Очень взаимно

Очень взаимно

Глава

Гарусова, Светлана Алексеевна. Очень взаимно. Рассказы о любви, жажде жизни и поисках радости / Светлана Гарусова. — Москва: Издательские проекты, 2025. — 200 с. Сборник живых и трогательных рассказов о любви, силе и поисках радости. Светлана Гарусова соединяет реальное и вымышленное, ведёт читателя сквозь воспоминания, встречи и чудеса повседневности. В её историях оживают запахи, города и чувства, знакомые каждому. Эта книга–проводник учит вниманию к миру, внутренней свободе и вере в то, что случайности всегда не случайны.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.©

Светлана Гарусова, текст, 2025

Это правда взаимно

Глава

Я верю в то, что некоторые книги находят нас в моменты, когда они очень нужны. Тогда они становятся проводниками, поддерживают, напоминают, что внутри нас много света.

Книга «Очень взаимно» Светланы Гарусовой, которая нашла вас сегодня, как раз из таких книг–проводников.

Светлана принесла мне свои первые рассказы три года назад с вопросом, который задают все по–настоящему талантливые авторы: есть ли там что–то, с чем можно работать?

Я открыла первый и сразу провалилась в её мир, такой особенный, такой живой. Первое, что меня поразило в её историях, — это узнавание. В местах и героях, о которых она пишет, я узнаю себя, свои чувства и мысли, вспоминаю собственные истории. У меня есть собственная «Станция Кущёвка» — место, которое я помню детским взглядом, место, которого уже нет, но которое всегда существует внутри меня. Я тоже люблю волшебство и случайности и разговариваю с городами, как героиня в «Питер навсегда».

А дальше — «Эффект «Крузенштерна»», после которого я понимаю, как сильно восхищаюсь самой Светланой, её внутренней силой, искренностью и смелостью жить по своим правилам. Я горжусь тем, что она доверила мне редактирование своих историй.

В сборнике смешались вымышленные и реальные истории, что полностью созвучно тому, как автор смотрит на мир: с любовью и непоколебимой уверенностью в том, что он полон волшебства и неслучайных случайностей. При этом она не прячется за фантазиями — она честна и откровенна с читателем, не боится сложных тем и рассуждает не только о любви и свободе, но и жертвенности, одиночестве, изменах.

Светлана — чуткий наблюдатель. Она с равным вниманием следит за первыми признаками осени и за внутренними ощущениями своих героинь и мастерски находит слова, чтобы всё это жило и дышало на страницах её рассказов.

Мокрые тротуары апрельского Питера, запах земляничного мыла в дачном душе, терпкий сочный вкус шиповника в парке — эти детали помогают перенести опыт героинь на себя. С помощью них автор даёт читателю возможность прожить эти истории изнутри.

Близко и понятно — так можно описать опыт чтения рассказов Светланы Гарусовой. Читайте сердцем, читайте телом, проживайте истории вместе с героями. Разрешите этим историям захватить вас.

Я уже сказала в начале, что «Очень взаимно» — это книга–проводник. Светлый спутник, который оказывается рядом, когда нужен. Неважно, в какой момент жизни она нашла вас, она приведёт вас куда нужно, научит вниманию к миру и внутренней свободе.

Поверьте, её зовут СВЕТлана не просто так. Случайности не случайны.

Ольга Городецкая, редактор

Очень взаимно

Светлой памяти Наума Самойловича Переца с поклоном и благодарностью за жизненные ориентиры. Ларисе Наумовне Нудельман, моему первому образчику для подражания, Женщине, Личности, Профессионалу, за нашу встречу на пороге моего взросления.

С чем у вас ассоциируется слово «перец»? У меня — с человеком, дедушкой, седовласым, мудроглазым, с тёплыми руками, голосом старого московского интеллигента и доброго учителя жизни, философа и насмешника. Наум Самойлович Перец, друг Сергея Образцова, отец тёти Ларисы Нудельман, маминой подруги, наставницы, врача от Бога и в какой–то степени ангела–хранителя. Наум Самойлович жил в Москве, но приезжал на Кубань, в нашу далёкую Кущёвку, повидаться с дочерью, внуком и зятем. Дружное семейство Нудельманов — дядя Валера, тётя Лариса и Миша, их сын, — обитало в соседней квартире, наискосок от нашей, через лестничную площадку. Наум Самойлович вёл с мамой неспешные беседы и называл её Раечкой. Думаю, на маму он производил такое же впечатление, как и на меня: смесь обожания, восхищения и лёгкого страха перед вы–сотами знаний и принадлежностью к миру столичной интеллигенции. Как так сложилось, что его дочь вышла замуж за Валеру Нудельмана и оказалась в кубанской глуши, озаряя светом профессионализма пространства станичной поликлиники и больницы, неведомо. Но я благодарна судьбе, что мне посчастливилось встретиться с этой семьёй в детстве. Храню подаренную мне на десятилетие книгу Сусанны Георгиевской «Старости не бывает» и понимаю: давний тот посыл работает до сих пор.

«Старости не бывает, у души нет возраста и не бывает морщин», — эти утверждения, пришедшие ко мне от мудрых людей, которых я встретила на своём жизненном пути, стали для меня постулатами. Стареет физическое тело, а душа видит, слышит, ощущает себя молодой. Сохранить юное восприятие мира, научиться наслаждаться мгновениями — тоже посыл из детства и задача, которую я начала решать там, в волшебной для меня квартире Нудельманов.

Уезжая в отпуск, они оставляли ключи нам. Наши с Мишей папы служили в одной части, мамы дружили, дружили семьи. Вместе встречали праздники, поочерёдно то в одной, то в другой квартире. Я любила эти вечера, движение из одного пространства в другое, слушать весёлые голоса, вдыхать ароматы праздничных блюд, чувствовать всеобщее радостное возбуждение. Дядя Валера был неунывающим весельчаком, шутником и балагуром, кладезем анекдотов. Рассказчик отменный, с ним всегда было весело и интересно.

Больше всего я любила время, когда можно было оказаться в их квартире одной совершенно законно. Ключи в руке, иду поливать цветы и… пропадаю на пару часов. Квартира вроде бы такая же, как наша, трехкомнатная, но совершенно другая. Сначала полить цветы, это я любила всегда — ухаживать за ними. Потом пообщаться с пианино. Миша играл на скрипке, и для меня это было интересно и необычно, но фортепиано дома — что–то из области фантастики. Большое, чёрное, пахнущее тайной, приключениями, шкатулка с секретиком. Открываешь верхнюю крышку, заглядываешь внутрь, и запахи дерева, фетра, которым покрыты молоточки, и ещё чего–то волшебного обнимают тебя: «Ура, ты пришла, мы скучали!» Потом открывала крышку над клавишами и пробовала их на ощупь, на слух. Слушала, пыталась сыграть какую–то мелодию.

Пообщавшись с пианино, переходила к книжному шкафу. Наша семейная библиотека тогда, в начале семидесятых, только начиналась, помещалась на одной полке. Потом их стало две, самодельных. Книжный шкаф появился спустя годы, а у Нудельманов он был уже тогда. Корешки книг, как мне казалось, дрожали от нетерпения, книгам так хотелось, чтобы я поскорее взяла их в руки. Брала, листала, заглядывала в конец, в серединку. «Два капитана» Каверина покорили навсегда, перечитывала в течение жизни, наверное, не меньше двадцати раз. Девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» вдохновил меня, чувствительную и эмоциональную девочку. Это было бы логично для мальчишки, я же логикой что тогда, что потом, повзрослев, жила редко.

На полках с книгами лежали морские раковины. Подносила их к уху и слушала шум моря, гриновские «Алые паруса» уже готовы были подняться.

Фантазёрка я была отчаянная. Рассматривала фотографии, стоявшие в паспарту на книжных полках, и разговаривала с ними. Любовалась портретом тёти Ларисы, она мне напоминала Коко Шанель. Тёмное платье, жемчужная низка на шее. Я протягивала руку, и… вот уже жемчужинки весело перекатывались в моих ладонях, соскользнув с портрета и легко преодолев стекло шкафа.

В комнате у тёти Ларисы стояло трехстворчатое трюмо. Оно ловило сотни солнечных зайчиков и показывало мне саму себя с разных сторон. Я себе не нравилась. Искала глазами, чем бы себя украсить, находила и экспериментировала: на тумбе трюмо стояли шкатулки с бижутерией. Ах, какие в них лежали сказочные сокровища! Примеряла разные бусы, представляла себя то французской королёвой, то принцессой из «Бременских музыкантов», то Дульсинеей Тобосской. Я уже знала, что это дама сердца Дон Кихота Ламанчского, Рыцаря Печального Образа, храбро сражавшегося с ветряными мельницами. Первое сочинение, которое рождалось у меня в бесконечных муках творчества, было именно по этому роману Сервантеса. Двухтомник читала долго, рассматривала прекрасные иллюстрации Гюстава Доре, и мир вокруг менялся, границы его расширялись и в пространстве, и во времени.

Странные это были ощущения: много незнакомого, непонятного. Всматривалась, вчитывалась, представляла далёкий семнадцатый век. Мой прежний образ рыцаря, молодого, красивого романтика, трубадура, рассыпался. Дон Кихот был иным, странным, но таким непосредственным, искренним, доверчивым, как ребёнок. С воодушевлением мальчишки, скачущего на деревянной палке с головой лошади (такие игрушки были в нашем детстве), этот старый рыцарь мчался на своём Росинанте, коне–доходяге, и бросался на лопасти мельницы, воображая злобного дракона.

А сочинение не хотело писаться, хоть плачь. Вряд ли я плакала, слёзы — признак слабости, мама же учила терпению и храбрости. Ставила в пример Зою Космодемьянскую и Ульяну Громову. Я их уважала, строгие лики напоминали иконы, но в глубине души хотела смеяться, петь и куражиться, как Любка Шевцова. Но тс-с, это была тайна даже для меня самой тогдашней, ни за что, никому бы не призналась!

— Дульсинея, душенька, выйди на балкон!

Да какая же красавица отзовётся на призыв этого странного старика–рыцаря? И оруженосец у него смешной, пузатенький. Санчо Панса умилял, смешил, хотелось спрятаться где–нибудь на их пути и неожиданно выпрыгнуть из кустов, прокричать что–то устрашающее и посмотреть на его реакцию. Но это всё фантазии. В реальности передо мной лежали два тома «Дон Кихота» и чистая тетрадка черновика, которая никак не хотела пустить в себя первое слово сочинения. Адовы муки прервались появлением другой тетрадки, исписанной мальчишеским почерком, но без единой ошибки, исправления. Это было оно, сочинение по литературе ученика шестого класса Нудельмана Миши, на тот момент уже десятиклассника. Прочитав три листа, увидела две крупные красные пятёрки. Уж не знаю, что меня заворожило больше: бегущие, как барашки волн, строки, красота и простота слога или эти победные цифры. Пожалуй, всё вместе.

С