Ледяное сердце эриды. За гранью

Теоден рывком ставит меня на колени, Эрис отступает на шаг, сжимая в пальцах конец шнура, боясь что я каким-то образом сумею освободиться. Я остаюсь внизу, связанный, с пульсирующей болью в лице, с онемевшими руками за спиной, и все это настолько нелепо, что на секунду мне действительно хочется рассмеяться.

Я поднимаю голову и обвожу их взглядом.

— Забавная ситуация. И что теперь? Что вы собираетесь со мной делать?

Никто не отвечает сразу.

Теоден смотрит мрачно, Эрис напряженно, Велла слишком внимательно, и это молчание само по себе уже ответ, они не знают. Ни один из них не знает, что делать с мертвецом, который встал из гроба, с королем, который ожил не вовремя, с человеком, который вместо благодарности за возвращение хочет только одного — умереть снова.

Я усмехаюсь, чувствуя на губах вкус крови.

— Давайте, — продолжаю я. — Продумайте это вслух, раз уж решили связать меня как буйного пленника. Куда меня денете? Спрячете? Запрете? Посадите в темницу, пока я не одумаюсь и не начну играть в послушное чудо?

— Каин, — начинает Эрис, но я перебиваю.

— Если кто-то увидит меня, как вы думаете, как люди отреагируют? — спрашиваю я уже жестче, переводя взгляд с нее на Теодена. — Что вы им скажете? Что слеза эриды все-таки воскресила меня? Что чудо произошло, просто с опозданием? Что мертвый король решил вернуться, когда ему вдруг стало скучно лежать в гробнице?

Теоден морщится так, будто каждый мой вопрос бьет его по вискам.

— Никто тебя не увидит, — отвечает он наконец. — Только те, кому мы можем доверять. Пока не придумаем, что делать дальше.

— Прекрасный план, — бросаю я. — Особенно та часть, где вы сначала прячете меня, а потом уже решаете, зачем.

— У тебя есть вариант лучше? — огрызается Теоден с усталым раздражением. — Выпустить тебя наружу с этими лицом покойника, который только что поднялся? Дать тебе нож и посмотреть, чем кончится? Или, может, собрать Совет и сразу всем объявить, что Каин Эрдан вернулся из мертвых, но очень расстроен и хотел бы обратно в могилу?

Я смотрю на него снизу вверх и чувствую, как внутри снова поднимается злость.

— Лучше бы ты дал мне нож.

Эрис резко закрывает глаза на секунду, словно ей физически больно это слышать.

— Не говори так, — шепчет она.

— Почему? — Я поворачиваюсь к ней. — Потому что это неприятно? Потому что вам всем удобнее считать мое возвращение подарком, а не ошибкой?

— Это не ошибка, — уверенно вставляет Велла.

Я сразу перевожу взгляд на нее.

— Не смей.

Но она все равно продолжает.

— Ты живой. Это не может быть ошибкой.

— Для тебя, может быть, — отрезаю я. — Для меня может.

— Что здесь происходит?

Раздается чей-то хриплый голос, так внезапно, что все в склепе одновременно вздрагивают и оборачиваются на звук.

У дальнего склепа, упираясь ладонью в каменный край, стоит мужчина, и выглядит он как человек, которого буквально только что вытащили из слишком долгого небытия. Одежда на нем местами истлела до полупрозрачных лохмотьев, ткань висит на худом теле неровными клочьями, обнажая бледную кожу. Щеки впали, губы бескровные, волосы темные, спутанные, прилипают к вискам, а сам он держится за камень так, будто если уберет руку, то тут же рухнет обратно. Он высокий, и даже в таком состоянии в нем сразу чувствуется опасная врожденная собранность.

Теоден первым приходит в себя, хотя и выглядит так, словно сейчас сам присоединится к мертвецам.

— А ты ты еще кто такой? — выдыхает он с таким искренним ужасом, что даже Эрис на секунду зажмуривается, видно, что ей самой уже не хватает сил на новое потрясение.

Незнакомец медленно переводит на Теодена недоуменный взгляд.

— Хороший вопрос, — произносит он хрипло, опуская веки, явно пытаясь вытащить ответ из собственной памяти. — Особенно для того, кто только что очнулся, вышел из собственного склепа и теперь едва вспоминает, кто он сам такой.

Велла резко оборачивается к черной нивелии, и я вижу, как ее лицо меняется, вытягивается еще сильнее. Лоза, почерневшая у моего гроба, не заканчивается на саркофаге. Она тянется дальше, по камню, скользит к соседнему склепу, обвивает его основание и, кажется, уходит прямо под плиту, из-под которой этот человек только что вышел.

Теоден тоже это замечает, и ужас на его лице становится смешным. Он медленно оглядывается на остальные склепы, ожидая, что сейчас сдвинется еще один камень, потом еще один, и скоро вся династия Эрданов начнет вставать из могил, чтобы окончательно добить его рассудок.

— Нет, — бормочет он с суеверным отчаянием. — Нет, только не говорите мне, что у нас тут теперь это пойдет по кругу. Мне одного воскресшего кузена уже хватает с запасом, а если сейчас полезут остальные, я просто убегу в лес и буду жить с волками.

Эрис бросает на него короткий взгляд, явно желая одернуть, но даже у нее не находится слов.

Незнакомец тем временем делает шаг вперед, и видно, как трудно ему дается каждое движение. Он все еще держится за край склепа, слегка пошатываясь.

— Я помню только — говорит он, морщась, — как на замок напали эриды.

Велла вскидывает на него голову так резко, что косы вздрагивают на плечах.

— На замок? — переспрашивает она. — Ты говоришь о падении Золотого века?

Незнакомец смотрит на нее недовольно, явно сам раздраженный тем, что вынужден собирать себя по кускам через вопросы.

— Если это название у него отобрали за время моего отсутствия, то да.

— Ты Дариан Эрдан? — спрашивает она с неожиданным для нее изумлением.

Мужчина морщится с отвращением.

— Нет. — В одном этом коротком слове столько злобы, что даже в его слабости проступает характер. — Я Адарис. Его брат.

— Странно, — произносит Велла с недоверием. — Я очень хорошо знаю историю Веларрона. У Ровена был только один сын. Дариан. Он умер и воскрес благодаря слезе эриды сто тридцать семь лет назад. О другом наследнике не сказано ни в одном свитке.

Адарис сухо усмехается.

— Конечно, — отвечает он. — У брата не хватило той самой совести, за которую он так держался перед всеми, признаться, что у него был брат. И если я действительно лежал под этим камнем, значит, он избавился от меня так же тщательно, как и от упоминаний обо мне.

Он замолкает на секунду, и я вижу, как его взгляд внезапно цепляется за одну фразу, сказанную Веллой.

— Но ты сказала — он хмурится сильнее. — Сто тридцать семь лет назад?

Велла медленно кивает.

Он резко поднимает голову, и в одно мгновение его взгляд становится напряженным, почти отчаянным, как будто сквозь всю его растерянность внезапно пробивается одна-единственная мысль, слишком важная, чтобы скрывать ее дальше.

— Элария Дарр, — спрашивает он быстро. — Где она? Она умерла?

Элария Дарр. Это имя знают все, кто хоть раз открывал старые хроники Веларрона. Элария Дарр, дочь Глашатая, одна из тех фигур, чье имя вросло в историю так глубоко, что стало легендой. Теоден, конечно, тоже знает это имя. Эрис знает. Велла тем более. Но то, как Адарис произносит его сейчас, убирает с него всю эту пыль летописей.

Велла опускает взгляд на мгновение, и я уже понимаю, что ответ ей известен хотя бы частично.

— Тебе лучше не знать, что с ней случилось, — говорит она наконец, уводя взгляд в сторону.

— Лучше не знать? — повторяет он с такой сдержанной злостью, что даже голос у него становится тише. — Ты в своем уме? Я спрашиваю, жива ли она!

— Очень много времени прошло, — осторожно вступает Эрис, делая шаг вперед, пытаясь смягчить удар самой интонацией. — Сейчас тебе нужно прийти в себя. Ты только очнулся, ты едва стоишь, и...

— Не смей говорить со мной так, будто я брежу, — обрывает ее Адарис, резко поворачивая голову. — Я прекрасно понимаю, сколько прошло. Именно поэтому и спрашиваю.

— Адарис, — начинает Велла, но он уже злится по-настоящему.

— Нет. — Он делает упрямый шаг вперед, и впалые щеки еще сильнее заостряют лицо, делая его почти призрачным. — Хватит недомолвок. Либо вы отвечаете, либо я сам найду того, кто ответит. Где Элария?

Теоден проводит ладонью по лицу, будто у него уже болит голова от количества воскресших покойников и чужих трагедий за одно утро.

— Послушай, — говорит он со своей обычной прямотой, в которой сейчас больше усталости, чем твердости. — Сто тридцать семь лет — это не тот срок, после которого тебя встретят готовыми ответами. Ты сам выглядишь так, будто едва удерживаешься на ногах. Сначала нам всем надо понять, что вообще происходит, а потом уже

— Потом? — Адарис зло усмехается. — Ты предлагаешь мне подождать еще немного? После века под камнем?

Эрис быстро переводит взгляд с него на склепы вокруг и, кажется, впервые позволяет себе произнести вслух ту мысль, которая уже успела напугать каждого.

— Надо проверить остальные ниши. Вдруг вдруг кто-то еще встал.

Теоден резко оглядывается на ряды склепов, и по его лицу видно, что эта мысль ему уже являлась, просто он очень надеялся не слышать ее вслух.

— Прекрасно, — бормочет он. — Именно этого мне и не хватало. Королевского кладбища, которое решило ожить по частям.

— Никто больше не встанет, — уверенно произносит Велла.

Все одновременно смотрят на нее.

Даже Адарис на секунду забывает о своем вопросе.

Теоден медленно поворачивается к Велле, и в его взгляде снова появляется та опасная настороженность, которая до этого была целиком обращена на меня.

— Точно? — спрашивает он.

— Да, — отвечает она.

— Почему ты так уверена? — спрашиваю я, глядя на нее уже совсем иначе.

Велла переводит взгляд на меня. На мгновение мне кажется, что она сейчас уклонится, попытается спрятаться за какими-нибудь общими словами о знаках и старых легендах, но, видимо, момент для этого уже упущен.

— Потому что я изучала запретные свитки, — говорит она.

У меня внутри что-то резко сжимается.

Черные нивелии. Мой гроб. Ее взгляд, когда я открыл глаза. Слишком быстрая радость. Слишком много знания. Слишком уверенное спокойствие там, где остальные были в ужасе.

Все складывается сразу.

Я рвусь вперед так резко, что шнур впивается в кожу до боли, и, наверное, если бы Теоден не стоял совсем рядом, я бы все равно попытался добраться до Веллы хоть ползком.

— Ты, — выдыхаю я с такой яростью, что голос становится неузнаваемым. — Это ты.

Теоден мгновенно делает шаг между нами.

— Велла, беги, — бросает он, не оборачиваясь.

Но она не двигается.

Стоит на месте, бледная, и смотрит прямо на меня, как человек, который слишком долго шел к одному поступку, чтобы отступить в ту секунду, когда правда наконец открылась.

— Это я вернула Каина, — произносит она тихо.

У меня темнеет в глазах. Шнур трещит под руками.

Глава 6

Элария

Я останавливаюсь так резко, что едва не падаю, успев в последний миг выровняться.

— Ты сейчас выглядишь так, будто увидела покойника или сама собралась им стать, — произносит Ривен, пристально вглядываясь в мое лицо, в надежде разглядеть в нем ответ раньше, чем я произнесу его вслух. — Я бы предпочел первый вариант, потому что со вторым обычно больше хлопот, а у меня, как назло, и без того не самый удачный день. Так что давай без красивых недомолвок, Элария, и скажи уже прямо, что с тобой происходит?

Я открываю рот не сразу, потому что слова, которые поднимаются к горлу, слишком долго были невозможными.

— Я чувствую его, — говорю я, и даже сама не узнаю, как тихо это выходит. — Впервые за век, Ривен, я что-то ощущаю. Его. Адариса. И я знаю, как безумно это звучит, но Сарен был прав. Я действительно слита с ним.

Ривен проводит ладонью по волосам, взъерошивая их сильнее обычного.

— Слита — повторяет он с хриплой, озадаченной ноткой. — Не знаю даже, хорошо это или плохо, не пойму. Только голову не теряй. Мы у людского замка, и здесь нас прирежут раньше, чем ты успеешь назвать его имя.

Мы выходим к лесной дороге, и впереди сквозь черные стволы показывается стена Веларрона. Когда-то здесь был низкий забор между конюшнями и лесом. Теперь вместо него поднимается тяжелый камень и меня от этого коротко передергивает, потому что даже здесь время успело все перекроить по-своему.

Я разворачиваюсь к Ривену и тяну к нему ладонь. Он смотрит на меня вопросительно, потом криво усмехается, мгновенно поняв.

— Даже не знаю, что меня уязвляет больше, — говорит он, расстегивая маленький кожаный футляр у пояса и вкладывая мне в руку пузырек с каплями. — То, что ты решила воспользоваться моими припасами без всякой вежливости, или то, что мне потом придется тащить тебя на себе. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. От этих капель зрение мылится, а ты и так слишком часто ими пользуешься. Еще немного, и начнешь спотыкаться о камни.

Не отвечая, я вынимаю пробку и капаю в глаза поочередно, терпя знакомое жжение, и мир тут же начинает слегка расплываться по краям. Я слишком давно живу с этим. Слишком часто прячу себя в этой маленькой человеческой лжи, и оттого особенно ясно чувствую, насколько мне надоело собственное притворство. Но несколько мгновений назад я ощутила чьи-то эмоции. И после века тишины это как глоток воздуха для того, кто давно привык дышать наполовину.

Я закупориваю пузырек и возвращаю его Ривену.

— Плевать на зрение, — говорю я, застегивая плащ выше к горлу и в последний раз проводя языком по пересохшим губам. — Я слишком долго не чувствовала ничего, кроме собственной пустоты, чтобы сейчас отступить из-за мутной картинки. Там, за этой стеной, он живой, и если мне придется ослепнуть окончательно, лишь бы добраться до него и убедиться, что я не схожу с ума, значит, так и будет.

Ривен смотрит на стену, потом на лес, потом снова на меня, и я вижу, как в нем борются две привычные силы, осторожность опытного зверя и то безрассудство, которое он сам ненавидит признавать в себе, но именно оно каждый раз толкает его туда, куда не стоило бы идти никому.

— Есть один проход, — произносит он после короткой паузы уже совсем другим тоном. — Каин в общем, нас с Селиной однажды вывели через одно место. Если ничего не перестроили, там все еще должен быть узкий служебный ход у старых хозяйственных стен, ближе к конюшням, за каменным выступом и навесом. Только я понятия не имею, что делать дальше, если мы действительно проберемся внутрь.

Я делаю шаг ближе и ловлю его взгляд до того, как он успевает увести его в сторону.

— Как только Адарис нас увидит, он не даст никому нас тронуть, — говорю я, и в собственном голосе слышу ту уверенность, которую уже давно не позволяла себе ни в чем, связанном с ним. — Да, я знаю, как это звучит, знаю, что для тебя это похоже на безумие, но я знаю его. И ты сам говорил, что лично знаком с нынешним королем. Разве нет? Значит, у нас хотя бы есть шанс не закончить все это на первом же повороте.

Ривен фыркает, покосившись на меня.

— Знаю я нынешнего короля, — отвечает он с усталой иронией. — Только отношения у нас, мягко говоря, не те, которыми стоило бы хвастаться перед стражей. Он не из тех людей, кто увидит меня и скажет, что вот наконец явился надежный союзник, которого нам так не хватало. Скорее наоборот. Но ладно. Раз уж пришли, умрем не трусами, а хотя бы с приличным выражением лица, чтобы потом не было стыдно перед собственной дуростью.

Он первым пригибается и быстрым жестом уводит меня глубже вдоль стены, туда, где камень местами пророс мхом, а низкий склон поднимается к старому хозяйственному двору. Я иду следом, стараясь ступать тише, хотя сама понимаю, что в таком состоянии меня сейчас выдает не шаг, а все тело сразу. Оно слишком напряженное, слишком натянутое этой невидимой нитью, которая тянет вперед и не дает ни на мгновение забыть, зачем мы здесь.

Ривен останавливается у темного провала между каменными выступами, отводит рукой нависшие ветви и показывает мне узкий проход, скрытый за старой кладкой, где когда-то, должно быть, таскали воду, носили припасы или проходили во двор незаметно от чужих глаз.

— Вот, — шепчет он, опуская голос. — Ведет к внутреннему проходу у конюшен. Дальше уже как повезет, а с нашим везением я бы заранее ни на что не рассчитывал.

Я уже собираюсь спросить о том, что мы будем делать потом, когда до нас доносится звук. Сначала сбивчивые шаги, затем приглушенный окрик, еще один, и следом напряженные голоса, рвущиеся между камнем и двором. Мы оба замираем одновременно. Ривен мгновенно поднимает ладонь, приказывая мне молчать, и сам подается вперед, выглядывая из-за края стены. Я тоже двигаюсь за ним, не слушая ни осторожности, ни рассудка, и в следующую секунду вижу, как из глубины двора, в сторону конюшен, идут люди.

Впереди идет мужчина в короне, молодой для короля и слишком измученный для этого утра. Одной рукой он придерживает девушку в алом плаще, а другой то и дело оборачивается по сторонам. Возле них торопится еще одна девушка, с лохматыми косами и в платье, слишком длинном для быстрого шага, из-за чего подол путается у нее в ногах.

Позади идут стражники.

Между ними ведут двух мужчин.

Первый темноволосый, со связанными за спиной руками. Даже отсюда вижу, как его буквально трясет от сдерживаемой злости. Второй смертельно бледный, изломанный на вид, с лицом, которого я не видела век и все равно узнаю прежде, чем успеваю сделать вдох.

Адарис.

Он живой.

Он здесь.

Мысль врезается в меня, как удар под ребра. Я вижу его упрямый наклон головы, видно, что даже слабость не способна заставить его склониться, и в ту же секунду замечаю грубый жест одного из стражников, подталкивающего его вперед. У меня перехватывает дыхание так резко, что мир на миг темнеет по краям.

Я хватаюсь за камень, чтобы не рвануться сразу, не выдать нас одним движением.

Адарис. Он связан. Почему?

Ривен, увидев выражение моего лица, переводит взгляд обратно на двор и беззвучно выдыхает сквозь зубы.

— Видимо, возрождение твоего принца приняли не с почестями. Только не вздумай сейчас броситься туда с криком, Элария. Я знаю это лицо. Ты уже решила. Но если рванешь бездумно, нас скрутят раньше, чем он успеет понять, кто ты такая.

Последние его слова проходят мимо меня, потому что впереди Адарис резко поворачивает голову, словно что-то внутри заставило его сделать это. Он еще не видит меня, но уже чувствует. А потом он дергается всем телом вперед, вырываясь из рук державших его людей.

— Элария! — кричит он. — Проклятие, я чувствую ее, я знаю, что она здесь. Элария!

Один из стражников, не понимая, что происходит, хватает его за плечо, пытаясь дернуть назад, но Адарис в ответ всаживает ему каблук в голень так зло и точно, что тот сдавленно ругается и отшатывается, теряя на мгновение хватку.

Я больше не в силах удержать свое тело, срываюсь с места.

Ни Ривен, ни здравый смысл, ни стена, ни стража уже не существуют. Я просто бегу, чувствуя, как все вокруг расплывается, сжимаясь до одной-единственной фигуры впереди. Высокий, осунувшийся, с темными волосами, спутанными и падающими на лоб, в остатках какой-то старой, истлевшей одежды, он выглядит так, будто его только что вырвали не из могилы даже, а из самого сердца кошмара. И все равно для меня он сейчас прекраснее всего, что я видела за сто с лишним лет.

— Адарис

Он тоже рвется всем телом ко мне, со связанными за спиной руками, почти падая, но все равно идет. Еще мгновение, и я уже перед ним, поднимаю руки, хватаюсь за его лицо, за его щеки, за виски. Мне мало просто видеть, я должна убедиться пальцами, кожей, каждым движением, что он не рассыплется у меня на глазах в прах и не исчезнет снова.

Он вздрагивает от моего прикосновения.

— Ты живая. Ты правда живая.

Адарис подается ко мне, бессильный в этой своей связанности.

— Элария Проклятие, стой ближе. Я даже коснуться тебя не могу.

Я придвигаюсь еще ближе, и теперь весь мир окончательно стирается. Я не знаю этих людей. Не знаю, кто женщина в алом плаще, кто незнакомка с косами и слишком внимательным взглядом, кто темноволосый мужчина рядом. Все это пустое. Есть только мой Адарис передо мной, слишком невозможный.

И именно в этот момент стражник, оправившись от удара, грубо хватает Адариса за плечо и тянет назад, другой уже подходит с другой стороны, явно намереваясь увести его дальше, не давая приблизиться ко мне. Адарис мгновенно рвется, готовый разнести весь двор одними зубами и яростью.

— Убери от меня руки! И развяжите меня. Сейчас же! — бросает он.

Меня тоже хватают, и от неожиданности я едва не теряю равновесие. Я резко оборачиваюсь, и передо мной оказывается высокий мужчина с золотой короной на голове. Король.

— Отпусти меня, — шиплю я, вырывая руку, но хватка только усиливается.

— С удовольствием бы, — отрезает он, — если бы здесь хоть кто-то вел себя так, будто не решил свести меня с ума за одно утро.

Адарис видит это и буквально звереет.

— Убери от нее руки! Ты вообще понимаешь, кого держишь, жалкий идиот?

Во дворе в этот миг начинается настоящий разлом. Девушка в алом плаще уже стоит рядом с королем, готовая в любую секунду подхватить его. Стражники пытаются удержать Адариса. Я рвусь из крепкой хватки. Кто-то что-то требует. Кто-то окликает.

И именно тогда из-за угла, наконец перестав скрываться, выходит Ривен.

Он появляется быстро. Как всегда, безо всякой торжественности, просто оказывается в самом центре хаоса с тем взглядом, в котором уже заранее написано, что он ненавидит все происходящее, но все равно пришел.

Второй мужчина, тот что связан, с темными глазами резко поднимает голову и замирает на мгновение, вглядываясь в Ривена так, как если бы увидел перед собой еще одну невозможность.

— Ты же Селина говорила, что ты умер, спасая ее, — произносит он.

Ривен бросает на него короткий взгляд, слишком спокойный для того безумия, которое творится вокруг.

— Как видишь, слухи о моей смерти слегка преувеличили, — отвечает он, проходя еще на шаг вперед и окидывая двор, оценивая, кого тут бить первым, если все окончательно покатится в пропасть.

Король, все еще держащий меня, смотрит теперь на него так, словно ему хочется сразу рассмеяться, выругаться и рухнуть лицом в землю.

— Нет, подожди, — говорит он в отчаянии. — То есть это еще и ты? Да вы издеваетесь.

Девушка касается его плеча, удерживая от срыва.

— Теоден, дыши. — произносит она тихо, но твердо.

Я снова дергаюсь вперед, и в этот раз из-под плаща у меня срывается сумка. Она тяжело падает на каменную дорожку, застежка не выдерживает, и изнутри вместе с несколькими мелкими вещами вываливается книга, вспыхивая в сером дворе так, что даже я сама на мгновение цепенею.

Девушка с косами замечает ее, быстро наклоняется и поднимает обеими руками. На ее лице появляется такое потрясенное восхищение, словно вокруг нас никто никого не рвет, а к ней в руки попало самое драгоценное, что она могла увидеть в жизни.

— Не трогай. Положи на место, — вырывается у меня мгновенно.

Но она, кажется, даже не слышит. Пальцы ее уже скользят по переплету с той бережностью, с какой прикасаются к чуду, а ее зеленые глаза вспыхивают жадным, болезненным интересом.

— Это же великолепно, — выдыхает она дрожащим от восторга голосом. — Такая древняя ей, должно быть, около тысячи лет.

Я замираю на полувдохе, даже перестав вырываться.

— Ты понимаешь, что это за книга? — спрашиваю резко, впиваясь в нее взглядом.

Она поднимает на меня глаза, все еще держа бурый том у самой груди, и уже открывает рот, чтобы ответить, но король в этот миг наконец срывается раньше всех слов. Он делает шаг вперед, поднимает руку так резко, что замирают все даже стражники.