Снова ты

Продолжал двигаться в быстром и каком-то неистовом ритме. Пульсация внизу живота нарастала с каждым движением. Азалия уже даже была не в силах сдерживать стоны. Зажмурив глаза, она запрокинула голову.

– Горде-е-ей – сорвалось мое имя с ее губ.

То, как она его произнесла, стало последней оглушающей волной. Крепко сжав ягодицы Азалии, дернул несколько раз бедрами и с каким-то первобытным рыком кончил в нее.

Азалия уткнулась лбом мне в плечо, а я, поцеловав ее в висок, поглаживал по спине вдоль позвоночника. Сердце бешено колотилось, дыхание даже не собиралось приходить в норму. Я понимал, что нужно сходить в душ, но не хотел ее отпускать. Да и зачем приводить себя в порядок, если у нас еще вся ночь была впереди.

2.1

Открыв глаза, несколько секунд лежал, глядя в потолок. Сначала не понимал, почему тело ощущалось непривычно тяжелым и одновременно странно расслабленным. Сознание медленно возвращалось после короткого сна, цеплялось за обрывки ночи, за запах кожи Азалии на простынях, за тепло, которое все еще осталось рядом.

А потом память накрыла резко и безжалостно.

Я повернул голову.

Азалия спала рядом со мной, уткнувшись щекой в подушку. Покрывало сползло куда-то вниз, открывая тонкое плечо, ключицу и часть груди.

В груди что-то неприятно кольнуло.

Я смотрел на нее и вдруг слишком ясно понял, что произошло этой ночью. Не обрывками, не отдельными моментами, а полностью.

Как она смотрела на меня на веранде. Как дрожали ее пальцы, когда она касалась меня. Как она шептала мое имя так, будто в мире больше ничего не существовало.

И от этого под ребрами разливалось тяжелое, почти болезненное чувство, в котором смешалось сразу все – желание, вина, растерянность и что-то еще, слишком похожее на страх.

Потому что я отвечал ей так же.

Я закрыл глаза и медленно провел ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями, вернуть привычную холодную ясность, в которой все можно объяснить логикой и правильными решениями.

Но здесь не было ничего правильного.

Был только факт: я переспал с младшей сестрой своего лучшего друга. С Азалией, которую знал с пеленок.

Черт! А ведь ночью это не казалось ошибкой ни секунды.

Наоборот.

Похоже, впервые за долгое время я вообще не думал о последствиях.

В комнате тихо. Слышалось только спокойное дыхание Азалии. Я снова посмотрел на нее и ощутил, как внутри поднималось что-то опасное, тянущее обратно к ней. Это что-то было настолько сильное, что хотелось снова притянуть ее к себе, уткнуться носом в ее волосы и сделать вид, что никаких проблем не существовало. Но проблемы были.

Мстислав.

Владимир Сергеевич – ее отец.

Разница в возрасте.

И то, как она смотрела на меня этой ночью: открыто, влюбленно, без защиты.

Резко выдохнув, сел на край кровати, упираясь локтями в колени.

Нужно было остановиться еще там, на веранде, не заходить с ней в комнату, а вспомнить, кто я для нее.

Но вместо этого я целовал ее так, будто давно потерял право называться разумным человеком.

За спиной послышалось тихое движение. Я обернулся.

Азалия медленно просыпалась, морщилась от света, а потом посмотрела на меня. Ее взгляд моментально стал удивительно мягким и теплым. Серые глаза были счастливыми настолько искренне, что у меня внутри было чувство, словно когтистая лапа медленно и методично оставляла глубокие царапины.

Она улыбнулась едва заметно и сонно потянулась ко мне, будто это совершенно естественно: проснуться рядом со мной. Будто между нами действительно могло быть что-то нормальное.

Я должен все остановить. Сейчас. Сразу. Пока она не успела придумать себе будущее, которого у нас никогда не будет.

Азалия обняла меня за шею и наклонилась, чтобы поцеловать, но я отстранился. Это движение далось почти физически тяжело. Внутри все сопротивлялось ему, но я все равно заставил себя подняться с кровати и отступить.

Улыбка на ее губах медленно угасала.

– Мы поторопились, – сказал я.

Собственный голос звучал чужим, холодным и жестким для того, как она сейчас смотрела на меня.

– Это была ошибка.

Несколько секунд она просто молчала, будто не сразу поняла смысл слов.

– Что? – тихо переспрашивает она, нахмурившись.

В ее голосе пока еще не было боли. Только растерянность.

– Гордей

Я перебил ее почти сразу, потому что если бы дал ей договорить, то, возможно, уже не смог бы остановиться сам.

– Я должен был остановиться. Это неправильно.

Азалия медленно села на кровати, прижимая к груди покрывало. Я видел, как изменилось ее лицо, как исчезло то счастливое и светлое выражение, с которым она только что смотрела на меня.

Сжав челюсть, ощутил, как под ребрами что-то болезненно дернулось.

– Я сама этого хотела, – проговорила она тихо, но твердо, без истерики и слез.

Это добило меня окончательно. Потому что я знал, что она не врет. Она действительно хотела этого. Не играла, не пыталась казаться взрослее. Она была честной со мной в каждом взгляде, каждом прикосновении.

А я сейчас разрушал это своими руками. Но остановиться уже не мог, потому что если бы я позволил себе хотя бы немного слабости, то уже не смог бы от нее отказаться.

– Забудь, – резко и холодно отчеканил я.

Слово упало между нами как пощечина. И в ту же секунду я понял, что сделал ей больно.

Азалия смотрела на меня так, будто не узнавала. Будто еще несколько часов назад рядом с ней был один человек, а сейчас перед ней совершенно другой.

И, наверное, так и было.

Ее глаза начали блестеть, но она упрямо сдерживалась. Только сильнее сжала пальцами край покрывала и быстро отвернулась, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо.

Азалия молча встала с кровати и начала одеваться. Движения были резкие и обрывистые, словно она пыталась справиться с дрожью. Я заметил, как у нее не сразу получилось попасть рукой в рукав футболки, как она нервно поправляла волосы, лишь бы не смотреть в мою сторону.

А я стоял и ненавидел себя за то, что сам все испортил.

Нужно было что-то сделать – объяснить, остановить ее, сказать, что дело не в ней, что проблема во мне, что я просто испугался того, насколько сильно она успела пробраться под кожу за одну ночь.

Но слова застряли где-то внутри, потому что любое объяснение сейчас прозвучало бы жалко.

Она уже все услышала.

Забудь.

Этого слова оказалось достаточно, чтобы уничтожить все, что было между нами каких-то пару часов назад.

Азалия подошла к двери, и на секунду мне показалось, что она все-таки обернется, скажет что-то, посмотрит.

Но она просто вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

И только после этого я наконец позволил себе выдохнуть.

Тяжело.

Рвано.

Почти болезненно.

В комнате сразу стало пусто. Сев на край кровати, опустил голову и сжал пальцы на затылке. Долго и неподвижно просидел в одной позе, пытаясь убедить себя, что поступил правильно.

Что так действительно лучше.

Что я старше и должен был думать верхней головой, а не нижней.

Что Мстислав, как и Владимир Сергеевич, никогда бы мне этого не простили.

Что я не имел права втягивать ее во все это.

Я повторял это про себя снова и снова, как будто от этого мысли смогли бы превратиться в правду. А затем где-то глубоко внутри начало медленно расти понимание, от которого становилось по-настоящему невыносимо: я мог ее остановить. Мог догнать. Мог сказать хоть что-нибудь нормальное.

Но не стал.

Видимо, именно это она мне никогда не простит.

Сейчас.

Смотрю в окно такси, пока Калининград медленно проплывает мимо: улицы, старые дома, люди на тротуарах. Все кажется одновременно знакомым и чужим, как будто я смотрю на это через стекло не только физически, но и внутренне.

Десять лет.

Десять лет, за которые я почти вычеркнул Азалию из своей жизни.

Сингапур, Дубай, Шанхай, сделки, перелеты, бесконечные встречи. Я строил бизнес, вытаскивал «ТрансЛогистик» на другой уровень, занимался тем, что всегда умел лучше всего: контролировать, просчитывать и добиваться.

И ни разу не позволил себе вернуться к тому, что было тогда.

Я не раз приезжал в Россию, но мы не пересекались. Ни случайно. Ни намеренно. Как будто сама жизнь держала дистанцию.

Сейчас я еду к дому ее отца и понимаю, что меньше, чем через полчаса увижу ее. Впервые за десять лет.

Еще утром в Москве, во время пересадки, я позвонил Мстиславу предупредить, что скоро вылетаю в Калининград. Он тогда сказал что-то про гостей, про отца, а потом совершенно обычным тоном добавил:

– Аза тоже здесь. С самого утра помогает.

После его слов внутри появилось странное напряжение, которого я совсем не ожидал.

Не знаю, какой она стала и как изменилась, потому что намеренно не искал ее страницу в интернете, не спрашивал о ней у Мстислава больше необходимого, пролистывал фотографии, если они случайно попадались мне на глаза. Словно все это могло что-то изменить. Или, наоборот, слишком многое вернуть.

Интересно, осталось ли в ней хоть что-то от той девушки, которую я оставил тогда, утром?

Я даже не знаю, что почувствую, когда снова посмотрю на нее. И почувствую ли вообще что-то.

Сжав челюсть, отвожу взгляд от окна. Знакомое и нежеланное напряжение внутри нарастает. Не может же быть такое, что эти десять лет ничего не исправили.

Глава 3

Азалия

Где-то там, под ребрами, разрастается пугающая тяжесть. Я просто сижу на краю кровати, держу в руках телефон и смотрю в потемневший экран, в котором отражается мое лицо. Но с каждой секундой внутри начинает медленно нарастать тревога, как будто кто-то постепенно затягивает невидимую петлю все туже.

Он едет сюда.

Эта мысль возвращается снова и снова, и каждый раз сердце неприятно вздрагивает, словно не успевает привыкнуть к реальности, в которой Гордей опять появляется в моей жизни.

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но воздух будто застревает где-то в груди. Ничего не помогает. Ни логика, ни попытки убедить себя, что это обычная встреча, что прошло десять лет, что люди меняются и все давно осталось в прошлом.

Спокойно. Ничего страшного не происходит. Он просто приедет в дом отца. Просто вечер. Просто человек, которого я когда-то знала слишком хорошо.

Но тело не верит ни одному слову.

Резко поднявшись с кровати, раздраженно скидываю туфли куда-то в сторону и начинаю ходить по комнате, потому что сидеть становится невозможно. Под босыми ногами прохладный пол, ладони холодные, а внутри, наоборот, все словно горит от тяжелого волнения. Подойдя к окну, останавливаюсь, обнимаю себя за локти и смотрю куда-то вдаль.

В голове крутятся вопросы, сменяя друг друга: «Как мне себя вести? Игнорировать его? Делать вид, что мне все равно?»

Я почти нервно улыбаюсь от этих мыслей. Это будет выглядеть не как равнодушие, а как попытка спрятаться.

Тогда нормально?

Но что вообще значит «нормально», когда речь идет о Гордее?

Смотреть ему в глаза и спокойно разговаривать так, будто между нами ничего не было? Будто он не перевернул всю мою жизнь одним утром? Будто я не плакала после него так, что задыхалась от собственной боли?

В груди неприятно тянет, и я отворачиваюсь от окна, снова начиная бесцельно ходить по комнате.

Холодно. Вот как надо.

Вежливо. Сдержанно. Спокойно.

Как будто он просто один из гостей отца. Не человек, которого я любила половину своей жизни.

От этой мысли становится еще хуже, потому что именно сейчас я особенно ясно понимаю: для меня Гордей никогда не был «просто кем-то».

Разблокировав экран телефона, быстро нахожу контакт Влады и нажимаю вызов.

Гудки тянутся слишком долго. Я машинально считаю их, чувствуя, как сердце колотится где-то под горлом.

– Да? – ее голос звучит немного уставшим, а на фоне слышится шум улицы и хлопок дверцы машины. – Аза?

Я на секунду закрываю глаза.

– Он приезжает.

– Кто? – непонимающе переспрашивает она.

– Гордей.

Секундная тишина, после которой доносится короткий выдох.

– Подожди В смысле приезжает?

– Уже едет к отцу. Мстислав сказал.

Какое-то время Влада снова молчит, будто переваривает услышанное.

– Ты серьезно?

Коротко усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно.

– К сожалению.

– Черт, – тихо выдыхает она. – Я буквально пару минут назад от клиента вышла, а тут такое.

Медленно опустившись на край кровати, сжимаю телефон крепче.

– Ты знала? – задает она вопрос.

– Нет, – выдаю как-то слишком быстро.

И этот факт больно цепляет что-то под ребрами. Не сам приезд. А то, что никто меня не предупредил. Будто это вообще не имеет значения.

Провожу рукой по волосам и смотрю в одну точку.

– Мстислав ни слова не сказал.

– Аза

Влада замолкает на секунду, а потом осторожно произносит:

– А ты не думала, что это может быть ну, не знаю вторым шансом?

– Нет! – выпаливаю резко. – Даже не начинай.

– Я просто спросила, – уже мягче говорит она. – Прошло десять лет. Люди меняются.

Тихо усмехнувшись, опускаю голову.

– Вот именно. Десять лет прошло.

Но лишь от одного понимания, что я скоро его увижу, внутри все начинает дрожать так, словно мне снова девятнадцать. Потому что рядом с Гордеем я действительно снова становлюсь той самой девчонкой. Не женщиной с давно выстроенной жизнью, а той, которая сходила с ума от каждого его взгляда и запоминала любое случайное прикосновение.

Я зажмуриваюсь.

Нет.

Этого больше нет.

Не должно быть.

– Тогда как ты собираешься себя вести? – спрашивает Влада.

Медленно выдыхаю и поднимаюсь с кровати, начиная ходить по комнате.

– Не знаю. Игнорировать его слишком показательно. Делать вид, что все нормально тоже вряд ли получится.

– Тогда просто будь холодной, – предлагает она. – Вежливой. Без эмоций.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Наверное.

– Будь просто младшей сестрой его лучшего друга. Не больше.

Если бы это было так просто.

– Ты скоро приедешь? – спрашиваю я тише.

– Да. Минут через двадцать-тридцать буду.

Хоть это немного успокаивает. Мысль о том, что Влада тоже будет здесь, делает происходящее чуть менее невыносимым.

Мы разговариваем еще несколько минут, и она пытается отвлечь меня обычными фразами, но после звонка тишина в комнате все равно кажется оглушающей.

Некоторое время просто стою неподвижно. Потом взгляд сам цепляется за фотографию на комоде.

Мама.

Я подхожу ближе и смотрю на снимок не отрывая глаз. Она улыбается с фотографии так же мягко, как я помню. В животе моментально ощущается тяжесть.

18 лет назад. Август.

Мне одиннадцать. Я стояла посреди огромной гостиной и не понимала, почему в доме так тихо. Здесь было полно людей, но никто не говорил нормально – только шепотом или короткими фразами.

Нана плакала, помощник папы отвечал на звонки. Взрослые смотрели друг на друга так, будто произошло что-то непоправимое.

Тогда я еще не понимала, что одно слово может разрушить целую жизнь.

Катастрофа.

Лайнер.

Мама.

Родители Гордея.

Они уехали вместе и больше не вернулись.

Я пыталась найти Мстислава среди всех этих людей. И когда нашла, заметила, что только он выглядел не испуганным, а пустым. Словно за несколько часов стал старше сразу на десять лет.

А потом в доме появился Гордей.

И впервые в жизни я увидела, как человек может молчать так, будто внутри у него больше ничего не осталось.

Сейчас.

Наверное, именно в одиннадцать лет я впервые начала ненавидеть лето.

Август забрал у нас с Мстиславом маму.

Июль спустя годы разрушил все, что было между мной и Гордеем.

А сейчас снова лето.

Июнь.

И Гордей опять возвращается в мою жизнь.

Медленно провожу пальцами по рамке фотографии и чувствую, как горло сжимается все сильнее.

– Ты бы знала, что делать, да? – шепчу почти беззвучно.

Но в ответ только тишина.

Я стою так еще несколько секунд, позволяя воспоминаниям пройти через меня, а потом медленно отвожу взгляд.

Полчаса.

Меньше, чем полчаса, и Гордей будет здесь.

Это ощущается почти как приближение грозы: она еще не началась, но воздух уже становится тяжелым, и ты заранее знаешь, что после нее ничего не останется прежним.

Глава 4

Гордей

Такси медленно сворачивает к дому, и в груди сразу появляется то самое знакомое чувство, которое невозможно перепутать ни с чем другим. За десять лет здесь не изменилось почти ничего – те же линии фасада, те же окна, даже свет падает так же, как в те вечера, когда мы с Мстиславом возвращались поздно, обсуждая какую-то ерунду, которая казалась тогда важнее всего на свете. И все равно внутри возникает странное ощущение, будто я смотрю не на настоящее, а на собственную память, слишком четкую и живую, чтобы быть безопасной.

Машина останавливается, водитель оборачивается, что-то говорит, но я не сразу реагирую. Только через секунду киваю, расплачиваюсь и выхожу. Прохладный воздух касается лица, слегка приводя в чувства. Закрыв дверь, обвожу взглядом дом и вдруг ловлю себя на том, что не двигаюсь, будто между мной и этим местом есть невидимая граница, которую нужно преодолеть.

Шумно и резко выдохнув, поднимаюсь по ступеням, таща за собой чемодан, и нажимаю звонок, хотя знаю, что мог бы просто войти. Дверь открывается почти сразу, и на пороге появляется Мстислав.

– Гордей.

В голосе Мстислава сразу появляется знакомое тепло. Я делаю шаг, и мы обнимаемся крепко, без всей этой формальности, как люди, которые слишком многое прошли вместе, чтобы сдерживаться в таких моментах.

– Наконец-то, – хрипло усмехается он, хлопнув меня по спине.

– Сам в шоке, что добрался, – отвечаю с такой же усмешкой.

Несколько секунд мы не отпускаем друг друга, то снова хлопая по плечу, то отстраняясь, чтобы посмотреть друг на друга, будто пытаемся уложить в голове эти прошедшие годы.

И только сейчас до меня по-настоящему доходит, как давно мы не виделись вот так: не по видеосвязи, не между звонками, а вживую.

– Ну ты и пропал, – говорит Мстислав, наконец отстраняясь и окидывая меня внимательным взглядом. – Думал, ты уже окончательно стал иностранцем.

– А ты, смотрю, решил стать большим начальником, – хмыкаю.

Мстислав фыркает и качает головой, но в глазах сразу появляется знакомый живой блеск.

– Приходится. Кто-то же должен разгребать все это после отца.

– Да ладно, тебе всегда нравилось командовать.

– Неправда, – тут же отвечает он, и мы оба одновременно смеемся, потому что это как раз чистая правда.

Несколько секунд просто смотрим друг на друга, будто заново привыкаем к тому, что снова стоим рядом.

Мстислав действительно изменился. Стал жестче, спокойнее, собраннее. В нем появилась та внутренняя уверенность, которая обычно приходит только после слишком большого количества ответственности.

Но при этом это все еще Мстислав – тот самый человек, с которым мы когда-то могли сидеть до утра, спорить из-за какой-нибудь ерунды, напиваться, строить планы и быть уверенными, что впереди еще куча времени.

– Ты тоже нормально так поднялся, судя по тому, что про тебя рассказывают.

Мы проходим внутрь, и он почти сразу, как раньше, забирает у меня чемодан, не спрашивая: просто делает, как делал всегда.

– Сплетни врут процентов на семьдесят, – отмахиваюсь.

– То есть ты теперь не миллиардер?

– Разочарую тебя, пока нет.

– Жаль. Я уже хотел занять денег.

Он широко улыбается, а я усмехаюсь и верчу головой.

– Ты после перелета даже не отдохнул, – замечает Мстислав, пока мы идем по коридору.

– Я вообще-то приехал ради тебя, а не ради отдыха, – цокаю языком.

– Вот это сейчас было очень трогательно.

– Не привыкай.

Мстислав усмехается, качнув головой, и в этот момент из гостиной доносится чей-то смех и обрывки разговоров. Дом снова живет той самой шумной, насыщенной жизнью, к которой я когда-то привык настолько, что перестал замечать.

Мы заходим в гостиную, и первое, что я делаю – это машинально ищу глазами Азалию. Взгляд быстро скользит по людям, по лицам, силуэтам, по группам гостей, но ее нигде нет. И только после этого замечаю Владимира Сергеевича. Он сидит в кресле у окна, разговаривая с кем-то из партнеров, но, увидев меня, сразу поднимается на ноги. Что-то большое и тяжелое падает в желудок.

За эти годы он постарел.

Не резко или не болезненно, а просто иначе стал держаться, медленнее двигаться, и от этого вдруг слишком ясно становится, сколько времени прошло на самом деле.

– Гордей, – произносит он с такой искренней теплотой, что у меня внутри все невольно сжимается.

– Владимир Сергеевич.

Я подхожу ближе, и он сразу крепко обнимает меня. Не формально, а так, как обнимают своих. На секунду меня будто резко отбрасывает назад, в те времена, когда я почти жил в этом доме, мог зайти сюда без звонка, остаться на ужин или на ночь, разговаривать с Мстиславом до утра, а Владимир Сергеевич только качал головой, слушая нас обоих.

– Ну наконец-то, – говорит он, отстраняясь и внимательно меня разглядывая. – Я уже думал, ты так и будешь по миру мотаться.

– Сам начинаю подозревать, что меня туда засосало окончательно.

Он тихо усмехается, но взгляд у него остается внимательным, почти отцовским.

– Хорошо выглядишь.

– Работа заставляет.

– Работа много чего забирает, – выдыхает он. – Главное, чтобы не все.

На секунду между нами повисает тишина, и я почему-то слишком хорошо понимаю, что он говорит не только про бизнес.

– Рад, что ты приехал, Гордей, – произносит Владимир Сергеевич уже тише. – Правда.

В этих словах нет ничего показного. Только то самое отношение, которое за столько лет никуда не делось.

– Я тоже рад вас видеть, – отвечаю честно.

Потом еще несколько минут уходят на разговоры, вопросы о работе, перелетах и жизни за границей. Кто-то подходит поздороваться, кто-то хлопает меня по плечу, звучат знакомые имена, старые шутки, но довольно быстро я ловлю себя на том, что почти не слушаю происходящее вокруг. Внутри медленно нарастает напряжение, от которого хочется хотя бы ненадолго остаться одному и перевести дух, прежде чем я все-таки увижу Азалию.

– Я поднимусь, переоденусь, – предупреждаю Мстислава.

– Давай, – кивает он. – Твоя комната готова. Нана все эти годы следит за ней так, будто ты можешь вернуться в любой момент.

Моя комната. Слова звучат неожиданно, заставляя нервный комок сжаться еще сильнее.

Мстислав провожает меня наверх, ставит чемодан у двери и хлопает по плечу.

– Я скажу Нане, чтобы поднялась к тебе. Наверняка захочет проверить, все ли нормально, и заодно отпарит костюм и рубашку, пока ты сходишь в душ.

– Спасибо.

– Спускайся, когда будешь готов.

– Обязательно.

Мстислав уходит, а я остаюсь один. Комната действительно та же: гостевая, в которой я ночевал ни один раз. Все аккуратно, чисто, ничего лишнего. Закрыв дверь, на секунду прислоняюсь к ней спиной, будто отсекаю шум дома, и только потом прохожу дальше.

Откатив чемодан к кровати, открываю его, достаю костюм и рубашку. Следом тянусь за бабочкой, но в последний момент передумываю и вытаскиваю галстук. Я двигаюсь почти автоматически, чтобы занять руки и не думать. Но мысли все равно пробираются в голову.

Выпрямившись, еще раз обвожу взглядом комнату, потом выхожу в коридор, сам не до конца понимая зачем. Провожу рукой по затылку и только сейчас позволяю себе задержать взгляд на фотографиях вдоль стены. Раньше я никогда особенно в них не всматривался – приезжал ненадолго, постоянно куда-то спешил, да и не хотел лишний раз цепляться за прошлое. Но сегодня меня тянет к ним сильнее, чем следовало бы.

Иду медленно, скользя взглядом по фотографиям, пока вдруг не останавливаюсь.

Рыжие волосы.

Азалия.

Белое платье, фата, букет в руках.

Свадебное фото.

Несколько секунд просто смотрю на него, сам не понимая зачем. Азалия улыбается, но почему-то эта улыбка кажется слишком натянутой, словно ее поймали в момент, когда нужно было выглядеть счастливой. И взгляд у нее другой – спокойный, взрослый, но при этом будто слишком далекий для такого дня.

Или мне просто кажется.

Рядом с ней мужчина.

Я не всматриваюсь в его лицо. Просто отмечаю сам факт его присутствия. Но в груди появляется острая боль, словно кто-то втыкает в меня шило.

Вспоминаю, как меня звали на эту свадьбу. Сначала Мстислав писал, потом Владимир Сергеевич звонил, настаивал, говорил, что я должен быть. Я тогда отмахнулся, сослался на встречи, партнеров, невозможность вырваться.