Ледяное сердце эриды. За гранью

Во мне так резко вспыхивает ярость, что сразу глушит ту подлую холодную неуверенность, которая уже успела шевельнуться внутри. Я делаю шаг к нему, даже не замечая, как задеваю ногой стул.

— Это я сделала, не зная его, — отрезаю жестче. — И по твоему приказу, — я прямо указываю на него пальцем, не давая себе ни секунды на сомнение, — по твоему приказу, Эзар. Ты продолжаешь стоять здесь и говорить так, будто это не ты годами вбивал мне в голову, что род важнее людей, что жалость делает слабой, что ради цели можно переломать кого угодно, если это нужно для будущего. А теперь ты приходишь сюда и пытаешься убедить меня, что Каин тоже может предать меня. Только ради чего? — я прищуриваюсь, и губы сами кривятся в злой усмешке. — Ревнуешь?

На мгновение в комнате становится так тихо, что слышно, как где-то в очаге осыпается уголек.

Эзар смотрит на меня неподвижно, и я успеваю подумать, что, возможно, впервые за весь разговор попала туда, куда не следовало.

— Ревность нет, Селина. — Он делает короткую паузу. — Я хочу дать тебе понять другое. Несмотря ни на что, в этом мире у тебя еще есть шанс.

Он выпрямляется сильнее, и я внезапно узнаю в нем того Эзара, который когда-то стоял перед Советом Луциора, убеждая, приказывая, собирая вокруг себя веру так же уверенно, как другие собирают оружие перед битвой.

— Здесь нет старого Луциора, — продолжает он. — Нет тех законов, которые сковывали нас среди живых, нет слабых, которые мешали идти до конца. Здесь все можно выстроить заново. И если ты наконец перестанешь смотреть только в сторону одной закрытой двери, то поймешь, что у тебя есть выбор.

Я смотрю на него, уже чувствуя, к чему именно он ведет, и от этого внутри поднимается тяжелое, болезненное отвращение.

Но он все равно произносит это вслух.

— Встань рядом со мной, Селина. И мы создадим здесь новый порядок. Вместе.

Его слова повисают в комнате, и мне на секунду кажется, что даже воздух становится холоднее. Я не отвечаю сразу, потому что слишком хорошо знаю этот тон, эту уверенность и эту его опасную способность прятать власть в спокойные слова. Именно так он всегда и действовал. Не ломал дверь сразу, а сначала убеждал, что за ней нет ничего кроме хаоса, и что только он один способен построить из этого хаоса что-то прочное.

Несколько секунд я просто смотрю на него, а потом внутри вдруг поднимается настолько неожиданное чувство, что я даже не сразу понимаю, что именно это. Смех. Он коротко вырывается, и я качаю головой, глядя на Эзара так, будто впервые вижу перед собой не бывшего наставника, а кого-то нелепого в своей упрямой невозможности. Сама эта мысль, что он всерьез пришел ко мне с предложением строить здесь какой-то новый порядок, кажется настолько абсурдной, что удержать лицо спокойным уже не получается.

— Ты в реальном мире не смог его сделать, — говорю я, все еще с остатком этого смеха в голосе. — И теперь собрался устраивать его здесь? Только для чего, Эзар? Какой порядок в этом месте? Для кого? Здесь никого нет. Пусто. Только мы с тобой и те, кого мы можем найти.

Он сначала даже не отвечает, и по тому, как меняется его лицо, я понимаю, что на этот раз мои слова действительно его задевают. В его взгляде впервые за весь разговор появляется удивление, будто я только что сказала нечто настолько странное, что он не уверен, правильно ли вообще меня услышал. Он смотрит на меня внимательнее, уже без прежней уверенности, и этот сдвиг в нем ощущается почти физически.

— Почему ты думаешь, что здесь нет никого? — спрашивает он наконец.

Я хмурюсь, не понимая, к чему он ведет.

— Потому что я никого здесь не видела, — отвечаю я. — Кроме тебя и Каина.

Едва слова слетают с губ, как Эзар резко хватает меня за руку и тянет к двери.

— Что ты делаешь? — вырывается у меня, и я невольно упираюсь, больше от неожиданности, чем по-настоящему пытаясь остановить его.

Но он даже не оборачивается. Эзар распахивает дверь, выводит меня наружу, и сухой воздух сразу обволакивает в лицо, а туман за порогом кажется плотнее, чем еще недавно. Я снова дергаю руку, ворча уже откровенно сердито, но Эзар не слышит, продолжая тащить меня дальше по узкой тропе к деревьям, туда, где серое марево сгущается между стволами.

Наконец он останавливается так резко, что я едва не налетаю в его спину, и резко поворачивает меня лицом вперед.

— Видишь? — спрашивает он.

Я моргаю, все еще раздраженная, уже напуганная этой его реакцией, и вглядываюсь в туман перед собой.

Там только деревья.

Высокие темные стволы, сизое марево между ними, редкие черные нивелии, обвивающие кору, мягкая земля под ногами. Ничего больше.

— Я уже сказала тебе. Я никого не вижу.

— Смотри, — требует он жестче. — Внимательно. Видишь?

Я щурюсь так сильно, что начинают болеть глаза, и сердце почему-то бьется все быстрее, будто само тело уже понимает, что происходит что-то не то.

— Нет, — произношу я медленно. — Никого нет.

Он поворачивается ко мне так резко, что белые волосы скользят по плечу.

— Ты серьезно?

— Более чем. — Я выдергиваю руку из его пальцев и отступаю на полшага. — Ты хочешь убедить меня в том, что ты видишь то, чего не вижу я?

— Я не хочу тебя убедить, — отвечает он быстро. — Я хочу понять, почему ты никого не видишь.

Я смотрю на него, уже окончательно сбитая с толку.

— Кого?

И тогда он поднимает руку, указывая куда-то в серое пространство между деревьями, словно там действительно кто-то стоит.

— Здесь много таких, как мы, — уверенно произносит он. — Там, у того дерева. Еще двое дальше у тропы.

Я смотрю туда, куда он указывает.

И вижу пустоту.

Только туман и деревья.

— Там никого нет.

— Они прямо перед нами.

— Но я их не вижу. — Теперь в моем голосе тоже проступает злость, смешанная с растущим холодом. — Там только туман и деревья, Эзар.

Он замолкает.

Это происходит так внезапно, что я сразу замечаю перемену. Его взгляд, до этого напряженный, вдруг меняется и уходит внутрь себя. Он в одну секунду перестает смотреть перед собой и начинает быстро складывать в голове что-то куда важнее нашего разговора. Черты его лица становятся жестче от мысли, которая приходит слишком резко и явно ему не нравится.

— Что ты знаешь, Эзар? Говори.

Ветер проходит между деревьями, и туман вокруг нас начинает медленно сгущаться, сначала едва заметно, потом все сильнее. Повсюду нарастает давление, то самое, которое появляется перед щелчком. Эзар смотрит на меня, оценивая, успеет ли вообще сказать то, что понял.

— Если ты видишь только тех, кто сам приходит к тебе, то, возможно, ты слита с кем-то.

У меня уходит секунда на то, чтобы вообще понять услышанное.

— Что значит слита?

Туман становится гуще, подбираясь к нашим ногам, и Эзар переводит взгляд на серое марево, потом снова на меня.

— Из-за слияния, — говорит он уже быстрее. — Ты видишь только тех, кто имеет отношение к тебе. Или к тому, с кем ты связана. Все остальное отсекается. Ты воспринимаешь только тех, кто сам пересекает границу твоего восприятия.

Я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он вообще говорит, и с каждым словом внутри становится только запутаннее.

— Я не понимаю. Что такое слияние? О чем ты?

— Если ты видишь только тех, кто приходит к тебе, — продолжает он, пытаясь успеть до того, как туман окончательно поднимется, — значит, твоя душа настроена на одну нить. На одного.

Я хмурюсь еще сильнее.

— На кого? — спрашиваю я требовательно. — Это из-за Каина? Ты это хочешь сказать? Мы мы как-то связаны? Но я его не чувствую! Я не могу найти его сама! Если есть связь, почему я ничего не понимаю?

Он открывает рот, собираясь сказать что-то еще, но туман уже поднимается выше, касается наших колен, и мир вокруг начинает сдвигаться в тот самый опасный, неустойчивый миг перед возвращением.

Туман взметается вверх, заполняя все пространство белой пеленой, и его слова обрываются, не успев стать ответом. Я тянусь к нему, в надежде удержать это мгновение, но пальцы хватают только холодный воздух.

— Эзар! — произношу я, но голос уже тонет в плотной тишине.

Мир складывается, как закрывающаяся книга.

И когда туман рассеивается, я стою в своей комнате, одна, среди тихих стен, и напряжение все еще гудит в груди, потому что вопрос так и остался без ответа.

Глава 5

Каин

Сначала мне снится не место, а ощущение, настолько забытое, что я не сразу узнаю его. Это ощущение старого дома из тех лет, когда я еще не смотрел на собственного отца как на человека, которого однажды придется потерять. Воздух здесь теплый, мягкий, наполненный запахом летнего сада, и откуда-то доносится тихий смех, настолько живой и светлый, что у меня на мгновение сжимается грудь. Я иду на этот звук, уже зная, кого увижу, и все равно, когда поднимаю взгляд, внутри что-то тяжело сдвигается.

Мать сидит у невысокого каменного парапета, как когда-то в те редкие дни, когда болезнь еще не легла на ее лицо серой тенью, не забрала силы и не превратила каждый ее вдох в маленькую борьбу. Иссель улыбается, легко придерживая рукой темную прядь волос, которую трогает ветер. В ее улыбке нет боли, нет усталой нежности, с которой она потом смотрела на меня, будто уже заранее прощалась. Она такая, какой я помню ее слишком мало, чтобы быть уверенным в собственных воспоминаниях, и все же узнаю сразу, безошибочно, всем существом. Рядом с ней стоит отец, молодой, прямой, без той тяжелой неподвижности во взгляде, которая позже въелась в него. Он смеется над чем-то, что она ему говорит, и этот смех на мгновение кажется мне чуждым, потому что я не помню Родена таким. Не королем, не холодной стеной, через которую уже невозможно достучаться, а мужчиной, отцом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах, и они оба смотрят на меня так, словно ждали.

— Ты опоздал, — произносит мать с мягкой улыбкой, которой мне всегда не хватало. — Мы уже начали без тебя.

— И, как всегда, говорили о тебе, — добавляет отец, подходя ближе.

Я смотрю на него, все еще не зная, что должен чувствовать первым: злость, недоверие или ту детскую, давно похороненную жажду, с которой когда-то ждал от него простого одобрения. Но ничего из этого не успевает оформиться до конца, потому что здесь, в этом сне или воспоминании, во всем есть странная ясность. Я вижу Родена таким, каким, наверное, он был до того, как власть стала для него второй кожей, до того, как болезнь матери, страх потери, слабость, вина и жажда удержать все в руках медленно изуродовали его.

— Ты смотришь так, будто не веришь, — говорит он.

— А должен?

Мать подходит ко мне первой и касается моей щеки ладонью. От этого простого движения у меня перехватывает дыхание, потому что я слишком давно не помню ее прикосновений, а это ощущается настоящим, настолько настоящим, что я боюсь пошевелиться.

— Здесь не нужно верить, — тихо говорит она. — Здесь можно просто видеть.

Я закрываю глаза только на мгновение, а когда открываю, отец уже стоит прямо передо мной. Так близко, что я различаю тонкую морщину у переносицы, которой не было в годы моего детства, и едва заметный шрам у виска, о котором никогда не спрашивал. Он смотрит на меня с человеческим взглядом отца, наконец сбросившего с себя королевскую тяжесть.

— Я много раз думал, что сказал бы тебе, — выдыхает он. — И каждый раз выходило одно и то же. Слишком поздно. Слишком мало. Но, возможно, даже этого достаточно.

Отец переводит взгляд куда-то в сторону, будто на мгновение возвращается туда, в последние годы своей жизни, и лицо его меняется, становится тяжелее.

— То, что произошло потом, — произносит он уже тише. — То, кем я стал. Безмолвие. Та жалкая тень, в которую я превратился. То, что эрида сделала со мной Я получил по заслугам.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Он встречает его спокойно.

— Не спорь, — продолжает он. — Я знаю, как легко было бы свалить все на других. Но правда в том, что я сам давно подготовил почву для собственного падения. Я слишком многим пожертвовал ради собственного страха потерять корону, и в какой-то момент начал смотреть на тебя не как на сына, а как на помеху, хотя ты был единственным, кто еще мог удержать дом Эрданов от окончательного гниения.

Во мне что-то болезненно дергается.

— Ты это понимал?

— Поздно, — отвечает он. — Но понимал.

Мать подходит к нему, останавливаясь рядом, и он на секунду касается ее руки.

— Ты не был препятствием, Каин, — говорит Роден с усталым сожалением. — Ты был тем, кем я должен был гордиться с самого начала. Тем, кому я должен был передать не только трон, но и право остаться сыном. Я не дал тебе этого. И за это тоже получил по заслугам.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю.

— И все равно хотел, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня иначе.

Отец закрывает глаза на миг, затем кивает.

— Знаю и это.

Мать смотрит на меня так, будто ей больно слышать эти слова, и все же она не вмешивается, позволяя им остаться между нами.

— Иди дальше, сын, — говорит отец. — Там, куда тебя тянет, для тебя важнее все-таки не я.

Мать касается моего плеча.

— Ты найдешь ее, — шепчет она. — Такие вещи не исчезают только потому, что миры меняются.

Я хочу спросить, о чем она говорит, хочу задержать этот миг еще хотя бы на одно слово, но свет вокруг внезапно начинает тускнеть, их лица отдаляются, и что-то тяжелое резко врывается в это тепло, как если бы меня с силой дернули за грудь.

И открываю глаза.

Сначала не понимаю, что именно не так, потому что пробуждение приходит слишком резко, ломая сон надвое, и я еще не успеваю полностью отделить одно от другого. Надо мной не привычный потолок моего дома за Гранью, не темные деревянные балки и не мягкий полумрак комнаты. Надо мной возвышается купол белой нивелии, и ее огромные лепестки смыкаются надо мной как странный живой свод. Воздух холодный, настоящий, режущий грудь так, как за Гранью уже давно ничего не режет, и от этого у меня внутри мгновенно поднимается паника.

Я пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что тело не слушается.

Оно тяжелое. Неповоротливое. Как будто я не просто спал, а лежал неподвижно бесконечно долго, и каждая мышца теперь вспоминает себя заново. Пальцы едва сгибаются. В плечах тупая, ломающая боль. Шея не держит голову как нужно. В груди тяжесть, в которой нет привычной легкости посмертного существования. Здесь есть вес. Скованность.

Осознание приходит страшной, рваной волной, которая сначала только касается края сознания, потом разрастается и в следующую секунду накрывает целиком.

Нет

Я резко втягиваю воздух, и этот вдох обжигает так сильно, что я захлебываюсь им.

Я не должен быть здесь.

Я с усилием приподнимаюсь на локтях, и движение тут же отзывается такой слабостью, что перед глазами на мгновение темнеет. Мир качается. Белые лепестки нивелии над головой дрожат в поле зрения, холод пробирает до костей, под ладонями твердая поверхность, камень или мрамор, и с каждым ударом сердца понимание становится только страшнее.

Я в мире живых.

Без нее.

Я с трудом поворачиваю голову и вижу Теодена, стоящего передо мной. Он смотрит так, словно увидел не человека, а собственный кошмар. Рот его приоткрыт, лицо потеряло цвет, и на секунду мне кажется, что он сейчас действительно рухнет в обморок, не то от ужаса, не то от потрясения. Рядом с ним замерла Эрис в алом плаще, не менее бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых смешались страх и изумление. А чуть дальше стоит Велла. Ее лицо тоже белое, но в ее взгляде, в отличие от остальных, не только шок. Там еще и что-то еще, слишком острое и жадное для простого потрясения.

И только тогда я окончательно понимаю, что это не сон.

Я смотрю на них и чувствую, как во мне поднимается не радость возвращения, не облегчение, а ледяной, сдавливающий ужас.

— Нет, — говорю я хрипло, качая головой. — Нет, это неправда. Я должен был проснуться там.

Голос срывается, но мне уже все равно, как он звучит. Перед глазами все еще стоит огненное поле за Гранью, туман, рука Селины в моей, ее взгляд в тот миг, когда она просила обещать, что я найду ее.

Я обещал.

И теперь меня вырвали от туда, и швырнули обратно в мир, где ее нет.

— Я обещал ей, — выдыхаю я уже тише. — Я обещал, что вернусь. Что приду к ней.

— Каин Ты был мертв. — Теоден наконец отмирает, голос у него сиплый и сломанный, совершенно не похожий на обычный.

Я поворачиваю голову к нему так быстро, что тело снова прошивает слабостью.

— Где Селина?

— Ты лежал здесь, — осторожно произносит Эрис, делая неуверенный шаг ко мне. — Мы просто пришли стояли говорили. И потом ты вдруг очнулся.

Я смотрю на нее, но ее слова не укладываются в голове, не могут там закрепиться, потому что все это бессмысленно, неправильно, невозможно.

— Я должен быть за Гранью, — говорю уже жестче.

С этими словами я упираюсь ладонями в край гроба и начинаю подниматься. Тело раздраженно не слушается, не понимая, зачем его снова заставляют двигаться. Ноги подкашиваются, руки дрожат, но я все равно вылезаю из гроба, цепляясь за мрамор, за край саркофага, за что угодно, только бы не оставаться внутри этой каменной могилы, которая вдруг оказалась не последней.

— Что вы сделали? Вы вернули меня?

— Мы ничего не делали, — вскрикивает Теоден, и в этом звуке столько истеричного потрясения, что он сам, кажется, слышит себя со стороны и от этого пугается еще сильнее. — Мы просто стояли, говорили, а ты ты сам встал. Поверь, я удивлен не меньше!

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Не лги мне. Никто не возвращается просто так. Я не хотел, — добавляю я уже тише, срываясь на шепот.

В этот момент взгляд цепляется за цветы у гроба.

Нивелии.

Они черные.

Не белые, как те, что смыкались надо мной куполом, а черные до самого основания, будто их лепестки кто-то вымочил в ночи. От этого зрелища внутри что-то тяжело оседает, потому что память тут же подбрасывает слова, сказанные за Гранью, разговор у деревьев, старое поверье, черные бутоны как знак того, что душа хочет вернуться. Но я не хотел вернуться.

— Почему они черные? — спрашиваю я, не отрывая от них взгляда.

— Они сами почернели, — отвечает Эрис, дрожащим голосом — У гробницы. Сначала один бутон, потом еще.

Я смотрю на нее долго.

Слишком долго.

— И вы думаете, что я просто так очнулся?

Никто не отвечает и с каждым ударом сердца во мне все яснее встает одно-единственное, страшное понимание. Я не должен быть здесь. Я должен вернуться к Селине.

Мой взгляд падает на пояс Теодена.

Все происходит быстрее, чем успевает оформиться в осознанную мысль. Я шагаю к нему, еще неловко, еще скованно, но ярость делает тело послушнее, чем любая сила. Пальцы вцепляются в рукоять кинжала, я дергаю оружие из ножен, и только когда холодный металл оказывается у меня в руке, Теоден по-настоящему понимает, что я собираюсь сделать.

— Каин, нет!

Он бросается ко мне так резко, что сам едва не спотыкается.

— Отдай.

Я отступаю на шаг, поднимая кинжал.

— Я должен вернуться.

— Ты совсем с ума сошел? — выдыхает он, отмахиваясь и отталкивая мою руку. — Только я обрел брата обратно, а ты ты хочешь убить себя?

— Отпусти.

Я дергаю руку, но он вцепляется крепче, и в следующее мгновение мы уже боремся, срываясь на те резкие, грязные движения, которые рождаются из отчаяния. Тело подводит меня, мышцы не держат прежнюю силу, пальцы сводит слабостью, и это злит еще сильнее, потому что в другое время Теоден не удержал бы меня так легко. Сейчас же я ощущаю себя запертым в собственной плоти, слишком медленной, слишком тяжелой, слишком живой.

— Отдай нож. Да приди ты в себя! — шипит он мне в лицо, уже не скрывая паники.

— Я в себе. Лучше, чем ты думаешь, — выдыхаю я, пытаясь вывернуть руку.

Он тянет оружие на себя, я рву обратно, металл режет ладонь, но боль только подстегивает.

— Там Селина, — рычу я. — Ты не понимаешь. Я обещал ей.

Он не отвечает, только давит сильнее, и в этот момент во мне окончательно вскипает бешенство. Я рвусь вперед, врезаясь в него плечом, и, кажется, еще секунда, и либо нож окажется у меня в груди, либо мы оба полетим на каменный пол склепа. Эрис что-то выкрикивает сбоку, Велла тоже делает шаг, но не вмешивается.

— Прекратите! Вы оба с ума сошли! — врывается требовательный голос Эрис.

Теоден вдруг резко отпускает одну руку, и в следующую секунду его кулак врезается мне в лицо. Голова дергается в сторону, перед глазами вспыхивает белое, я теряю равновесие, ударяясь плечом о край саркофага. Кинжал выпадает из пальцев и звенит о камень.

— Прости — выдыхает Теоден сразу же. — Прости меня. Но я не дам тебе это сделать. Не дам, слышишь?

Я медленно поворачиваю к нему голову.

Во рту кровь. В челюсти пульсирует боль. И поверх всего этого поднимается такая ярость, что на мгновение становится темно.

— Ты ударил меня, — произношу я очень тихо.

Теоден бледнеет еще сильнее, будто только теперь до него по-настоящему доходит, что именно он сделал.

— Каин

Я выпрямляюсь, стирая кровь с губ тыльной стороной ладони, и смотрю на него так, что он невольно делает шаг назад.

— Если ты думаешь, что этим остановил меня, — говорю я, чувствуя, как каждое слово выходит холоднее предыдущего, — то ты окончательно отупел за время моего отсутствия.

Во мне все еще бушует ярость, которая требует движения, но под ней уже растет отчаяние. Пока я стою здесь, Селина осталась там одна. И я не знаю, поняла ли она уже, что я исчез или все еще ждет меня.

Я бросаюсь на Теодена снова, уже не за ножом, а просто потому, что ярость требует выхода и потому, что стоять спокойно под его жалостью, и его попытками решать за меня, сейчас невыносимо. Я успеваю схватить его за ворот, рвануть к себе, и в тот же миг Теоден, уже ожидавший этого, перехватывает меня крепче, чем прежде.

— Хватит, — выдыхает он мне в лицо.

И в следующую секунду он с силой валит меня на землю.

Каменный пол ударяет в бок так резко, что из груди выбивает воздух. Я тут же пытаюсь вывернуться, дернуться, сбросить его с себя, но Теоден наваливается всем весом, прижимая меня к полу, ловко уводит одну руку назад, потом вторую, и суставы простреливает, когда он заламывает их за спину. Я рычу сквозь зубы, пытаюсь ударить плечом, рвануться коленом, но слабость тела снова оказывается сильнее ярости, и от этого хочется выть.

— Держи его, — слышу я голос Эрис, уже без всякого оцепенения.

Краем глаза вижу, как она поспешно поднимает с пола длинный шнур — наверное, от занавеси или погребального убранства. Она и сама до конца не понимает, что делает, но движется с той решимостью, которая приходит к людям, когда страх уже слишком велик и на сомнения не осталось времени.

— Ради всего святого, Каин, перестань вырываться, — шепчет она, падая рядом на колени и помогая Теодену стянуть мои запястья. — Это ради твоего же блага.

— Моего блага? — хрипло усмехаюсь, пытаясь сбросить их руки, — Вы всерьез решили, что можете определить, что для меня благо?

Велла не бросается помогать Теодену и Эрис, только останавливается рядом и смотрит на меня своим тихим, внимательным взглядом сверху вниз.

— Ты только очнулся. Ты слаб. Ты не понимаешь, что делаешь, — произносит она тихо, но настойчиво.

Теоден затягивает узел крепче, затем осторожно ослабляет хватку, но не отпускает меня сразу, будто все еще ждет, что я опять рванусь с места. И, наверное, правильно ждет, потому что я действительно пытаюсь еще раз, но руки уже связаны, и в итоге это выглядит не как атака, а как унизительная, бесполезная судорога.