Очень взаимно

Притормозила, когда поняла, что болит от этой спешки и тело, и душа. Резкая остановка в бесконечном движении почти без отдыха, без расслабления казалась мне всегда опасной. Вдруг рассыплюсь, как пазл, на мелкие кусочки, кто соберёт?

Решила лечь спать хотя бы за час до полуночи, встать пораньше и попробовать прожить новый день медленнее.

Раннее апрельское утро началось звонкой перекличкой синиц. Небо чистое, ни облачка, над домами–башнями висела уже начавшая таять луна. Пыталась сфотографировать её, а она выскальзывала, словно рыба, не давалась в руки (печальная рыба–луна, вот оно откуда!). Синицы умчались к лесу, далёкий дрозд одиноко переливал свою мелодию. Подняла голову — небо глубокое, синее–синее, две заблудившиеся предутренние звезды подмигивали мне. Над лесом мелкие облачка цеплялись за верхушки елей. Громадой надвинулась свинцовая туча, вобрала этих малышей в себя, поглотила и поволокла вместе с собой, открывая чистое небо. Апрельское утро было морозным, солнце раскраснелось, заалели дали. Свет зари скоро добрался до домов–башен, порозовело их стройное тело, голова засветилась словно свеча! Как я могла не замечать этой красоты? Вот она — здесь, рядом, повсюду — стоит только остановиться и оглядеться вокруг…

Начинался новый день — светлый, весенний, неповторимый. Он робко уговаривал меня не спешить, дарил с раннего утра незатейливые подарки и так просил побыть с ним наедине. Ну как я могла ему отказать?! Согласилась с радостью, он осторожно взял меня за руку и повёл в просыпающийся парк. Пушистая и такая ажурная полоса кустиков спиреи вдоль тротуара преобразилась: в начале недели спирейки ещё спали чутким сном, к среде что–то неуловимое ощущалось в пространстве вокруг них, а в четверг — неожиданный салют! Самые смелые почки взорвались весенней радостью — сбросили тёмные чешуйки и обнажили юную тоненькую зелень. И липы не узнать: взбодрились, расправили кроны, лёгкая розовая дымка появилась вокруг ветвей, красноватые чешуйки почек приоткрылись — ждать появления острых зелёных носиков листвы осталось недолго. Сирени смелые, почки уже сияли зеленью на фоне голубого неба. Моё лицо тоже сияло, шла и улыбалась сиреням, спирейкам, любимым своим липам, вдыхала бодрящий апрельский воздух и благодарила этот день за такую светлую и радостную увертюру.

Солнечный луч открыл ворота парка, и — здравствуйте! — встретили меня весёлые стайки первоцветов. Газоны очнулись от зимней спячки, и забияки–крокусы, словно цыплята, разбежались по ним. На клумбах земля задышала, упругие кулёчки тюльпанных листьев поднялись и развернулись. Воздух прозрачный, лёгкие ветерки разносили по всему парку запахи свежей земли, молодой зелени, первой цветочной пыльцы, талой воды, птичьих пёрышек, мокрых шишек. Дышать — не надышаться! С удивлением заметила, как голова полегчала, от всего лишнего, наносного освободилась и была готова улететь воздушным шариком в апрельское небо. Куда, зачем я всё время спешила? Что искала, за чем гналась?.. Шаг мой замедлился, пошла дальше спокойнее, размеренней и стала замечать происходящее вокруг — так интересно!

Девчонки–подростки у лавочки остановились, пёстрые, весёлые, шумные. Одна: «Так, слышите меня, я божественно фотографирую! Идите сюда, сейчас покажу свои работы». Другая: «Да чего там старое показывать, ты сейчас давай фоткай, нас фоткай, сразу и поймём».

Красивая пара, мужчина и женщина, в возрасте оба, не под руку, не за руку, на пионерском, как говорили в пору моей юности, расстоянии, гуляли по аллеям парка. Явно, не муж и жена — лёгкое напряжение меж ними ощущалось, беседу неспешную вели, но несколько раз останавливались, поворачивали лица друг к другу и негромко смеялись. Замерли у большой берёзы, ветви которой сияли жемчужно–белым светом на фоне голубого неба, подняли головы, залюбовались. Они берёзой, а я ими. Пусть всё у них сложится наилучшим образом!

На зелёной лужайке ещё одна пара: огари паслись. Селезень поярче, ясное дело, уточка поскромнее. Она отдыхала, он расхаживал неподалёку, травку пощипывал, букашек, крошки выискивал, голос иногда подавал. Перевод с птичьего оказался лёгок: я здесь, не беспокойся, спи–спи, я охраняю твой покой. Подошла поближе, встревожился, по–другому даму своего утиного сердца окликнул, предупредил, вдруг я — опасность. Поковыляли в сторону, а потом — раз — и полетели, громко о чём–то крякая. То ли меня обругали, что я их уединение нарушила, то ли обсуждали в полёте, чем сейчас займутся.

Ладно, летите, летите, я пофотографирую. Вон какие крокусы красавцы вымахали! Заглянула в самый крупный цветок, а там шмель. Возится, никак из воронки цветка выбраться наружу не может. Нырнул головой вниз, отяжелевшие от пыльцы лапки еле шевелятся. Только чуть выше вскарабкается, как вновь вниз соскальзывает. Устал, замер. Ладно, справится, не буду мешать–помогать.

Присела на минутку на лавочку, лицо солнцу подставила, как вдруг — трель над головой. Глядь, а там скворушка — радужное пёрышко на берёзовой ветке расположился, шейку вытянул и арию заморского гостя запел. Прекрасно! Браво, браво, бис! Не вынес моих молчаливых восторгов (певцы, они такие чувствительные натуры!), сорвался и улетел стремглав к большой липе.

Пора и мне идти дальше — дела ждут. Продолжила, и вот что удивительно: вовремя успела и дойти, и дела сделать. За временем не следила, и оно мне в благодарность за доверие настроение прекрасное подарило, энергией наполнило и мысль верную подсказало: не нужно спешить! Душевное равновесие, покой — всё, чего мне не хватало и чего я так ждала от мира, есть во мне самой, внутри. То, что нужно, придёт к тебе само, а если не придёт, значит, это тебе и не нужно. Быть не вне времени, не в безвременье, а с ним заодно, вместе идти, рука об руку. И повод для радости всегда найдётся, и место для неё тоже, и в пространстве вокруг, и внутри тебя. Смотри, слушай, дыши, чувствуй, замечай перемены вокруг, живи жизнь, и она обязательно ответит тебе взаимностью!

Земная миссия

Они брели по сонному городу, с наслаждением кутаясь в предрассветный туман. Туман снимал с них усталость, и путники периодически взмахивали руками, освобождаясь от неё, словно от грязной одежды.

Два старых ангела возвращались с дежурства домой, в свой любимый сад — волшебное место на границе сна и яви. Там они чувствовали себя, как весной, — помолодевшими, будто снова обрели крепкие сильные крылья.

Ангельская вахта завершалась в саду в предрассветный час. В лунку, полную ожидания, опускалась надежда, которой предстояло вырасти, превратиться в нечто реальное и исполниться в чьей–то жизни.

С восходом волшебный сад озарялся солнцем, и под его животворящими лучами набирали силу, распускались и благоухали прекрасные цветы — такие разные, совершенно неповторимые, как неповторима каждая мечта. Старики–ангелы поняли это очень давно и каждый раз входили в свой сад после дежурств в лёгком нетерпении, ступали осторожно, бережно неся свою добычу.

Дежурства были необычными, впрочем, как и сами дежурные. Два седовласых старика приходили в город с сумерками. Оба — в светлых просторных одеждах: широкие брюки, свободного покроя верх, за спиной у каждого — небольшой мешок–торба.

Невысокий, лысоватый и пышноусый был обладателем внушительных ушей. Они так мило двигались, когда старик улыбался и подмигивал, заметив чей–то внимательный взгляд, что прохожий улыбался в ответ. В особенные же моменты старик–ангел с улыбкой покручивал кончики усов, нежно и заботливо поднимал, медленно разводил их в стороны, и эти плавные движения старческих рук завораживали.

Второй был долговяз и кудряв. Соломенного цвета с пепельной проседью кудряшки при ходьбе подрагивали и весело пружинили. По лицу, как ручейки по весеннему склону, разбежались морщинки. Большие, васильковые, ясные и чистые глаза тоже в лучиках морщин. Встретишься с такими, и взгляд не отвести, — так и хочется в голубую их бездну заглянуть: вдруг там обитает тайна?.. О таких глазах обычно говорят — мудрые. Думаю, так оно и есть.

Стариков этих видели нечасто, но в каждом дворе они хотя бы однажды появлялись. Со временем стали старики городской легендой, добродушным символом вечернего и ночного города. Разговорами никому не докучали, вопросов не задавали, наставлениями не мучили, в душу никому не лезли. Что ещё нужно, чтобы прослыть хорошим стариком? Ходили–бродили, сидели и исчезали. Кто они были, никто не знал. Куда пропадали, никто не задумывался. Зачем ходили по дворам, не интересовались. У всех своя жизнь, все бегут, спешат, торопятся. Со своими делами бы разобраться — не до стариков–странников. А те только рады такому невниманию. Им и надо где–то в пограничье быть — что обликом, что взглядом, что словом. Вроде был, и вроде не был. Вроде видели в этом дворе, у этих домов. Хотя, может, и не в этом, или вовсе причудилось…

Летние сумерки уже почти погасли, растворив в себе дневную духоту. А эти двое всё шли неспешно по улицам, заходили во дворы, сидели на лавочках, слушали звуки августа, вечера, города. Арка четырехэтажного дома, старого, крепко сложенного и многажды окрашенного, поманила стариков во двор. Свод пестрел пятна–ми от облупившейся штукатурки, которые показались ангелам похожими на волшебные цветы их сада. Наши путники переглянулись: тот, что пониже, покрутил ус, кудряшки высокого мягко спружинили и улеглись.

Лавочка у куста спиреи давала прекрасный обзор, на неё и присели. Замерли. Молчали, вглядывались мельком в лица жильцов, спешащих мимо них домой. Такими, неподвижно сидящими, в светлых одеждах, они походили на изваяния.

Медленно идущая по аллейке женщина и приняла их поначалу за скульптуру. Спешить ей было некуда — дома никто не ждал. Шла и вглядывалась в мягкие очертания светлых фигур на лавочке у любимой спиреи. Привычные вечерние мысли о том, как быстро пролетают дни, месяцы, годы, а она всё сомневается и не решается исполнить давнюю мечту, неожиданно перестали тревожить. Словно растворились в летних сумерках. Прибавила шаг, поравнялась с лавочкой и вздрогнула, поймав на себе внимательные взгляды. Думаю, и вы на её месте остановились бы и подумали: «Ну надо же, будто ангелы с небес спустились. Сидят недвижно, а смотрят — словно душу читают». И были бы совершенно правы, потому что старики–ангелы именно этим и были заняты.

В то самое мгновение ангел с васильковыми глазами увидел заветное: замершее в глубине смятенной души зёрнышко давней мечты. Оно вызревало долго, всю её сознательную жизнь, но так и не накопило достаточно смелости, чтобы проклюнуться. Усатый же наш знакомец чутким слухом своим уловил: живо, живо зёрнышко, совсем немного осталось до желанного мига.

Оба заметили, как виновато женщина улыбнулась, переглянулись и снова замерли. Она вздохнула, улыбнулась уже легко и свободно, а в мешке за плечами старого ангела на одну мечту больше стало.

Город погружался в ночь, гасли окна и голоса, городской шум сворачивал себя в свиток и убирал в чёрный футляр. Старики становились заметнее: каждая найденная ими настоящая мечта дарила им радость и прибавляла сил. Шире становились плечи, крепче шея, ровней спина, устойчивей ноги.

Миссия старым ангелам ответственная выпала — помочь людям настоящие мечты вырастить. Проводив каждый закат, собирают они волшебные зёрнышки человеческих мечт, чтобы под утро высадить их в своём саду. А отличить истинную мечту от иллюзии или чужого ожидания им и помогает чуткий слух, зоркие глаза и бескорыстные сердца. Бессменное дежурство — дело не шуточное, порой почти из небытия приходится им выуживать такое вот золотое зёрнышко. Но старики–ангелы дело своё знают и назначенную миссию выполняют достойно.

Ангелам всегда видно и слышно, как проклёвывается в чьей–то душе вымечтанное. И неважно, сколько времени у человека ушло, чтобы понять, что это желание — истинное. У кого месяц, у кого год, а у кого–то почти вся жизнь. Каждой мечте — свой срок. Дом–сад ангельский полон зеленью и красотами цветущими круглый год. В нём вечное движение: радужно–счастливо стремятся соки к бутонам, пахнут счастьем распускающиеся большие и маленькие мечты, просятся в руки шаловливые ветерки, резвящиеся в кронах больших яблонь…

Когда приходит пора мечте сбываться, торжественные, будто помолодевшие старики–ангелы собирают пыльцу распустившейся мечты и лёгким облачком развеивают над спящими мечтателями и мечтательницами. Ангелам так хочется прошептать им своё горячее напутствие, но всякое доброе волшебство требует тишины. Мысли же, к счастью, никто запретить пока не в силах. Раскрою вам секрет — старые эти ангелы, впрочем, как и мы с вами, помогают и своими добрыми мыслями. Распыляя пыльцу мечты, они говорят про себя так: «Дышите ею, счастливые сонные люди, просыпайтесь с улыбкой, идите в день с радостью! Намерение действовать уже живёт в вас, течёт в жилах, зовёт вперёд. И пусть ваши мечты сбываются — даже ангелам на пенсии важно быть нужными!»

Ангелы пребывали уже в саду и знали — на то они и ангелы, — что наша женщина уже проснулась, распахнула окно, выглянула: на лавочке никого нет. Они улыбнулись друг другу — пусть думает, что вчера ей просто причудились старики в белых одеждах.

Женщина закрыла окно. Её охватило радостное возбуждение: скорее, скорее сесть и писать, нырнуть в счастливый светлый поток строчек, слов, букв! Образ вчерашних старичков неожиданно воскресил однажды адресованные ей однажды слова: «Не лишайте людей возможности видеть мир вашими глазами!» Фраза вдохновила и окрылила. Творчество — это радость пути, несмотря на все сомнения и тревоги, радость созидания и достижения результата. Испытать это по–настоящему можно, только будучи самой собой. Теперь она была уверена: всё получится!

Солнечногорские ангелы

Памяти Олега Петровича и Марины Дмитриевны Ворсловых

С этим рассказом у меня тесно связана мелодия Алексея Рыбникова «Лестница в небо» из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен».

Много ли вы знаете взрослых, которые верят в сказки? Спросила и сама задумалась. Я — верю, раз. Кого ещё посчитать?.. Так уж вышло, сложилось у меня по жизни, что верю в её волшебство, её красоту и чудесность. Мне так гораздо легче жить. Хотя давно разделяю мнение — чудеса рукотворны.

Нам, взрослым людям, уставшим от своих многочисленных жизненных задач и проблем порой так не хватает романтики! И женщинам, и мужчинам, коим вроде бы не пристало признаваться в подобной слабости. Резкие черты бытия, вероятно, и им ранят душу своими острыми краями, угнетают насыщенными красками, особенно тёмными. Романтика — словно вуаль на картине реальности: поблёскивающая под солнечными лучами; мерцающая под звёздным небом или в сиянии луны; струящаяся под дуновением ветерка — весеннего, шального или шелестящая от жаркого летнего; утомлённая осенним, долгим и влажным, или укрывающая всех и всё вокруг от колючего зимнего ветра.

Сентябрь уж миновал вершину, катится к подножью октября. За моим окном трепещет на ветру липка, вытянувшаяся за год так, что я уже не вижу её макушку. Красавица моя так нарядна в кружевном зелено–жёлтом одеянии. Будто мережкой кто вышил её крону: зелёный стежок — жёлтый стежок — небесное окошко. И снова: зелёный — жёлтый — окошко. Архитектоника кроны — какое волшебное словосочетание! Перекатываются слоги на языке, будто камешки ручеёк переворачивает. Или по лесенке девчушка босыми ногами поднимается: шлёп–шлёп–шлёп, остановка — взгляд вверх, в небо, и снова — шлёп–шлёп–шлёп… всё выше и выше, всё ближе к солнцу, к радости! Она, радость, нечаянной порой бывает. Вот как вчера. Мой знакомый прислал фото солнечногорских стариков в белых одеждах и чёрных цилиндрах. Позвонил накануне и рассказал, как откликнулся ему мой рассказ об ангелах.

В Солнечногорске жила супружеская пара, которую ежедневно видели в парке на набережной Сенежа идущей то за руки, то в обнимку. И на лавочке в обнимку. Оказалось, и по жизни так прошли — почти шестьдесят лет вместе в любви и согласии прожили. Небесной любви и ангельском согласии. Движение — это жизнь, а любовь — движение жизни, вот и в старости они это движение продолжали. Ежедневные прогулки — трижды в день, по пять километров, после завтрака, обеда, ужина. И непременно в одинаковых светлых одеждах и с бабочкой на шее — стильный, фирменный их аксессуар. Оригиналы! Думаю, для многих в подмосковной глубинке эта парочка виделась если не странной, то чудаковатой точно. Смелые и раскованные просили согласия сфотографироваться с ними, и они никогда не отказывали. Любовью и радостью веяло от этой пары.

Жизнь супруги Ворсловы хорошую прожили, миссию свою на этой земле каждый из них выполнил достойно. Девятый десяток разменяли, дети, внуки выросли, разлетелись. Жили друг другом и друг для друга. Разве не ангельское завершение земного пути?! Весной 2021‑го ещё были вместе. А потом Марина Дмитриевна, девочка — старая женщина — ангел, улетела на небеса. Уверена — обетованные. Олег Петрович пережил её ненадолго, через два года улетел белым ангелом вслед за любимой.

Ходил ли один по их с Маришкой прежним маршрутам? Носил ли по–прежнему белые одежды? Выбирал ли, как прежде для обоих перед выходом в свет, бабочку для себя? Этого я уже никогда не узнаю. всё собиралась в Солнечногорск, да так и не доехала…

Случайности не случайны. Услышала давнюю песню Олега Митяева, и её слова зазвучали для меня новым смыслом: «Случайность — промысел судьбы, подарок благосклонный Бога». Слушала, соглашалась и принимала с благодарностью. Мои ангелы из рассказа «Земная миссия» обрели, возможно, земных прототипов. И кто знает, может быть, когда я всё же соберусь и приеду в Солнечногорск, на набережной Сенежа встретят меня мои прекрасные старички, только уже в бронзе. А вот костюмы у них будут такие же белые, как и при жизни, только из эмали. Есть такая задумка у местного скульптора Марии Галас. И скульптурная композиция уже есть — «Супруги Ворсловы». Белые фраки, красные бабочки, белые цилиндры и светлые улыбки на похожих лицах. А как же иначе? Так и бывает, когда всё взаимно.

Мои Соловки

Ожидания. Без них трудно, а порой невозможно. Быть может, научиться принимать происходящее без ожиданий и есть — быть в потоке? Пока не знаю. Думаю о Соловках. Когда вернулась из короткого по ним путешествия, написала в своих путевых заметках, что мысли и смыслы придут потом, так и случилось. Они стали приходить после возвращения. Соловки у каждого свои, независимо от того, насколько много мы о них знаем и знаем ли вообще. Потому что смыслы в самом слове «Соловки» накоплены столетиями их истории. И выступают на поверхность как морская соль под солнцем на промокших от прибоя брючинах, на широких лентах добытой в Белом море водоросли ламинарии, на камнях–валунах во время отлива. Отливы и приливы там, на Соловках, самые мощные и непредсказуемые. Никто и никогда не знает, во сколько точно они придут и уйдут. И снова от этой фразы протянулась ниточка к человеку, женщине, поэту, личности, соли земли этой северной, о которой я узнала впервые в поездке. И судьба которой тронула, заставила задуматься, переосмыслить собственную судьбу, жизнь в уединении в юности, только в горах.

Юлия Матонина, в девичестве Брагина. Почти моя ровесница, старше всего на два года. Родилась в Пятигорске, детство и юность — в Архангельске, жила на Соловках, успела родить троих детей — сына и двух дочерей. Писала удивительные стихи. Много работала и думала, работала и думала и снова работала и думала. И ушла в 25 лет. По собственной воле. Подробностей не знаю и не знаю, нужно ли мне их знать. И как–то так получается, что встреча с этой женщиной — опосредованно, через её стихи и мысли — стала для меня главным событием на Соловках.

Не раз во время путешествия слышала: Соловки у каждого свои и раскрываются каждому с нужной стороны. И приезжают на эти острова неслучайно. Кто — за ответами на свои вопросы о вере, кто — о смысле жизни человеческой, о превратностях судьбы, русской истории, кто — прочувствовать силу духа тысяч и тысяч людей, попавших в жернова советской лагерной истории, кто — за простой, но необыкновенной красотой северной земли и Белого моря.

А я поехала на Соловки за солью. Соль земли — люди. Они — в истории, в вере, в суровой простой красоте, лишённой для многих эстетики. Искать и добывать эту соль не пришлось. Её мгновенно принёс влажный северный ветер, окутал этой влагой лицо, руки, тело, и я почувствовала терпкость и странную сладость соловецкой соли.

На причале нас встречал наш гид и душа компании, Василий Николаевич Матонин — писатель, краевед, снс Северного (Арктического) федерального университета, главный редактор альманаха «Соловецкое море». Простой, неяркий, как и всё вокруг на Соловках; мудрый, с глубокой, на первый взгляд незаметной, болью души, печалью неизбывной, и весёлым лёгким нравом. Талантище, глыба. Соляная и гранитная. Ни словом не обмолвился о причинах своей боли. И я бы только догадывалась, если бы не книга, попавшаяся на глаза на полке библиотеки в открытом пространстве нашей гостиницы «Островито–Морюшко» в первый же день. Книга Юлии Матониной «Вкус заката». Взяла в руки, открыла и… замерла. Так близки оказались мысли и чувства коротких стихов и афоризмов поэта.

Спешили. Поставила книгу на полку с мыслью обязательно вернуться к ней вечером. На маршруте, оказавшись рядом с Василием Николаевичем, упомянула о книге, авторе, подняв вопросительный взгляд.

— Это моя жена. Первая. Умерла. Совсем молодой, 25 лет ей было.

Я не спросила тогда о причинах смерти, как будто чувствовала — тайна. Тайны открываются порой сами. Если это нужно. Эта открылась тем же вечером, когда я снова взяла книгу в руки. Удивительные, окутанные воздухом, ветрами, морем, временами года Соловков и северных русских земель, стихи и короткие выдержки дневников Юлии привели к строчкам воспоминаний близких ей людей. И как гром среди ясного с первого дня нашего путешествия соловецкого неба — ушла из жизни по своей воле. В 25 лет, оставив троих детей. И я замерла на все оставшиеся островные дни.

Что такое женская сила духа? Оставаться самой собой. Сохранить свою мягкость, естественность, искренность и вселенскую женскую суть, спасающую и спасительную. И привнести хотя бы капельку дополнительной силы: от природы, от крепости камня, щедрости земли и бескрайности неба и моря — для себя. Сила и крепость, мягкость и мудрость. Мягкость — это тепло. Живое тепло сердца. Кровь течёт по жилам, горячая и живая. Несёт жизнь и силу жить, принимать себя и других такими, каковы есть. И если принял решение уступить, делать это без страдания, со смирением всего естества. Мягкость равна жёсткости. Это цельность.

Сила жить… Как бы ни было темно и безысходно. Суметь выстоять на краю дано не всем. Только ли самый сильный справляется с этим? Не слабость ли духа уводит от края пропасти? Дух может быть разным. Лёгким и прозрачным как воздух над морем. И крепким и прочным как скалы над этим же морем. Мне кажется, что понимание и чувствование одного из этих состояний и движет человеком на самом краю. И ты либо остаёшься на вечной и прочной земле жить дальше и идёшь по тверди земной в меняющуюся жизнь, какой бы сложной она ни была, либо тебя уносит лёгким птичьим пёрышком навсегда от грешной земли в голубое ангельское небо. Даже если видишь ты его свинцовым и давит оно невыносимой гранитной тяжестью, не давая оторваться от земли навеки.

Попросила у хозяйки отеля Ирины взять книгу в номер, принесла, читала в ночи и не знала, как смогу вернуть её назад, на полку. Не выдав своё большее, чем коротко поведал в первый день Василий Николаевич, знание о судьбе его Юлии, спросила, можно ли где–то купить эту книгу. И чудо, подарок, простой и короткий его ответ: «В Морском музее, здесь, на Соловках, должна быть». Не ошибся, была. Теперь со мной. Читаю понемногу, погружаюсь в иные Соловки. Иные ли? Пожалуй, нет. Такие, какими я почувствовала их глубин–ной своей сутью. Суровые и нежные. Прозрачные, лёгкие и невероятно тяжёлые, как якорь, который никогда и никому не поднять. Невзрачные, сотканные из полутонов, и слепяще яркие, как июльское невероятное солнце наших дней на островах. Так бы и запомнили это путешествие в жарких и ярких красках зелени, голубизны неба, синевы моря, малиновых отсветов рассвета, багряных закатов и непорочной белизны чаячих крыльев. Спас последний день — небо суровело, срывался дождь, налетал порывами ветер, гудел в бойницах стен монастыря. Сюда мы снова пришли все вместе, с Василием Николаевичем, как в первый день. И круг замкнулся. Круги на воде, круги башенных пространств, кружки дождевых капель в пыли монастырского двора, круги колоколов — звонницы и снятых, нашедших покой в укромных уголках обители.