Солнце из пепла

Татьяна Ардал

Солнце из пепла

Пролог. Последние дары королевы

И солнце пало, обрекая всех на

погибель.

(Из летописи хранителей)

Главная площадь усыпана живыми цветами всех оттенков, а это значит, что наступил особый для королевства день. Каждый житель Эверсании считал своим долгом свить венок из живых бутонов, чтобы выйти к правителям и напутствовать их на грядущий Солний. Дети подкидывали их ввысь и, заливисто смеясь, ловили руками выпавшие цветы. Родители журили своих малышей, но спешили вплести бутоны обратно в ободок. От цветочного благоухания начинала кружиться голова, поэтому чувствительные к аромату люди поспешили присесть на нагретые солнцем серые каменные плиты. Повсюду царили смех и гул, народ ликовал, ожидая своих монархов.

Когда правители поднялись на возвышение из белого камня, крики сменились на тихий шепот. Тысячи светящихся глаз устремились вверх – магия эверсанийцев откликалась на их появление. Медея, Астен и Рейзер сегодня сняли свои повседневные короны, заменив их на цветочные. Таким образом они показывали, что не отделяют себя от народа. Облаченные в парадные королевские мантии с расшитыми узорами в золотой окраске, они стояли рядом, гордо созерцая своих подданных. За ними оранжевыми лучами пылало солнце, но не это заставляло людей в первых рядах прищуривать глаза и пытаться отойти от возвышения подальше в тень. Мерцание, исходящее от Медеи, было настолько ярким, что, казалось, каждый участок ее кожи обволокла магия. Она расплывалась в улыбке, и смотрящие чувствовали, что королева способна исцелить не только их сердце, но и душу. Астен и Рейзер не могли отвести взгляд от девушки. Свечение их тел было не таким ослепительным. Но находясь рядом с ней, казалось, что засиять смог бы каждый эверсанинец, стоявший на этой площади. От одного её присутствия живые венки на собравшихся внизу людях распускались еще пышнее, впитывая эту благодать. Однако собственная магия королевы была слишком разрушительна: белоснежные бутоны в её ободке не выдерживали внутреннего жара. Их лепестки скручивались и чернели по краям, источая едва уловимый запах тлена посреди всеобщей благоуханности.

Короли и королева, приветствуя жителей, махали руками. Такого масштаба событие происходило только в первый день лета, когда наступал Солний. Все до единого осознавали цену этого древнего ритуала, устраиваемого их правителями. Раз в год они жертвовали светилу каплю своей крови, чтобы запустить новый магический цикл. В ином случае солнце, являющееся источником магии, угаснет. И тогда жизнь всего сущего покинет этот мир, погрузив все на свете в темноту.

К ним медленно поднялся распорядитель в синей мантии. В руке он нес ритуальную Чашу из черного железа, инкрустированную рубинами и сердоликом. По мере приближения Чаши Рейзер поспешил отвести взгляд от королевы, переключаясь на толпу. Его рассеянные глаза то и дело нервно возвращались к ней, а пальцы комкали край рукавов парадной одежды. Астен стоял неестественно прямо, задумчиво глядя на Чашу. Когда Медея повернулась к нему, он на долю секунды бросил на нее тяжелый, виноватый взгляд, но тут же отвернулся, стиснув зубы до едва слышимого хруста.

Медея уловила это выражение лица. Нехорошее предчувствие поселилось в её мыслях, резко контрастирующее с бушующим в ее крови магическим жаром. Внутренний голос ей нашептывал, что происходит нечто неправильное, непоправимое, но королева не смела показать слабость перед тысячами подданных. Сжав волю в кулак, она чуть вздернула подбородок и заставила себя улыбнуться по-королевски. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда она протянула руку, принимая у распорядителя ритуальный нож, скорее напоминающий золотой серп. Гладкая, благородно сияющая его поверхность была испещрена паутиной тончайших золотых вен, напоминающих застывшие лучи.

Лезвие резануло по коже, позволяя капле алой крови скатиться по ладони. Она сорвалась вниз и упала на черное дно ритуальной Чаши. Медея замерла в ожидании. В каждый Солний в этот миг чёрное железо начинало изливать теплый свет, знаменующий принятие жертвы. Но сейчас ничего не происходило, и лишь кровавая капля тускло поблескивала на дне.

Астен и Рейзер, переглянувшись, синхронно отшатнулись назад. На их лицах застыл ступор, но Медея, знавшая их слишком хорошо, уловила в этом фальшь. В их глазах не было настоящего страха. Она видела, как напряженно они ожидали и предвкушали то, что Чаша не загорится.

— Кровь не принята, — голос распорядителя громко разнесся над замершей площадью. — Солнце отвергает королеву. Она обречена на то, чтобы передать магию двум правителям. Чаша примет кровь истинных королей, когда ее сила перейдет к ним.

Астен не стал ждать. Они слишком долго готовили этот план, изучив запретные фолианты, в которых говорилось: если убить отвергнутого светилом правителя особым артефактом в час Солния, его магия не уйдет в небытие, а покорится тому, кто нанесет удар. Короли жаждали получить силу Медеи, сводящую их с ума, чтобы единолично властвовать над магическим миром и не зависеть больше от королевы. Он резко вскинул руку, и древние каменные плиты под ногами Медеи содрогнулись. Из глубоких трещин вырвались толстые стебли багровых роз, усеянные длинными черными шипами. Они молниеносно обвили тело королевы, туго сминая тяжелую ткань парадной мантии. Шипы безжалостно впились в плоть. Рубиновые кровавые капли заструились по золотым узорам одежды, стекая на белые камни под ее ногами. Медея перевела глаза на свой народ, который застыл в оцепенении, шокированно наблюдая за происходящим. Послышались крики возмущения, особо сопротивляющихся громких людей яростно уводила охрана. Эверсанийцы эатаили дыхание, жадно наблюдая за разворачивающимся событиями. Тем временем Медея пыталась шевельнуться, сделать хоть какое-то движение, но стальная хватка шипов сковала тело и ей лишь оставалось смотреть на королей пустыми, отрешенными глазами. По ее щеке скатилась одинокая слеза, в которой отражалась удушающая горечь предательства.

Избегая этого взгляда, Рейзер бросился к ней. В его подрагивающих руках появился артефакт, напоминающий само светило на рукояти. Он с силой прижал артефакт к ее груди, пытаясь вытянуть из королевы светящуюся магию. Рукоять зашипела, раскалилась до предела, обжигая руки Рейзера, но сияние Медеи не угасло. Сила отказывалась подчиняться чужой воле.

Он в отчаянии поднял взгляд на королеву. В этот момент ее остекленевшие глаза прояснились, а губы едва заметно дрогнули. Сквозь напряженную тишину площади и шелест шипастых лоз никто не мог расслышать ни звука, но Рейзер побледнел, прочитав непроизнесенные по губам слова. Лицо короля исказилось от ярости, и артефакт в его подрагивающей руке пошел рябью. Он менял форму, вытягиваясь в узкий кинжал. Лезвие извивалось, раскололось до предела, а выгравированные руны струились едва заметным блеском. Рукоять была обернута черной кожей, а в центре крестовины, окруженной золотыми лучами, царило темное затмение. Рейзер судорожно выдохнул и резким движением руки вонзил кинжал прямо в грудь Медеи.

Сияние быстро стало покидать королеву. Но вопреки тому, что обещали запретные фолианты, сила не потекла в руки убийцы. Она прорвалась наружу неудержимым потоком света и в один миг полетела прямо в небесное светило, пронзив его насквозь. Солнце мигнуло и начало стремительно угасать.

Тьма мгновенно заволокла Эверсанию. А вместе с ней на площадь опустился леденящий кровь холод. Люди, веками не знавшие ничего, кроме тепла вечного лета, забились в ознобе. Гвалт истошных воплей нарастал с каждой секундой, а толпа, ослепшая и обезумевшая от темноты, метнулась во все стороны сразу. Началась давка. Люди спотыкались, падали на холодные каменные плиты, и по ним тут же бежали другие, вслепую пытаясь спастись. Праздничная площадь превращалась в кровавое побоище, где под ногами бегущих в никуда гибли те, кто еще минуту назад воспевал своих правителей.

На возвышении Рейзер упал коленями прямо в растекающуюся лужу крови Медеи. Ледяной воздух обжигал легкие, но задыхался он не от холода, а от разрывающего грудь осознания непоправимого.

— Древние книги лгали... Сила не перешла к нам. Мы ошиблись, — хрипло выдавил он в темноту, не смея даже коснуться тела королевы. — Она была нашим спасением, а мы обрекли все, что так бережно хранилось веками, на смерть. Ради чего все это было?

Астен застыл во тьме, не смея сделать и шага. Они хотели получить ее силу, сводящую их с ума, но своими руками погрузили мир в черноту. Вместе с солнцем исчезла и магия.

Сквозь крики и тьму вдруг пробился тонкий лучик. Та самая разрушительная сила, что при жизни королевы обращала в тлен белоснежные лепестки, теперь, высвобожденная до конца жертвенной смертью, трансформируясь во что-то иное. Слабое свечение начало подниматься от тела Медеи. Оно росло, расширяя пространство и превращаясь в гигантских размеров прозрачный мерцающий Купол, который покрывал земли королевства. Высоко в небе, вместо исчезнувшего солнца, образовалась черная дыра. Последним своим вздохом и последним биением сердца королева зажгла новое светило. Оно, как и Купол, излучало волнами легкое сияние, переливаясь перламутром. Совсем не похожее на настоящее солнце, но сотканное из последней искры магии, оно стало избавлением от гибели всего живого.

Паника внизу начала стихать. Люди, увидевшие свет искусственного солнца, с плачем падали на плиты. Некоторые, быстро реагируя, стали помогать раненым, где-то семьи оплакивали погибших. Эверсания уже никогда не будет такой, как прежде.

Астен медленно поднял голову. Свет переливающихся бликов отразился в его расширенных зрачках.

— Она все-таки спасла нас, — сорванным, дрожащим шепотом выдохнул он.

— Нет, ты ошибаешься, — глухо отозвался Рейзер. Он смотрел только на мертвое лицо королевы. — Даже умирая, она защитила свой народ, оставив нас в бездне.

Новое солнце резко полыхнуло пеклом на двух королей. Астен и Рейзер почувствовали, как от жара они начинают задыхаться. Спустя мгновение их тела вспыхнули яростным огнем, оставляя от предателей лишь крупицы пепла. Тело мертвой девушки окутало мягкое сверкание. Оно тихо растворилось в дымке, слившись с Куполом и солнцем, которые она подарила Эверсании. Вдалеке виднелась убегающая фигура в синей мантии. Где-то возле возвышения девочка поднимала затоптанные цветы, со слезами прижимая их к себе. Артефакт, убивший королеву, бесследно исчез, и больше никто никогда его не видел. Лишь залитые кровью цветочные венки лежали на плитах, оживляя в памяти трагедию.

Дополнение из летописи: «И солнце пало, обрекая всех на погибель. Но Медея, преданная своими соратниками, подняла над королевством живой Купол и новое солнце. Для её народа рукотворное светило стало спасением, а для предателей — карающим возмездием. И теперь, когда от королей остался лишь пепел, она растворилась в своих последних созданных дарах. Свет Эверсании больше не принадлежит королям. Он является частью народа, который они, сами того не ведая, пытались уничтожить».

Гатария

Виту опять мучил кошмар о месте, которое не существовало наяву. Оно было насквозь пропитано фальшью. Поскольку в действительности она жила в многообразии оттенков серого мира, увиденное во сне казалось чересчур иллюзорным.

Привычное вечно темное небо здесь приобрело небесно-голубой оттенок, но была и другая нелепость: оранжевое солнце, от которого расходились десятки лучей. Это пугало, потому что ее настоящее солнце было почти невидимым.

Виту внезапно потянуло в лабиринт переулков. Паря среди улиц, она замечала огромных размеров каменные сооружения, не похожие на их деревянные постройки в Гатарии. Поддавшись влечению, девушка скользила по воздуху, пока не оказалась в месте, где собрались, казалось, тысячи людей. Их лица оставались размытыми пятнами, но она четко уловила венки на головах, сплетенные из цветов всех красок. Вдруг толпа повернулась к ней, и безумные улыбки на их лицах зашевелились губами в беззвучном шепоте.

Вита не могла разобрать слова, потому что все начинало растворяться, проваливаясь в темноту. Она не видела абсолютно ничего, и казалось, что эта тьма вот-вот поглотит без остатка. Но вскоре в самой глубине кошмара зажигались они.

Пара светящихся глаз, отливающих серебряно-голубым светом. Они впивались в нее из темноты, проникая под самую кожу и заставляя забыть о дыхании, лишая возможности сделать хотя бы вздох.

Девушка мгновенно распахнула глаза, рывком садясь на постели и судорожно глотая воздух. Несколько минут девушка просто сидела, неподвижно уставившись янтарными глазами в старое, местами потрепанное одеяло.

В своей тесной, сырой комнатке их полуразрушенного дома уже стало светлеть, и серое небо свидетельствовало о новом дне. Спустив босые ноги на холодные половицы, она, выходя из спальни, наткнулась на бабушку, которая вновь делила рассветные часы с бессонницей. Наполовину скрытая утренними сумерками, Памия Вайленс тихо хлопотала в углу кухни, перебирая сухие травы. Воздух в доме был насквозь пропитан знакомыми с детства травами.

Пожелав Памии доброго утра, Вита подошла к мутному, покрытому мелкими трещинами окну. Ей захотелось открыть его, и она сразу почувствовала, как ветер начал развеивать ее длинные белокурые волосы. Запах пыли взвился в нос, вызывая жжение в глазах. Опершись ладонями о подоконник, девушка посмотрела вдаль.

В сотнях миль от их поселения, над лесной чащей возвышался Купол. Играющий радужными красками перламутра, он был невообразимых размеров, а внутри него, плавая волнами, тянулись вечные клочья темной дымки. Завеса тумана полностью приглушала внутреннее пространство, надежно пряча от взоров то, что таилось внутри. Высоко в небе над ним разгоралось солнце, окрашенное в тон Купола. Оно поднималось, изливая в пространство крохотные потоки света. Среди темного неба его лучи казались неистово светлыми.

Десять лет назад солнце на небе уже вспыхивало оранжевым. Несколько человек из поселения внезапно начинали терять рассудок. Из тел несчастных вырывалось непонятное свечение. И тогда пришли чудовища из Купола. Обретя человеческую форму и пряча свои лица под капюшонами плащей, они забирали всех объятых сиянием гатарийцев. Ни один из них больше не вернулся.

Отмахиваясь от навязчивых мыслей, Вита задумалась об охоте, потому что нужно было обеспечить себя и бабушку едой на ближайшие дни. Закрепив на кожаном поясе свое главное орудие — тяжелый охотничий нож с костяной рукоятью, она направилась к выходу.

***

Тропа к лесу вилась мимо старого колодца. Вита Вайленс по привычке опустила голову ниже, когда мимо прогремела телега со стариком Горатием. Он всегда смотрел сквозь нее, будто она была пустым местом.

Здешние поселенцы преследовали единственную цель — выживание. Они ловили рыбу в холодных зеленых водах, ходили в лес на охоту, собирали в нем ягоды и растительность, делая заготовки. Вита существовала охотой. Для нее с Памией это был чуть ли не единственный источник питания.

Лес встретил ее запахом прелой листвы. Серая, сухая, с редкими проплешинами травы земля хрустела под ногами. Девушка поправила ремень с орудием и замерла, вслушиваясь. Где-то справа, в кустарнике, хрустнула ветка. Она скользнула туда, стараясь не шуметь.

Зайца охотница заметила не сразу. Он сидел под кустом и мелко дрожал. Ушей у него не было. Вместо них виднелись только два уродливых отверстия по бокам головы. Зверь повел носом, но не побежал. Вита медленно вытащила нож. Удар вышел быстрым и точным, почти милосердным.

Вита вскинула тушку на плечо и двинулась дальше. На обратном пути, уже у края леса, она заметила ярко-алые ягоды на низком кусте. Обчистив куст, она бросила ягоды в сумку к зайцу. Бабушка будет рада, потому что настойка из них выходила редкой, а продать ее можно было тому же Горатию. За них он платил исправно. И, перепродавая гатарийцам в несколько раз дороже, он никому не говорил, кто их истинный хозяин.

Девушка решила сделать круг через рыночную площадь. Можно обменять две ягоды на соль, потому что та закончилась еще вчера. Людей было много, но вокруг стояла тишина.

Чуть поодаль мать вела за руку девочку лет четырех. Малышка увидела на прилавке связку ярких сушеных ягод, тех самых, которые Вита нашла в лесу. Она потянулась к ним, но мать, не останавливаясь, крепче сжала детскую ладонь и наклонилась к уху: «Тише. Без этого». Девочка тут же послушно опустила голову. Не смея заплакать, она уже знала, что свои чувства нужно прятать внутрь.

Вита вспомнила, как в детстве бабушка Памия никогда не упрекала ее за громкий смех. Она просто смотрела на внучку с грустью, а однажды тихо сказала: «Ты дома. Смейся, пока можешь». Тогда маленькая Вита не понимала значения этих слов, но теперь, глядя на девочку с понурыми глазами, осознание болью отдавалось в груди.

Сделав обмен, девушка ускорила шаг, чтобы поскорее уйти. Дышать воздухом, насквозь пропитанным молчанием, становилось все тяжелее.

В Гатарии не принято громко смеяться, радоваться или открыто выражать свои чувства. Поселенцы верили, что «болезнь» передается от человека к человеку именно через сильные, неконтролируемые эмоции. Любая внезапная лихорадка у ребенка или взрослого вызывала в общине настоящую панику. Заболевшего тут же изолировали, а старейшины приходили проверять его, запираясь вместе с ним в чернильной темноте избы. Они пристально всматривались в тело несчастного, и если пробивалось хотя бы слабое, едва заметное свечение, это считалось приговором.

Охотница была на полпути к дому, когда мир вокруг нее погрузился в хаос.

Серебряно-голубые глаза

Пространство вокруг словно содрогнулось. Небо над головами гатарийцев преобразовывалось в голубое, вытесняя темные цвета. Солнце загорелось ослепительной желто-оранжевой окраской, и тогда раскаленный свет хлынул на землю. Мягкое сияние Купола в одно мгновение вспыхнуло ярче прежнего, выпуская тысячи маленьких искр. Гатария окунулась в мир лучезарного сияния.

В ту же секунду тело Виты пронзила дикая боль. Ей хотелось завопить, но из горла вырвалось только жалкое подобие всхлипа. Она никогда не ощущала ничего подобного и, опешив, споткнулась, тяжело падая на колени прямо посреди пыльной дороги. Кости словно ломались одна за другой, стремясь внутренние органы вывернуть наружу. Кровь в жилах с каждой секундой разгоралась все сильнее и была подобна бурлящему кипятку. Жар стал настолько невыносимым, что Вита со всей силы схватилась за голову, метаясь по улице и сдирая ноги в кровь.

Сквозь удушье боли она увидела, как из-под кожи сквозь грубую, потрепанную ткань брючного костюма начинает пробиваться яркое свечение.

Вита Вайленс замерла, глядя на собственные пальцы. Они светились. Охотница сама становилась одной из них — проклятых, одержимых, которых с детства училась бояться. Тошнота подкатила к горлу не только от боли. «Нет, только не это», — пронеслось в голове, но тело уже не слушалось. Она вспыхнула живым факелом, источая внутренний свет.

Где-то совсем рядом раздались крики, полные диких мук. Вита узнала Эммета Райвена и Лию Астрид. Корчась на каменной дорожке, они теряли рассудок, начиная излучать мерцание.

Эммет, парень-рыбак, катался по земле, сбивая пыль в грязные комья. Его лицо, исказилось до неузнаваемости. Из горла вырывался вой. Такой издает раненый зверь, когда понимает, что смерть рядом. Вдруг он на четвереньках, ломая ногти о булыжник, рванул в сторону зеленой реки. Ему казалось, что только ледяная вода сможет потушить этот адский внутренний огонь. Рыбак не добежал. Его тело выгнулось дугой в судороге, и он затих, уставившись в небо.

Девушка из соседнего с Витой дома, Лия, почти не двигалась. Она стояла на коленях, выпрямив спину. По ее щекам текли слезы, но на губах застыла странная, блаженная полуулыбка. Она сжимала и разжимала светящиеся пальцы перед глазами, и в этом жесте было столько отчаяния, что казалось, она смирилась со своей участью. «Свет... — прошептала она одними губами, ни к кому не обращаясь. — Он зовет...» В ее голосе раздавалась только пугающая покорность.

На улицу, словно тени, выплыли фигуры в алых мантиях. Их было трое. Одна уже приближалась к рыбаку, застывшему у канавы. Вторая — к девушке. Третья стояла на дальнем конце улицы, не шевелясь. Вита, даже не видя ее лица, кожей почувствовала, что эти глаза смотрят прямо на нее.

Толпа вокруг на долю секунды замерла, а затем взорвалась полным страха криком.

— Мерцающие! Одержимые! — взвизгнули в толпе.

Люди в панике отшатывались от светящихся гатарийцев. Бросая тележки, корзины с рыбой и шкуры, поселенцы с криками бросились врассыпную. Ни один человек не сделал даже шага, чтобы помочь несчастным. В считанные мгновения улица опустела — жители забились в свои дома, с грохотом захлопывая тяжелые ставни и запирая двери на все засовы. Все вокруг застыло и обезлюдело, оставив троих измененных на добычу мерцающим.

Вита видела, что силуэт в мантии приближается, но зрение стремительно заволакивалось, превращаясь в белую точку перед глазами. Кости ломало все сильнее, пожар внутри требовал выхода, но голове стучала единственная безудержная мысль: Домой. Нужно добраться до Памии.

Цепляясь светящимися пальцами за грязные выступы камней, Вита упорно пыталась ползти по опустевшей улице. Она пробовала подняться, но каждый шаг давался ей ценой невероятных усилий, и пришлось оставить эту затею. Перебираясь по камням и оставляя за собой на серой земле кровавый, гаснущий серебряный след с искорками, она приближалась к родному дому.

Когда Вита Вайленс наконец ввалилась в хлипкую дверь своей хижины, хрипло дыша, она упала на пол у порога. Ее силы иссякали с каждой минутой.

Бабушка Памия стояла посреди комнаты. Вопреки всем ожиданиям, старушка даже не вздрогнула при виде полыхающей светом внучки. В ее глубоких, покрытых морщинами глазах не было ни капли того испуга, который охватил всю Гатарию. Там читались лишь нотки давящей печали и давно принятое смирение.

— Бабушка... Мне так больно, кости, — выдавила из себя Вита, с трудом сглатывая раскаленную слюну.

— Тихо, моя родная. Тише, — мягко, с пугающим, неестественным спокойствием отозвалась Памия, медленно делая к ней шаг. — Скоро тебе станет легче. Потерпи.

Но легче не стало. Напротив, воздух в комнате внезапно стал тяжелым и дыхание Виты начало сбиваться.

Через треснувшее стекло окна девушка уловила резкое движение. По крыльцу раздались уверенные шаги. Мерцающий в алой мантии приближался к их жилищу. Одним мощным ударом ноги он распахнул деревянную дверь, заставив ее с жалобным треском стукнуться об стену.

В проеме, на фоне оранжевого солнца, появилась высокая фигура, преследовавшая ее с самого начала. Чужак вошел в комнату и плавным, неторопливым движением руки откинул капюшон назад.

Сердце Виты оборвалось, проваливаясь в кипящую пустоту. На нее смотрели они. Глаза из ее сегодняшнего кошмара. Глаза, которые преследовали ее во сне каждую ночь. Неестественно яркие, они мерцали серебряно-голубым, гипнотическим светом, прорезая полумрак хижины. Перед ней стоял мерцающий.

«Это не сон», — с ужасом поняла Вита. — «Он настоящий. И он пришел за мной».

Страх пронзил изнутри. Находясь в агонии, она не понимала, от чего ей страшнее. От того, что она уже видела эти глаза, или от того, что эти глаза сейчас подведут ее к смерти.

Поразительно было то, как чудище облачилось в человеческий облик, напоминая молодого мужчину с аристократическими чертами лица. Девушка заметила, что у него была щетина, и изумилась: насколько мерцающие похожи на их — истинных людей.

Инстинкт защитника внезапно перекрыл все физические страдания. Вдруг закралась мысль, что тварь хочет причинить вред не только ей, но и бабушке. Девушка не могла позволить ему причинить боль единственному человеку, который у нее остался.

Издав тихий всхлип, Вита, едва держась на ногах, шагнула вперед прямо с пола. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в костяную рукоять охотничьего ножа на поясе. Выхватив лезвие, она вложила весь свой страх и остатки покидающих сил в единственное движение руки, целясь прямо в мерцающего с серебряно-голубыми глазами.

Удар вышел резким. Она не видела куда целились, просто бросаясь туда, где, как казалось, находился враг. Опыт в охоте давал о себе знать.

На холодном лице мерцающего на долю секунды отразилось нескрываемое удивление. Он никак не ожидал нападения от девчонки, которую прямо на его глазах разрывало на части собственное неконтролируемое сияние. В самое последнее мгновение незнакомец уклонился, делая шаг вправо.

Острое лезвие со звуком трескающейся ткани пробило плотную мантию и вонзилось мерцающему прямо в ребро.