Ледяное сердце эриды. За гранью

— Он очень долгое время изучал таких, как ты. Половину жизни, если не больше. Это друг моего отца. И о вашей природе он знает больше любого человека в Веларроне. Может быть, больше, чем кто-либо вообще из живущих.

Замечательно, думаю я, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное, вязкое раздражение. Изучал таких как я. Интересно, каким именно образом? И что ему помешает сделать со мной то же самое, если он увидит во мне удобный случай, который сам пришел к нему на порог добровольно?

Имя Рогнара Мара не говорит мне ничего, кроме того, как на него отреагировал Ривен, а этого уже вполне достаточно, чтобы не ждать от встречи ничего приятного. И все же я пришла сюда не за тем, чтобы доверять ему или не доверять, а за тем, чтобы получить ответ, и мне безразлично, насколько он мерзок, насколько неудобен и сколько в нем человеческой гнили. Главное, чтобы взамен он не потребовал с меня того, чего у меня нет. А у меня действительно нет почти ничего. Только эта книга, пять фриалов с запасом имфириона, да несколько бутыльков с настойкой для глаз, которые отдал мне Ривен перед уходом.

Велла снова стучит, уже настойчивее. Я перевожу взгляд с двери на ее пальцы, которые она уже не раз сжимала и разжимала за этот путь, и, подавшись вперед, все же задаю вопрос, который не дает мне покоя с самого начала.

— А ты? Почему ты мне помогаешь?

Я не свожу с нее глаз, потому что этот вопрос давно уже сидит во мне занозой, и чем дольше мы ждем у двери человека, который половину жизни изучал таких, как я, тем сильнее мне хочется понять, что движет самой Веллой, зачем ей тащить меня через ночной Веларрон, рискуя головой.

— Я же говорила, — отвечает она, не отрывая взгляда от двери, — я люблю все древнее, а еще мне любопытно, что может быть написано в этой книге, учитывая, что она написана на Риен-даре.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем она говорит.

— На чем?

— Ты не знаешь язык собственного народа? — спрашивает она с удивлением.

— Нет, — отвечаю, ощущая, как нелепо и сухо звучит это короткое слово.

Велла морщит лоб, явно пытаясь понять, шучу я или нет, потом качает головой и тихо выдыхает.

— Ты эрида, и ты должна знать такие вещи. Вы ведь не всегда были среди людей. Логично, что у вас был собственный язык, на котором вы говорили между собой, до того как начали жить с нами.

Конечно я понимаю, что книга написана на древнем языке, но даже не знаю его названия, и это звучит глупо: человек знает, а я, эрида, не знаю такой простой вещи о своем народе.

Я смутно помню, как в Ордонансе нас учили истории, но почти все, о чем нам говорили, было связано с людьми, с их королями, войнами, союзами, с тем, как мы пришли к ним и какое место заняли рядом, а не с тем, чем мы были до этого. Нам говорили, что эриды вышли к людям во время войны, что мы сами втянули себя в их конфликт. Нам рассказывали о Халевире Эрдане, о том, как мы помогли ему одержать победу и создать Веларрон. На этом все обрывалось, потому что дальше начиналась уже привычная история о службе, порядке и долге, в которой не было места вопросам о том, куда делась наша прежняя жизнь, была ли она вообще и почему о ней никто никогда не говорил.

Велла снова поднимает руку, собираясь постучать еще раз, но стук уже не успевает сорваться с ее пальцев, потому что дверь открывается и на пороге в полосе тусклого света возникает высокий худой мужчина в наспех накинутой темной мантии.

Он сутулится сильнее, чем должен человек его роста, будто годы провел не за столом даже, а под тяжестью собственных мыслей. Лицо у него вытянутое, изрезанное морщинами, волосы седые, и торчат в беспорядке, а длинные пальцы, лежащие на дверном косяке, испачканы чем-то темным, похожим то ли на сажу, то ли на засохший настой.

Он щурится спросонья, переводя взгляд с Веллы на меня, и сон быстро сходит с его лица.

— Велла Линд, — произносит он хрипло, еще не до конца выпрямившись. — Если ты являешься ко мне в такой час, значит, либо королевский дворец наконец сгорел, либо ты принесла что-то, ради чего стоило меня разбудить.

Его взгляд снова падает на меня, теперь уже пристальнее, слишком пристальнее, задерживается на моем лице, на волосах, на глазах.

Велла делает шаг вперед.

— Нам нужна ваша помощь. У нас есть кое-что, что вас заинтересует, что-то очень редкое.

Я стою молча, ощущая на себе его взгляд, и за это короткое мгновение успеваю подумать, что, может быть, еще можно не произносить вслух, кто я такая, потому что сейчас во мне действительно нет ничего, что сразу выдало бы эриду, глаза затемнены настойкой, лицо скрывает тень капюшон, волосы рыжие, и только холод кожи может предать меня, если он вдруг решит коснуться моей руки. Но мысль эта кажется мне слишком наивной для человека, который, по словам Веллы, изучал таких как я большую часть жизни, и, наверное, уже не глазами распознает нас, а каким-то другим, выработанным годами чутьем.

Рогнар смотрит долго, а потом медленно кивает внутрь дома, отступая с порога.

— Заходите. Не люблю обсуждать редкости на сквозняке.

Велла проходит первой, и я, задержавшись на мгновение у порога, все же вхожу следом. Дом тут же смыкается вокруг меня плотным, тяжелым теплом, в котором смешиваются запахи сушеных трав, горячего воска, старой бумаги, золы и чего-то горького, лекарственного, въевшегося, кажется, даже в стены. Здесь тесно от вещей, потому что вдоль стен тянутся полки, заставленные склянками с мутными настоями, коробами, мешочками, свертками, на столе под лампой лежат раскрытые книги, медные щипцы, ножи, ступка с темным порошком, у дальнего окна висит связка сушеных корней, а у очага стоит низкое кресло, заваленное бумагами так, будто хозяин давно уже перестал делить дом на место для жизни и место для работы. Ничего уютного в этом нет, но все в нем дышит привычкой к уединению и многолетнему труду, и я сразу понимаю, что этот человек живет среди своих опытов дольше, чем среди людей.

Рогнар закрывает за нами дверь, задвигает тяжелый засов и только после этого проходит к столу, зажигает еще одну лампу, и теплый дрожащий свет ложится на его лицо, вытягивая морщины.

— Теперь, — произносит он, опираясь длинными пальцами о край стола, — я хочу услышать, что именно, по мнению Веллы Линд, стоит того, чтобы будить меня среди ночи и приводить в мой дом эриду.

На этом слове я невольно замираю. Все внутри на миг собирается в тугой холодный узел, и я успеваю подумать, что вот сейчас начнется, сейчас в его голосе проступит то знакомое человеческое отвращение, жадность, научный интерес или хотя бы осторожный страх, но он не делает ничего, а только стоит напротив, склонив голову, и ждет, словно уже назвал очевидное и не видит смысла превращать это в сцену.

Велла бросает на меня быстрый взгляд не обращая внимание на то, что алхимик распознал мою личность.

— Покажи книгу.

Я не двигаюсь еще мгновение, ощущая на себе внимательный взгляд Рогнара, слишком спокойный для человека, который только что впустил в дом того, кого когда-то изучал как опасную редкость, потом все же расстегиваю сумку и достаю книгу, держа ее обеими руками перед собой. Я не протягиваю ее ему, только осторожно раскрываю на середине, позволяя лампе осветить темные строки.

— Вы знаете язык, на котором она написана?

Рогнар сразу протягивает сухую руку, но я не спешу отдавать книгу, и эта короткая заминка, почему-то делает воздух в комнате плотнее. Он смотрит не на меня, а на раскрытые страницы, потом все же поднимает глаза, и в них появляется тень нетерпения, как у человека, который привык, что ему не доверяют.

— Это вам нужна помощь, не мне, — говорит он негромко, выпрямляясь. — И если хотите, чтобы я что-то увидел, дайте ее сюда.

Он запускает руку в карман мантии и достает оттуда небольшой складной прибор, тонкую оправу из потемневшей бронзы с двумя круглыми стеклами, не похожими на привычные украшения знати, скорее на инструмент мастера. Стекла слегка мутноваты по краям, а одна дужка заменена короткой цепочкой, и видно, что вещь старая, многократно чиненная, любимая, потому что он обращается с ней очень бережно. Я смотрю на это странное приспособление дольше, чем стоило бы, потом все же кладу книгу ему в руки.

Алхимик подносит книгу ближе к лампе, разворачивает ее так, чтобы свет падал ровно на страницы, цепляет стекла к глазам, щурится, листает сначала осторожно, потом все быстрее, и я вижу, как меняется его лицо, как в нем пробуждается то особое напряжение, которое бывает у людей, наткнувшихся на нечто невозможное. Бумага тихо шуршит под его пальцами, лампа потрескивает, Велла задерживает дыхание рядом со мной, а он все листает, переворачивая страницы ногтем, наклоняясь к свету, потом наконец выдыхает сквозь зубы, качнув головой.

— Поразительно... Откуда это у вас? Не припомню, чтобы нечто подобное когда-либо проходило через архивы Веларрона. Даже в Ордонансе после произошедшего ничего такого не обнаружили, хотя вынесли его весь до основания.

Ордонанс...

Я слышала об этом от Кирана, который иногда тайком приходил в Веларрон уже после падения Золотого века. Он рассказывал, что школу закрыли, вычистили до основания, и люди Дариана вынесли оттуда все, что показалось им ценным, а уже потом, когда страх улегся и над руинами перестали стоять караулы, туда потянулись жители, таща кто доски, кто мебель. От прежнего Ордонанса очень быстро осталась одна разграбленная оболочка с выбитыми окнами, и сорванными дверями.

— Это не копия, — продолжает Рогнар, проводя пальцем по страницам. — И не поздняя компиляция. Чернила старые, но хорошо сохранены.

— Вы можете это прочесть? — спрашивает Велла, подаваясь вперед и с трудом удерживая нетерпение.

Рогнар хмыкает, снова поднося страницы к лампе.

— Не все сразу. Но достаточно, чтобы понять главное. Это Риен-дар, сомнений нет. Мне понадобится время.

Я смотрю на него исподлобья, сдерживая желание вырвать книгу обратно просто потому, что слишком многое в его голосе начинает напоминать мне людей, которые, увидев редкость, уже мысленно перестают считать ее чужой собственностью.

— Мы ее нашли, — говорю я негромко, и он поднимает на меня внимательный взгляд. — И просто принесли ее вам. Так что не пытайтесь сделать вид, будто теперь она принадлежит вашему столу только потому, что вы умеете разбирать буквы.

Уголок его рта дергается в усталой улыбке. Он осторожно закрывает книгу ладонью, словно успокаивая слишком живое существо.

— Разумно, — произносит он. — Значит, вы хотя бы не глупы. Это уже облегчает дело. Если вас тревожит сохранность книги, вы можете остаться в моем доме, пока я буду ее переводить.

Я смотрю на него молча, и от одной только мысли, что мне придется остаться здесь, под этой крышей, среди его склянок, ножей и записей, у человека, который всю жизнь изучал таких, как я, мне делается холоднее, чем от ветра снаружи. Быть в доме Рогнара уже кажется ошибкой, терпимой лишь потому, что выбора у меня почти нет, но остаться здесь... Он, должно быть, читает это по моему лицу, потому что склоняет голову, глядя на меня спокойно.

— Вижу, вы наслышаны обо мне, — говорит он, проводя сухим большим пальцем по краю переплета. — Не переживайте. Все это осталось в прошлом. Я не собираюсь бросаться на вас с крюками только потому, что вы переступили мой порог. Возраст, знаете ли, делает человека бережливее. Даже в дурных привычках.

Велла, до этой минуты молчавшая и следившая за ним с напряжением, наконец решается вмешаться, и я по одному движению ее плеч уже понимаю, что она сейчас скажет нечто куда более опасное, чем следовало бы говорить так рано.

— Ей нужен имфирион. Она не может добывать его сама. У вас же есть запасы, насколько я знаю?

Рогнар переводит взгляд на Веллу, потом на меня, и я вижу, как в его лице что-то едва заметно меняется, будто разговор, до этого опасный, но все еще академический, наконец коснулся того, что пахнет настоящей ценой. Он медленно снимает свои стекла с глаз, складывает их и убирает обратно в карман.

— Есть, — говорит он наконец. — Но с чего вы решили, что я так просто ими поделюсь?

— Потому что вам тоже нужно то, что есть у нас, — говорит она. — Книга. Вы сами сказали, что не видели ничего подобного ни в архивах, ни в Ордонансе. Если в ней есть то, о чем вы думаете, вы не отпустите нас просто так и не станете делать вид, будто вам это безразлично.

Рогнар хмыкает, отходя от стола к полкам с книгами.

— Девочка. Интерес не равен благотворительности. — произносит он, проводя пальцами вдоль ряда корешков, останавливаясь на отдельно стоящем ящике с откидной крышкой. — Да, книга меня занимает. Да, я хочу ее прочесть. Но имфирион не сушеная мята, которую можно отсыпать в бумажный кулек из любезности. У любой капли есть цена, и уж вы, если пришли ко мне с такой просьбой, должны были это понимать.

Крышка медленно опускается, и в теплом свете лампы я вижу внутри несколько узких стеклянных сосудов. Жидкость в них кажется почти бесцветной, но стоит пламени дрогнуть, как в глубине вспыхивает бледное серебристое мерцание, слишком знакомое, чтобы перепутать его с чем-то другим. И от одного этого вида у меня под кожей проходит тихий ток, болезненный и манящий сразу.

Рогнар берет один сосуд двумя пальцами, и поднимает на уровень глаз, проверяя прозрачность.

— Итак, — произносит он, поворачиваясь ко мне. — Теперь решим, насколько вы готовы доверять человеку, о котором, как я вижу, вы слышали слишком много.

Глава 9

Каин

Ривен снова и снова дергает запястьем, пытаясь нащупать слабину в веревке, которой его, как и нас, привязали к кольцу, вбитому в стену. Слышу, как этот упертый эрид скрипит зубами, выворачивая кисть, упрямо упираясь ногой в доски. Я тоже не сижу без дела, хотя со стороны это, возможно, выглядит именно так, потому что большую часть времени просто думаю, перебирая в голове одно и то же. Как выбраться отсюда, добраться до Луциора, достать тело Селины со дна озера, привезти ее обратно в Веларрон и наконец лечь рядом с ней самому. Пять действий, которые в голове выглядят легко, если раскладывать их одно за другим. Сначала разорвать или ослабить веревки, потом выйти из сарая так, чтобы не поднять шум, потом найти лошадей и оружие, потом уйти за стены раньше, чем Теоден обнаружит пропажу, а дальше уже только север, дорога, холод, Луциор, черная вода и Селина. Все просто, если не думать о том, что между каждым из этих шагов встанут люди, стража, расстояние, усталость, а в конце меня ждет работа могильщика для той, которую я люблю больше собственной жизни.

Адарис сидит едва двигаясь, и в тусклом свете лампы, стоящей на перевернутом ящике у стены, и я слишком хорошо вижу, что происходит у него внутри, потому что у человека, которого ударили в самое уязвимое место, всегда остается один и тот же взгляд. Кажется, его пугает уже не сам уход Эларии, а то, как спокойно она это сделала. Он долго молчит, а потом вдруг поднимает на меня взгляд и смотрит, будто мысль, которую он до этого молча жевал, наконец стала для него невыносимой.

— Кто такой, этот Рогнар Мар? — спрашивает он наконец.

Я отвечаю не сразу, потому что это имя и сейчас отдает во рту старой горечью, а в памяти поднимается слишком многое, что я предпочел бы оставить в той жизни.

— Бывший придворный алхимик Веларрона, — отвечаю, пытаясь вытянуть руки из веревки. — Служил еще при моем отце. Изучал все, что касалось природы эридов. И пытал их долгое время.

Адарис смотрит на меня в упор, и даже в тусклом свете я вижу, как едва заметно дергается угол его рта.

— Ты знал. И то есть вот так спокойно позволил отпустить Эларию к нему?

Ривен на секунду перестает дергать веревку и поворачивает голову в мою сторону, словно ему тоже интересно, как именно я собираюсь это объяснять.

— Это в прошлом, — отвечаю я. — Рогнар действительно изучал эридов, но это было во времена его службы моему отцу. После его отстранения он просто выращивает травы и делает лекарства.

Ривен у стены тихо фыркает, возвращаясь возиться с узлом.

— Какая трогательная вера в человеческую порядочность, — тянет он, снова выворачивая кисть и морщась от того, что веревка содрала с него половину кожи. — Один старый любитель резать эридов вдруг становится безобидным травником, потому что сменил дворец на огород. Звучит очень успокаивающе, человек. Особенно если не вдаваться в детали и не вспоминать, что люди обычно по своей натуре не меняются.

— С ней отправилась Велла, — отрезаю я. А она не позволит, чтобы с Эларией что-то случилось. Велла не стала бы делать ничего, что разочаровало бы меня. Она слишком привязана к моему мнению

— Почему ты так уверен? — раздраженно спрашивает Адарис из угла.

— Эта девушка поливала нивелии у моей могилы собственной кровью. Читала молитвы у склепа, рылась в том, что не смела бы даже трогать, если бы была хоть немного разумнее, и в конце концов вытащила меня из смерти. Это не доказательство?

Ривен тихо цыкает языком и качает головой.

— Любовь, — произносит он, будто пробует это слово на вкус и оно ему совсем не нравится. — Странное человеческое чувство, из-за которого вы чаще всего и творите самые нелепые, безрассудные вещи.

Я слушаю его и думаю, что он говорит о любви, но то, что я вижу в Велле, давно уже не похоже на любовь, в ней есть только одержимость. Я сжимаю челюсти, глядя на свет, мерцающий в лампе, но вместо огня перед глазами встает другой день, тот день, когда мне исполнилось девятнадцать. Отец уже решил отправить меня подавлять нарастающий мятеж в Арвалисе. Я стоял в зале, слушая его сухие указания, и в голове вместо музыки праздника крутились только карты границ, списки отрядов и имена тех, кто мог предать.

После совета я спустился в архивы за старыми свитками о предыдущих бунтах и уже собирался уйти, когда вдруг услышал легкий и беззаботный смех, совершенно неуместный для этого каменного подземелья. Я обернулся и увидел девушку, на пару лет младше меня. Она сидела на краю стола, болтая ногами, и вышивала серебряной нитью что-то на куске светлой ткани, напевая под нос старую балладу. И во всей этой картинке было что-то такое, что заставило меня забыть, зачем я пришел. Я сделал шаг ближе, намеренно цепляя каблуком камень, чтобы звук разнесся под сводами, и она тут же сбилась с мелодии, поднимая голову, и в этот момент я впервые увидел ее светлые глаза с зеленым отливом. Она улыбнулась так, словно я был всего лишь запоздалым посетителем архива, а не наследником трона.

Дочери архивариуса было шестнадцать и сколько я себя помню ее длинные, тонкие пальцы постоянно оставались в мелких следах от иголок. С Веллой всегда было о чем говорить, и все свое свободное от государственных дел время я проводил с ней. Она могла часами рассказывать о прошлом, вытаскивая из архивов такие детали, о которых я никогда бы не узнал сам. Мы говорили о королях из хроник, о глупости войн, перебирая старые свитки и иногда споря, когда она упорно отстаивала свою точку зрения. Я смеялся вместе с ней и однажды поймал себя на мысли, что рядом с Веллой не чувствовал себя ни наследником, ни будущим королем, а просто человеком, с которым можно спокойно провести время. Она всегда была рядом, приносила мне пироги из кухни, если знала, что я пропустил обед, и иногда, проходя мимо, невзначай задерживалась, чтобы смахнуть с моего плеча несуществующую пылинку.

Возвращаясь в свои покои, я каждый раз обнаруживал в кармане очередной вышитый ею платок. За пару месяцев их накопилось столько, что ими можно было обеспечить половину дворца.

Но всему приходит конец, и мой наступил в тот момент, когда Валден настойчиво мне напомнил, что будущему королю не положено сближаться с дочерью архивариуса, и что наше с ней общение уже дало повод для разговоров. Я должен думать о брачных союзах, о необходимости укреплять государство и двор не простил бы мне этот выбор. Я понял это раньше, чем она, и, возможно, именно поэтому поступил так жестоко и расстался с ней.

Но Велла не приняла этого.

Она продолжала приходить в архивы, где я работал со свитками, появляясь будто случайно, с новым платком в руках, и говорила, что это просто подарок, без обязательств. Она спокойно улыбалась, но в ее глазах было твердое упрямство, и она решила, что мой отказ — лишь временная ошибка.

Велла появлялась в коридорах тогда, когда я меньше всего этого ждал, делая вид, что разговаривает со служанкой, а сама следила за мной взглядом. Вечерами ждала в саду, приносила отвары, когда я болел, но которые я не просил.

Ее присутствие постепенно стало навязчивым.

Я начал избегать мест, где она могла появиться, но она находила способ быть рядом через случайные встречи, которые уже не казались случайными. Велла не обвиняла меня, но и не принимала границу, которую я провел. И со временем это перестало быть просто чувствами. Это стало настойчивым преследованием.

И это продолжалось месяцами.

Ривен вдруг зло дергает веревку всем телом, вырывая меня из мыслей.

— Проклятье, — тихо ругается он сквозь зубы, изворачивая кисти. — Люди научились вить крепкие веревки. Эту так просто не разорвать.

Я, не переставая возиться с собственным узлом, поднимаю взгляд на Адариса, который, все это время неподвижно сидит в углу, в надежде пробуравить в моей голове дыру.

— Что собираешься делать, когда выберешься? — спрашиваю я, не утруждая себя мягкостью, потому что сейчас в ней нет никакого смысла.

— Пойду искать Эларию, разумеется, — отвечает он так, словно сам вопрос звучит нелепо и оскорбительно.

— Не стоит. Если Рогнар узнает в тебе Эрдана, а он наверняка узнает, то заподозрит, что слеза эриды не такая уж легенда. А это очень плохо отразится на Эларии.

— И что тогда предлагаешь?

— Я пойду к ней, — внезапно бросает Ривен, перестав на миг бороться с веревкой. — Сарен мне голову свернет, если с Эларией что-то случится. Он доверил мне присматривать за ней, пока сам остался в Элморе.

В это время я замечаю, как Адарис резко хмурится.

— Сарен? Этот эрид еще жив?

— А ты его знаешь?

Адарис качает головой.

— Лично — нет. Но знаю, что он был очень важен для Эларии.

Замечаю, как Адарис сильнее сжимает пальцы, и по этому едва заметному жесту становится ясно, что упоминание Сарена задевает его куда сильнее, чем он хочет показать.

Я знаю, что Ривен близок к Селине. Этот эрид осмелился пробраться в замок, чтобы вытащить ее, попал в ловушку Рогнара. Его протыкали крюками прямо у нее на глазах. А в последний момент, перед тем как мои воины совершили залп болтов, Ривен спас Селину, столкнув ее в обрыв на выступающее дерево. Она рассказывала мне об этом, и когда я смотрю на него сейчас, во мне нет ревности, только благодарность за то, что он спас ее. Дал ей возможность добраться до Веларрона, чтобы я увидел ее еще раз.

— А ты что собираешься делать? — спрашивает у меня Ривен, уже перетерший одну из прядей веревки до белесого пуха.

— Отправлюсь за Селиной, — отвечаю не раздумывая.

Ривен сначала даже не понимает, серьезно ли я, и это видно по тому, как у него на лице на миг застывает странное выражение между усмешкой и растерянностью, будто он ждет, что сейчас я поясню, что это не более чем шутка или усталый бред.

— Так она же... — начинает он и не договаривает, потому что в тот же миг мы оба видим, как Адарис резко поднимается со своего места. Веревка за его спиной сразу натягивается до сухого скрипа, а он, стоя в полоборота к нам, смотрит уже не на нас даже, а куда то мимо, в ту точку, где заканчивается терпение.

— Я больше не собираюсь здесь сидеть.

— Ты поаккуратнее, — мотает головой Ривен. — Кольцо вбито крепко. Руки себе вывернешь.

— Я не собираюсь выламывать руки, — отвечает Адарис и в следующую секунду он резко вскидывает ногу и бьет по лампе, что лежит на перевернутом ящике. Стекло с хрустом раскалывается, и вырвавшееся на волю пламя мгновенно перекидывается на рассыпанную по полу солому. Огонь вспыхивает, облизывая край настила, и жар от него в один удар меняет воздух в сарае, вытесняя сырость дымом.

— О, великолепно, — выдыхает Ривен, таращась на растущий огонь с таким видом, будто не может решить, восхищаться этим ходом или проклинать его. — Нет, я, конечно, всегда за красивые решения, но подпаливать конюшню, пока мы все еще внутри, это уже уровень, до которого даже я редко дохожу.