашего старшего боцмана Привалова: «Вы сможете! Джомолунгма по сравнению с этим — ничто!» Сравнивать мне было не с чем, но эта его вера в нас, воспоминание о его взгляде, его глазах с глубоким озером скрытой от всех боли, были для меня в тот момент маяком. Я выплыла из своего озера нескончаемой боли по давно погибшему сыну, встала, пошла, а теперь поднималась на верхушку мачты, чтобы полететь.

Вниз наказывали не смотреть, страховка — чистая условность при подъёме, потому что карабин пристёгнут к тебе самой на поясе, не скользит ни по какому тросу, как представлялось раньше. И только когда ты становишься на рей, перемещаешь её и пристёгиваешь себя карабином к тросу вдоль рея, она становится реальной.

Пристегнула, прошла вправо, освобождая место для поднимающегося следом за мной Володи, и… Замерла, пропала навсегда в том вселенском просторе, который открылся моему взору.

Земля круглая! Теперь я это знаю точно. Сияющий синий простор, по которому рассыпаны золотые и серебряные искры гребешков волн, мягко изгибался на горизонте, плавно переходя в бескрайнее небо.

Страх исчез, растворился, и я даже не знаю в чём: в темно–синих водах Северного моря или в голубом манящем небе. Подняла глаза, пытаясь увидеть границу, где оно бы кончалось, крючочек, облачко, за которое можно на всякий случай зацепить свою внутреннюю невидимую страховку. Ничего нет. Страха нет, крючочек не нужен. Тот, кто ведёт нас вверх и держит крылья после взлёта, мудр. Он всё знает, и всё происходит в свой час. Этот час — мой!

Вдали промелькнула белой стрелой чайка, маня за собой, лёгкий ветер погладил лицо, шепча на ухо: «Ничего не бойся, отпусти руки, поймай меня, удержу тебя в потоке!» Пальцы разжались легко, руки как крылья оторвались от троса, ушли в стороны. Подалась вперёд, навстречу ветру, небу, морю, горизонту и солнцу, растворённому в них. Вдохнула глубоко эту волшебную смесь солёного морского воздуха, солнечного света, попутного ветра. По телу пробежали мурашки, заводя мой мотор. Сердце гулко ухнуло рындой и разлетелось на мириады сияющих звёзд внутри. Звёздные эти потоки хлынули из распахнутых моих глаз цвета Северного моря, и я взлетела!..

Откуда она взялась, эта моя мечта о парусах «Крузенштерна»? Сначала были Ассоль и алые паруса, увидеть которые на горизонте мечтает любая девочка. Хотя кто–то всё же ждёт принца на белом коне. Но какой конь, даже самый прекрасный, сравнится с парусником? Я любила море и ждала паруса на горизонте. Алые паруса с возрастом бледнели. Почему, спросите вы? Взрослая жизнь вырастала из юности так же, как день идёт на смену утру, и алые паруса теряли рассветные краски. Паруса наполнялись солнечным ветром и белели от накатывающих на корабль волн. Парусник приближалсяк берегу, на борту стали различимы буквы. Длинное слово, буквы красивы, как чайки, рядком усевшиеся на парапет, — КРУЗЕНШТЕРН.

Чайки вдруг сорвались, потревоженные чьими–то близкими шагами, разноголосо закричали, закружили над берегом, взмывали вверх, скользили вниз, и их крики постепенно сливались в волнующую мелодию. Чайки уносились прочь от берега, в мелодии становились различимы слова. Я стояла на берегу, а вслед за потревоженными мною птицами улетала в морские просторы песня:

И старость отступит, наверно, — Невластна она надо мной, Когда паруса «Крузенштерна» Шумят над моей головой…

Мелодия была такой щемящей, что хотелось вместе с нею и чайками лететь в морские дали ветром, наполнять собой огромные белые паруса, отдыхая недолго, обняв покрепче рангоут…

Годы шли, бежали, летели, и паруса становились всё белее — они пропитывались солью тайно пролитых слёз. Нет, уже не девчоночьих, а взрослых, женских, материнских. У матери, потерявшей сына, они никогда не иссякнут. Даже если никто и никогда не видел их на твоём лице, озеро твоей души с каждым годом становится всё глубже и солонее. А когда там случается буря — да–да, там, конечно же, может штормить! — тебя качает из стороны в сторону, как на настоящей палубе, если случается попасть кораблю в непогоду. И хочется спрятаться в маленькой каюте, свернуться калачиком на узенькой шконке, укрыться с головой одеялом, забыться, уснуть и больше никогда не просыпаться. Потому что каждое утро снова и снова возвращает тебя в жизнь, в которой больше нет рядом твоего ребёнка. И неважно, сколько ему было лет, когда он покинул этот мир. Для родителей ребёнок остаётся всегда ребёнком, даже если вам посчастливилось дожить вместе до его старости.

Те, кто терял детей, меня поймут. И матери, и отцы, хотя в нашей культуре не принято, чтобы мужчина плакал — мужские слёзы считаются признаком слабости. Кто может, кто вправе сравнивать материнское или отцовское горе по ушедшему раньше родителя ребёнку? Никто. Ни у кого нет таких прав. Чаша этого горя у каждого своя, иногда она так велика, что становится озером, морем, бескрайним океаном. И ты в своём горе безропотно готов принять наказание, потому что жаждешь быть наказанным за преждевременную смерть своего чада, потому что чувство вины преследует тебя и не даёт жить, спать, есть, пить. И ничьи утешения, увещевания не уменьшают твою боль, не ослабляют чувство вины. Каждый с этим справляется в конце концов сам, потому что нужно жить, потому что ты не один, рядом — родные, друзья, друзья твоего ребёнка и ещё много–много людей, которым ты можешь быть нужен. И твой ушедший ребёнок тебя не простит и не примет, если ты специально уйдёшь вслед за ним.

Вы вправе не верить, но я думаю, что наши ушедшие дети становятся нашими ангелами–хранителями: они оберегают нас на жизненных дорогах, по которым им не довелось пройти. Радуются нашим успехам, нашим улыбкам, нашим радостям. Огорчаются нашим неудачам, слабостям и слезам. Наши слёзы им переносить особенно тяжело, потому что исправить ничего нельзя, они не могут к нам вернуться. Они — там, где–то далеко и высоко, где не бывает тепло или холодно, нет ни лета, ни зимы, ни осени или весны, но есть любовь, и свет этой любви, как солнце, озаряет жизнь.

И нашу жизнь без них, наших улетевших голубят, тоже озаряет любовь. Любовь, которую мы храним в своих сердцах, в своей памяти милыми картинками безоблачного счастья. Теми самыми светлыми окошка–ми, заглянув в которые мы обязательно должны улыбнуться, ощутить это спасительное тепло и представить, как оно разливается в нас и вместе с кровью разносится в самые далёкие уголки нашего уставшего и измученного неизбывной болью тела, наполняя желанием жить дальше с этой светлой памятью. Исполнять мечты, до сих пор хранимые в тайных комнатах нашей души, не позволять им гибнуть в темноте. Взращивать, как из зёрнышек, из маленьких мечт большие или сразу дело, которое станет опорой в дальнейшей жизни. Не важно, насколько стоящим оно вам кажется. Оно обязательно удержит вас. Нужно только чувствовать свет той спасительной любви и понемногу поливать этим светом ваше зёрнышко. Вы скажете, что светом полить нельзя. Возможно, в грубой и твёрдой нашей реальности полить можно только водой или слезами, но в мире наших грёз нет разницы между настоящей водой и светом.

Свет любви всегда животворящ. Откинь одеяло, вытянись на своей шконке насколько это возможно, сядь, свесив ноги, и представь себя снова ребёнком, которому неведомы ещё ни горе, ни беда, а мир так манящ и прекрасен, что тебе кажется — ты в состоянии взлететь и парить как птица. Стоит только захотеть, подкопить сил, взобраться повыше — и…

Вдали промелькнёт белой стрелой чайка, маня за собой, лёгкий ветер погладит лицо, шепча на ухо: «Ничего не бойся, отпусти руки, поймай меня, удержу тебя в потоке!» Пальцы разожмутся легко, руки как крылья распахнутся в стороны. Миг — вперёд, навстречу ветру, небу, морю, горизонту и солнцу, растворённому в них. Вдохнуть глубоко эту волшебную смесь солёного морского воздуха, солнечного света, попутного ветра. По телу пробегут мурашки, заводя остановившееся сердце. Оно гулко ухнет рындой, разлетится на мириады сияющих звёзд внутри, и окажется, что это не звёздные потоки вылетели из распахнутых моих глаз цвета Северного моря, а льдинки рассыпавшегося слова ВЕЧНОСТЬ, забравшего моего мальчика, который так любил песню «Ты морячка, я моряк»…

Взлетаю, душа легка и свободна! Летать, парить, наслаждаться несущим тебя потоком можно не только попав на настоящий парусник и поднявшись на самый высокий рей. Любое дело, которое приносит радость и от которого понемногу мелеет горькое озеро твоей души, может охватить тебя своим, неповторимым, ярким и радостным потоком. Самое–самое простое и обыденное для других, оно может стать лично для вас праздником. И тогда, как в детстве, зазвучат в душе весёлые колокольчики, похожие голосом на смешное слово «бом–брам–рей», четвёртый снизу рей на мачте, на который я смогла подняться и взлететь, воспарить душой, сердцем и разумом спустя 24 года после гибели моего сына.

Парю в потоке, когда пишу, когда читаю, слушаю музыку, ухаживаю за своими комнатными растениями, бываю в театре, путешествую, ловя камерой телефона ускользающие краски очередного рассвета моей жизни. Когда общаюсь с интересными людьми, когда пою непоставленным голосом, танцую так, как просит моё тело, не знающее правильных танцевальных движений, смотрю фильм «В бой идут одни старики» и повторяю любимое: «Будем жить!»

Белка

Май подарил поездку в Питер, правда, по работе и всего на пару дней, но для меня даже ненадолго окунуться в питерский воздух — всегда счастье. Насыщенный встречами рабочий день позади, пошли прогуляться с подругой по Невскому. Вместе в Питере никогда не были, показывала ей «свой» город. Много лет назад я познакомилась с ним в Екатерининском сквере, вот и сейчас ноги сами туда несли.

Александринка на месте (в далёком 82‑м этот театр назывался театром им. Пушкина): величественный фасад, квадрига Аполлона на аттике, белоснежные колонны. Прошлись вдоль них и через площадь вошли в сквер. Негоже императрицу со спины приветствовать, пусть и памятник. Круг почёта, головы — к небу: рассмотреть, вспомнить, вновь увидеть улыбку Её Императорского Величества…

Не успели ни рассмотреть как следует, ни поприветствовать — подруге позвонили. Звонок оказался важным, серьёзным, я не стала мешать, решила присесть и полюбоваться сквером.

Майский вечер был удивительно тёплым, нежным, и горожане, и гости наслаждались почти летним теплом — большинство лавочек были заняты. Поискала глазами более–менее свободную и увидела у одной стайку голубей. Птицы деловито сновали у ног старушки, сидящей на лавочке. Рядом никого, вот она, удача. Подошла, спросила, можно ли присесть, не помешаю ли.

— Пожалуйста, не помешаете.

Платье в мелкий цветочек, сверху жилет, не совсем подходящий к благородному облику старой ленинградки: широкий, свободный, с множеством кармашков, какого–то сизого цвета. Копна благородно–серебристых волос аккуратно уложена на голове, по лицу разбежались множеством дорожек морщины, а глаза ясные, добрые. Глянула на меня мягко, но пронзительно и вдруг спросила:

— Что за памятник, знаете?

— Екатерина Великая.

— А внизу что за фигуры?

— Знаменитые люди её времени, фавориты.

Давно я не рассматривала памятник у Александринки в подробностях, но помнила, что там приближённые императрицы, достойнейшие люди того времени. Вгляделась, узнала: Ломоносов, Потёмкин, Державин, Дашкова. Удивилась вслух, что узнала. Назвала. Лёгкая улыбка скользнула по лицу старушки. Похожая улыбка у императрицы — её–то старушкой назвать язык не повернётся. Мягкая полуулыбка. Где–то ещё я такую видела… В Краснодаре! Похожий памятник Екатерине II, улыбающейся.

— Верно, приближённые, фавориты. Со мной однажды спорить задиристый юнец пытался, говорит, любовники у ног. Обожатели…

Сказала и замолчала, взгляд остановился то ли на голове императрицы, то ли на небе над нею.

— Обожатели порой настойчивы бывают, готовы всё сделать, чтобы по их желанию вышло. У дочери моей обожатель настойчив оказался. Давно это было, ещё при Брежневе. Светланка моя второй год на филфаке училась, в нашем Ленинградском университете. Тогда интерклубы, клубы интернациональной дружбы, в каждом вузе были. Вот она и познакомилась там на одном из вечеров с пареньком. Американцем оказался, по обмену приехал учиться в ЛГУ. Влюбились друг в друга, повсюду вместе, через полгода предложение он ей сделал. Согласилась, да я и не препятствовала, видела, как они счастливы, как подходят друг другу. Сколько инстанций пришлось обойти, прежде чем разрешение на этот брак дали, вспоминать не хочется. Я тогда ещё сама молода была, напориста, активна, говорили даже, красива… Никогда об этом не думала, жила взахлёб, училась, дочку растила, потом работу интересную предложили — в конструкторском бюро космической тематики. Коллеги меня Белкой прозвали. Думала, как первую космическую путешественницу. Не утомила я вас?

— Нет, что вы, так интересно! Простите, как вас зовут?

Старушка приосанилась, медленно повернула голову влево, вправо, потом чуть тряхнула головой и улыбнулась хитровато:

— Белкой зовут! — тихонько засмеялась, довольная своей шуткой, продолжила. — Елена Александровна я. А тогда, в молодости, иначе как Белкой и не называли. Волосы свои непослушные в пушистый хвост собирала на макушке. Медленно ходить не умела, вечно мчалась куда–то, всё хотела успеть узнать, увидеть… Бегу, хвост на голове в такт шагам туда–сюда, туда–сюда, будто подгонял меня. Может, и поэтому Белка?

Собеседница моя замолчала, пошарила в одном из множества кармашков мужского своего жилета, достала горсточку семечек, бросила голубям. Сухонькая рука, тонкая, почти пергаментная кожа, узловатые пальцы. Много, ох, много довелось им работать, устали, сложились горсточкой, накрыли другую руку, подрагивают. Их хозяйка, явно растревоженная воспоминаниями, строгим, уверенным движением уняла эту предательскую дрожь и продолжила свой рассказ.