КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Ой, Мейсон, ты негодяй, ты просто негодяй, - бормотала она, глядя на экран, где очередная героиня в роскошном платье рыдала на фоне бассейна. - И зачем ты ей это сказал? Зачем?

Яна подошла к столу, сдвинула в сторону газету «Правду» за вчерашний день и села. Манная каша пахла не просто пригоревшим молоком. Она пахла комочками. Теми самыми, ненавистными, склизкими комочками, которые застревали в горле и вызывали рвотный рефлекс еще с трех лет. Яна посмотрела на кастрюлю. Каша была сероватой, густой, похожей на цементный раствор.

- Доброе утро, бабушка, - тихо сказала Яна.

Катя вздрогнула, обернулась, и ее лицо, покрытое сеткой мелких морщин, мгновенно перестроилось из трагического выражения сочувствия Келли Кэпвелл в привычное, немного раздраженное выражение советской бабушки.

- А, проснулась, - сказала она, выключая плиту. Кастрюля продолжала шипеть. - Садись. Ешь. Каша полезная. Кальций. У тебя сейчас олимпиада, мозг кормить надо, а ты одна кожа да кости.

Яна посмотрела на тарелку, которую бабушка с грохотом поставила перед ней. Серая масса медленно расползался по эмали, оставляя за собой влажный след. Желудок Яны предательски сжался.

- Я не хочу кашу, бабушка, - сказала она ровным голосом. - У меня живот болит.

- Это от того, что ты вчера неизвестно где шлялась, - тут же отозвалась Катя, не глядя на нее и снова поворачиваясь к телевизору, где начались титры. - Вечно ты как призрак. То тебя нет, то ты в шесть утра в дверь стучишь. Стыдобища! Соседи видят, думают, я за тобой не слежу.

Яна промолчала. Она знала, что любые оправдания сейчас будут восприняты как дерзость. Она взяла ложку, покрутила ею в серой массе, подняла один единственный, идеально круглый, плотный комок и брезгливо стряхнула его обратно в тарелку.

- Где папа? - спросила Яна, меняя тему. Кухня была пустой, дверь в большую комнату, где спал Андрей Петрович, была закрыта. Из-за нее уже не доносился тяжелый, хриплый храп, похожий на звук сломанного двигателя.

Катя фыркнула, вытирая руки о передник.

- Умотал уже, куда ж он денется, - сказала она. - На очередной симпозиум. Геронтологов своих лечить. Сказал, что вызвали, какая-то конференция срочная.

Яна кивнула. Она ожидала этого. Или, по крайней мере, той лжи, которую он всегда использовал. Андрей Петрович никогда не говорил, куда он едет на самом деле. Он всегда прикрывался наукой, старостью, конференциями. Но что-то в тоне бабушки, в том, как она избегала смотреть на внучку, заставило Яну насторожиться.

- А что он привез из прошлой командировки? - спросила Яна, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. - Я тебе рассказывала, что он оставил мне две книги на столе. Про индейцев и про цыган.

Катя наконец оторвалась от телевизора. В ее глазах появилось то самое выражение, которое Яна знала хорошо. Выражение гордости за то, что сын вспомнил о ней, принес подарок, уделил внимание. Это было редкое чувство для бабушки Кати, которая годами копила обиды на весь мир.

- Книги, книги, - замахала она рукой. - Ты же у меня умная, тебе книги. А мне он, между прочим, душеньку отвел. Смотри.

Катя подошла к старому холодильнику ЗИЛ, который гудел, как трактор, и дернула за тяжелую ручку. Она достала две банки. Одна была небольшой, с аккуратно наклеенной этикеткой, на которой было написано «Варенье из лепестков роз». Другая банка была больше, с простой крышкой, но внутри виднелась крупная, серовато-розовая соль с вкраплениями каких-то трав.

- Вот, - сказала Катя, ставя банки на стол перед Яной, прямо рядом с тарелкой с манкой. - Смотри, какое чудо! Варенье из лепестков роз! Он сказал, что это из Минска. Там, говорит, такие розы растут, из которых только такое варенье и варят. А это соль. Сванская. Он сказал, что это секретная соль, ее только в одном месте на старом рынке продают, и то если знать продавца. Он, говорит, мам, тебе привез, самой лучшей.

Яна смотрела на банки. Воздух в кухне вдруг стал разреженным. Звук телевизора, голос Мейсона Кэпвелла, гудение холодильника - все это ушло куда-то далеко, провалилось в вату. Она смотрела на варенье из лепестков роз. Она видела это варенье. Она ела его утром во дворе у цыганского барона, запивая крепким чаем, пока Фанси рассказывал ей о пророчествах. И сванская соль. Та самая, грубая, с чабрецом и синей пажитницей, которой Баро посыпал горячий лаваш, когда они заключали пакт.

Эти вещи не продавались в Минске. Они не продавались на книжных развалах у трех вокзалов. Они продавались только там - в Тбилиси. На Дезертирке или в лавках у Сухого моста.

Андрей Петрович был в Тбилиси.

Мысль ударила ее сильнее, чем падение со скалы. Он не был на конференции. Он был там. В их городе. В городе, где Икша пытался ее убить, где цыгане признали ее Белым Быком, где Тимур строил свои планы по зачистке. Почему он был там? Зачем? Он следил за ней? Или он встречался с кем-то? А может, он просто был там по своим делам, но как он мог оказаться именно в той лавке, где продают эту конкретную соль и это конкретное варенье? Это не совпадение. В мире Яны Кармановой совпадений больше не существовало.

- Ну что ты уставилась? - спросила Катя, заметив ее взгляд. - Не пробовала еще? Он сказал, что это очень полезно. Для сердца.

Яна медленно моргнула, возвращаясь в реальность. Она перевела взгляд на бабушку. Лицо Кати было спокойным, она ничего не подозревала. Для нее это просто был подарок сына. Для Яны это был вызов. Это была ниточка, которая тянулась в темноту.

- Я завтракать не буду, - сказала Яна, вставая из-за стола. Тарелка с манкой осталась нетронутой. - Мне нужно собираться. Я иду в детскую библиотеку на Октябрьскую. Там подготовка к следующей олимпиаде, нам дали доступ к редким справочникам. Я уйду на весь день.

Катя нахмурилась, снова поворачиваясь к плите, чтобы соскрести пригоревшую кашу.

- Опять в эту библиотеку, - пробурчала она. - Книги свои всё читаешь. Ладно. Иди.

Она снова открыла холодильник, порылась на верхней полке и достала длинную, твердую палочку, покрытую темным, блестящим налетом. Чурчхела. Настоящая, грузинская, в форме подковы, с грецким орехом внутри.

- На, - сказала Катя, сунув чурчхелу в руки Яне. - Отец привез. Сказал, что ты любишь. Поешь в своей библиотеке. А то от одной каши тебя скоро ветром сдует.

Яна смотрела на чурчхелу. Она чувствовала запах орехов, виноградного сусла, того самого солнца, которое сушило ее на крыше особняка Тимура. Рука Андрея Петровича трогала эту чурчхелу. Он выбирал ее. Он вез ее через границу. Он положил ее в этот гудящий холодильник.

- Спасибо, бабушка, - тихо сказала Яна, сжимая палку в руке. Она дернулась, когда холодный пластик коснулся ее пальцев. - А где папа был, что привез такие вкусные дары? Ты сказала, на симпозиум. А симпозиумы разве в таких местах проводят?

Катя даже не обернулась. Она скребла по дну кастрюли с таким усилием, будто соскабливала с нее всю свою жизнь.

- В Минске, - бросила она через плечо. - В Минске у них какой-то институт геронтологии. Там и варенье, и соль. Он сказал, что в аптекарском огороде выращивают. Не твоего ума дело! Иди уже, дверь закрой плотнее, сквозняк.

Яна стояла посреди кухни. Минск. Аптекарский огород. Сванская соль из Тбилиси. Ложь была грубой, нелепой, но бабушка Катя либо верила в нее, либо не хотела вникать, либо Андрей Петрович так мастерски выстроил легенду, что она звучала для нее абсолютно правдоподобно. Яна повернулась и вышла из кухни.

В коридоре она надела свои тяжелые ботинки, замотала шею шерстяным шарфом и накинула пальто. В кармане оттягивала чурчхела. Она вышла на лестничную клетку. Дверь подъезда хлопнула за ее спиной, отрезая запах пригоревшего молока и звук «Санта-Барбары».

Ей нужно было к своим. Ей нужно было рассказать Тимуру, Киру и Нику про соль, про варенье, про Минск и Тбилиси. Это было важно. Это могло быть ключом к пониманию того, кто такой Андрей Петрович на самом деле. Но сначала ей нужно было попасть к Сократу. Он дежурил. Он должен был знать, где все.

Яна поднялась на лифте на семнадцатый этаж. Лифт скрипел и пах мочой, но Яна уже не замечала этого. Ее разум работал быстро, перебирая варианты. Когда лифт с лязгом открыл двери, она быстро прошла по длинному, темному коридору к двери Сократа. Она нажала на звонок. Тишина. Она позвонила еще раз, дольше. Никто не ответил. Она приложила ухо к холодной металлической двери. Внутри было тихо. Сократа не было. Он куда-то ушел, оставив квартиру пустой. Прослушка в ее квартире работала, но ей нужно было поговорить с кем-то глазами, не через наушники.

Она развернулась и пошла обратно к лифту. Ноги сами несли ее вниз. Не на второй этаж, к себе, где в холодильнике лежала чурчхела из Тбилиси, а на пятнадцатый. К ним. К Киру и Нику.

Лифт открылся на пятнадцатом этаже. Здесь пахло иначе. Здесь пахло дорогим табаком, оружейным маслом и чем-то еще, неуловимым, что было только их запахом. Яна подошла к двери их квартиры. Она знала, что у нее есть ключ, но она не хотела использовать его. Она хотела, чтобы ей открыли. Она подняла руку и нажала на кнопку звонка.

Внутри послышались тяжелые, мягкие шаги. Замок щелкнул. Дверь медленно отворилась.

На пороге стоял Ник.

Он только что вышел из душа. На нем не было рубашки. Только низкие спортивные штаны, которые висели на его узких бедрах, держась только на тонком шнурке. Его кожа была бледной, почти мраморной в полумраке коридора, и по ней, от ключиц до самого низа живота, медленно стекали капли воды. Вода собиралась в ямке на ключице, скатывалась по рельефным мышцам груди, скользила по кубикам пресса и исчезала за резинкой штанов. Его темные волосы были мокрыми, прилипшими к черепу, и несколько прядей падали на лоб.

Яна замерла. Ее рука, поднятая для приветствия, так и застыла в воздухе.

Она смотрела на него. Она не могла отвести взгляд. Ее разум, старый, мудрый, привыкший анализировать угрозы и строить стратегии, вдруг дал сбой. Она смотрела на его тело не как ребенок, который смотрит на взрослого. Она смотрела на него как женщина. И это осознание ударило ее как обухом по голове. Внутри нее, где-то глубоко, в самом низу живота, вспыхнуло странное, горячее, тягучее чувство. Ей стало жарко. Щеки залило румянцем, который она не могла контролировать. Ее дыхание сбилось. Она вдруг остро почувствовала, как плотно сидит на ней ее свитер, как неудобно намотан шарф. Она хотела снять его. Ей было жарко. От него. От запаха его влажной кожи, от запаха мыла и мужского тела.

Ник стоял неподвижно. Его темные глаза, обычно пустые и отстраненные, сейчас были широко раскрыты. Он смотрел на нее. Он видел, как она смотрит на него. Он видел, как расширяются ее зрачки, как дрожат ее ресницы, как тяжело поднимается и опускается ее грудь. Он видел этот взгляд. Этот взгляд, который он запрещал себе замечать все эти месяцы. Этот взгляд, который разрушал его изнутри, который заставлял его уходить на крыши, курить до тошноты и сжимать кулаки так, что ногти в кровь.

Он. Ей. Нравился.

Его первый инстинкт был закрыться. Захлопнуть дверь. Накинуть рубашку. Спрятать это тело, которое было оружием, но которое сейчас, в этом взгляде, становилось уязвимым. Он дернул плечом, его рука потянулась к краю двери. Его челюсть сжалась, мышцы на шее натянулись. Он был на грани того, чтобы отступить обратно в свою тень, в свою безопасность, в свое табу.

Но тут он вспомнил.

Он вспомнил крышу. Ветер. Холод. Кровь на своих ладонях. Кровь Кира. Он вспомнил, как они сжали руки, как эта невидимая нить прошла сквозь город, прямо сюда, в Коньково, к спящей девочке. Он вспомнил клятву. Мы единое целое. Мы не прячемся. Мы любим ее глазами. Мы не даем ей почувствовать себя грязной.

Ник медленно опустил руку. Он не закрыл дверь. Наоборот, он сделал шаг назад, открывая проход. Напряжение в его плечах медленно, очень медленно начало уходить. Его лицо, каменное и закрытое, разгладилось. В уголках его губ появилась едва заметная, мягкая линия. Он не улыбнулся полностью, но его глаза потеплели. В них больше не было страха. Было принятие. Он позволил ей смотреть. Он позволил ей видеть его.

- Заходи, - тихо сказал он. Его голос был хриплым, чуть ниже обычного. Он прошел мимо нее в коридор, и Яна почувствовала, как волна тепла и влаги прошла вместе с ним. Его плечо почти коснулось ее плеча, и от этого прикосновения, даже через одежду, у нее по спине пробежали мурашки.

Яна шагнула внутрь. Дверь закрылась за ее спиной. Квартира была погружена в полумрак, шторы были задернуты. Пахло табаком и кофе.

Она прошла в гостиную. Кир сидел на подоконнике, одной ногой опираясь на радиатор, и курил. Он был одет в черные джинсы и черную футболку, но его волосы были растрепаны, а под глазами залегли темные тени. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Когда Яна вошла, он медленно повернул голову. Его серые глаза сузились. Он затянулся, выпустил дым в сторону и спрыгнул с подоконника.

Движение было плавным, хищным. Он не шел, он скользил. Он подошел к ней вплотную, вторгаясь в ее личное пространство, заставляя ее запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. От него пахло табаком, кофе и той самой, опасной энергией, которая всегда предвещала бурю.

- Ну что, олимпиадница, - прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим. - Библиотека на Октябрьской, да? Вчера там же ночью была? Книги изучала?

Яна сжала руку в кармане. Палка чурчхелы впилась в ладонь. Она смотрела на Кира. В его глазах был огонь. Не тот теплый огонь, который согревал ее у камина. Это был огонь паники, огня ревности, огонь страха, который он маскировал агрессией. Он знал. Он знал, что она ушла ночью. Он знал, что она вернулась в шесть утра. И он не находил себе места.

- Я не была в библиотеке, - спокойно сказала Яна. Ее голос был ровным, но внутри все сжалось. - Я была дома, а потом рано утром выносила мусор.

Кир рассмеялся. Звук был сухим, злым. Он шагнул еще ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Она видела, как бьется жилка на его виске.

- Не ври мне, малая, - тихо сказал он. - Мы видели, как ты выходила из соседнего двора. Мы видели, как ты шла. Ты была сонная. Но довольная. Ты шла так, будто только что нашла клад. И ты не выкидывала мусор. Ты была с кем-то. Кто это был? Где ты была? Почему ты сбежала из квартиры, оставив игрушки в кровати? Говори.

Запах дешевого мыла и мужского пота в квартире на пятнадцатом этаже смешивался с тяжелым, вязким ароматом тлеющего табака. Кир не курил, но его пальцы механически крутили серебряную зажигалку, щелкая крышкой с ритмичностью метронома. Щелк. Вжик. Щелк. Вжик. Звук был сухим, металлическим, и он идеально подчеркивал то напряжение, которое затянулось в комнате до предела, готового вот-вот лопнуть. Ник стоял у окна, спиной к ним. Он смотрел на серый, заснеженный двор Коньково, но Яна знала, что он не видит ни сугробов, ни покосившихся лавочек, ни старых жигулей у подъезда. Он видел только ее отражение в темном стекле.

Она сидела на краю продавленного дивана, обтянутого зеленым плюшем, и чувствовала, как холод от ее собственных ботинок пробирается сквозь носки. Она не сняла пальто. Она не размотала шарф. Она держала эту броню на себе, потому что знала: то, что она сейчас скажет, не вписывается ни в какие рамки их привычного мира. В мире Кира и Ника врагов убивали, предателей топили, а детей прятали в башнях. А она только что призналась, что регулярно ходит в темные гаражи к человеку, который в первый же вечер прижал ее к бетонной стене и приставил к горлу холодную сталь.

Кир остановил зажигалку. Он медленно повернул голову, и Яна увидела его глаза. В них не было того огня, который обычно вспыхивал, когда он злился. Сейчас там было что-то другое. Тяжелое, свинцовое, давящее. Это был взгляд человека, который пытается осознать, что реальность вокруг него треснула, и не понимает, как теперь ходить по этим осколкам.

- В гаражи, - повторил он. Голос его был тихим, почти ровным, но в этой ровности слышался скрежет зубовный. - Ты ходишь в гаражи. В Коньково. В марте. В шесть утра.

Яна кивнула. Она не опустила взгляд. Она смотрела прямо на него, позволяя ему видеть каждую черточку своего лица, каждую тень под глазами.

- Да, - сказала она.

Ник медленно обернулся. Его движения были плавными, текучими, но в них чувствовалась та самая хищная грация, которая заставляла всех вокруг инстинктивно замирать. Он подошел к журнальному столику, поставил на него пустую чашку из-под кофе и сел в кресло напротив нее. Он не сел удобно. Он сидел так, как сидят перед допросом или перед прыжком в воду.

- Кто, Ян? - спросил Ник. Одно слово. Но в этом слове было столько требований, столько скрытой угрозы, что воздух в комнате стал гуще. - Кто этот человек в гаражах? Если это кто-то из местных, я найду его до того, как солнце встанет над Профсоюзной. Если это кто-то из тех, кто смотрит на тебя криво, я не буду искать. Я просто сломаю ему позвоночник и сброшу в канализацию. Говори.

Яна вздохнула. Она поняла, что они не отстанут. Они не могут отстать. Их инстинкты, отточенные годами выживания в самом грязном подбрюшье мира, сейчас кричали им об опасности, но их разум отказывался принимать масштаб того, о чем она собиралась рассказать. Она сунула руку в карман пальто. Пальцы нащупали твердую, ребристую палку чурчхелы. Она не стала ее доставать. Пока.

- Вы не понимаете, - сказала она, и ее голос прозвучал в тишине квартиры удивительно спокойно. - Вы думаете, что я встречаюсь с ним, потому что он мне нравится? Или потому что мне скучно? Или потому что я ищу приключений? Но это не так.

- А как тогда? - рявкнул Кир, вскакивая с дивана. Он начал ходить по комнате, его шаги были тяжелыми, неровными. - Ты думаешь, мы идиоты? Ты думаешь, мы не видим, как ты меняешься, когда возвращаешься оттуда? Ты пахнешь не морозом. Ты пахнешь ржавчиной. Ты пахнешь льдом. Ты пахнешь чужим мужчиной. И ты смотришь на нас так, будто мы дети, которые играют в войнушку, а ты только что вернулась с настоящей бойни. Кто он?

Яна посмотрела на Кира. Потом на Ника. Она видела, как напряжены их челюсти, как сжаты кулаки. Они были готовы убивать. Они были готовы выжечь этот район дотла, лишь бы найти того, кто забирал ее в темноту. И ей стало жаль их. Но она не могла остановиться. Ложь сейчас была бы хуже правды. Ложь разрушила бы ту невидимую нить, которая связывала их втроем. А правда... правда была опасной. Но она была их.

- Его зовут Аркаша, - сказала она.

Кир остановился. Он посмотрел на нее так, будто она только что ударила его по лицу.

- Аркаша, - повторил он, и в его голосе появилась та самая едкая, циничная нотка, которой он обычно прикрывал свою боль. - Аркаша. Из гаражей. Боже мой. Она встречается с Аркашей из гаражей. Ник, ты слышишь? У нее роман с Аркашей из гаражей. Может, он еще и на ВАЗ-2109 ездит, и семечки лузгает?

- Не смейся, - тихо сказал Ник. Он не смотрел на Кира. Он смотрел на Яну. Его темные глаза сузились. Аркаша. Это уменьшительно-ласкательное. А как его зовут по-настоящему?

Яна покачала головой.

- Я не знаю, - сказала она. - И он не говорит. Мы не говорим об именах. Мы не говорим о прошлом. Мы не говорим о том, что было до того, как мы встретились в темноте.

Кир остановился перед ней. Он наклонился, опершись руками на колени, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Она чувствовала его дыхание. Оно было горячим, рваным.

- Послушай меня, малая, - произнес он, и каждый его паук был весом, как свинцовая плита. - Ты сейчас расскажешь мне все. Каждую деталь. Как вы познакомились. Что он тебе говорит. Куда он тебя водит. Если он хоть пальцем коснулся тебя не так, как ты хочешь, я клянусь тебе своей жизнью, что от его тела останутся только воспоминания. Говори, мать твою!!

Яна закрыла глаза на секунду. Она вспомнила тот первый вечер. Февраль. Метель. Она шла домой от подруги, потому что Кир и Ник были на задании, а Андрей Петрович сказал, что задержится в институте. Она решила сократить путь через гаражные кооперативы за рынком. Там было темно, пахло сырым бетоном, машинным маслом и кошачьей мочой. Фонари не горели. Снег скрипел под ногами.

Она открыла глаза и посмотрела Киру прямо в зрачки.

- Он напал на меня, - сказала она.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне. Кир медленно выпрямился. Ник перестал дышать.

- Я шла между рядами, - продолжила Яна, ее голос был ровным, лишенным эмоций, как голос судмедэксперта, зачитывающего протокол. - Было темно. Я не видела, кто идет сзади. Я услышала только хруст снега. Я обернулась, но было уже поздно. Он был слишком быстрым. Он схватил меня за плечо, развернул, прижал спиной к бетонной стене гаража. Его рука была в перчатке, но я чувствовала, как сильно он сжимает что-то. Другой рукой он закрыл мне рот. Я не могла крикнуть. А потом я почувствовала лезвие.

Она замолчала, позволяя им представить это. Холод. Темноту. Запах ржавчины. И холодную сталь у сонной артерии.

- Он приставил нож к горлу, - сказала она. - Очень острый. Я чувствовала, как кожа холодеет от прикосновения металла. Он прижался ко мне спиной, я чувствовала, как он дышит. Он был большой. Тяжелый. И он сказал мне одну фразу.

- Какую? - хрипло спросил Ник. Его пальцы впились в подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

Яна на секунду замялась, моргнула и продолжила, но Ник понял, что она сейчас соврет:

- Он сказал: если ты закричишь, я перережу тебе горло раньше, чем ты сделаешь первый вдох. А потом он спросил: Ты одна?

Кир сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он смотрел на Яну так, будто видел ее впервые.

- И что ты сделала? - тихо спросил он.

- Я не закричала, - пожала она плечами.

- Почему? - выдохнул Ник.

Яна вновь пожала плечами. Движение было легким, но в нем был заложен огромный смысл.

- Потому что я не испугалась. Я смотрела на нож. Я смотрела на то, как лезвие отражает слабый свет от фонаря у выезда. И я подумала о том, что если он разрежет мне кожу, кровь пойдет по ключице, намочит свитер, и будет очень холодно. Вот и все. Никаких мыслей о вас. Никаких мыслей о боге. Никаких мыслей о том, что моя жизнь обрывается. Просто холод. И любопытство.

Она посмотрела на Ника.

- Я повернула голову настолько, насколько позволяла его рука. И посмотрела ему в лицо. Там была шапка, надвинутая на брови. И глаза. Темные. Пустые. Как у мертвой рыбы. И я спросила его: Тебе стало бы теплее от моей крови?

Кир выругался. Тихо, сквозь зубы, но это было мощное, тяжелое ругательство, в котором было все его отчаяние и его восхищение. Он провел рукой по лицу, оттягивая кожу на скулах.

- Ты спросила у чувака с ножом у горла, станет ли ему теплее от твоей крови, - повторил Кир, качая головой. - Ты сумасшедшая, Яна. Ты абсолютно, безнадежно сумасшедшая! Бл..

- Он не убил меня, - продолжила Яна, игнорируя его реакцию. - Он замер. Я почувствовала, как изменилось его дыхание. Он ожидал крика и слез. Он ожидал, что я буду молить о пощаде или предложу ему деньги. А я спросила его о тепле. Он медленно опустил нож. Но руку с моего рта не убрал. Он посмотрел на меня долго. Очень долго. А потом он сказал: Ты странная, птица. Иди домой. И не ходи больше через гаражи.

- Но я пришла снова, - сказала Яна.

Ник медленно поднял голову. В его глазах больше не было шока. Теперь там был холодный, расчетливый интерес. Хищник, который изучает другого хищника.

- Ты пришла снова, - произнес он. - Зачем?

- Потому что мне было интересно, - сказала Яна. - И потому что в тот момент, когда он опустил нож, я поняла, что он не сделает мне плохо. Не потому что он добрый. А потому что я для него не жертва. Я для него загадка. А такие люди не убивают загадки. Они их хранят.

Яна встала с дивана. Она начала расстегивать пальто, но не сняла его. Ей нужно было чувствовать этот вес на плечах.

- Мы стали встречаться, - сказала она. - Периодически. В темноте. Он всегда ждет меня у третьего ряда, где старый Икарус стоит без колес. Мы не разговариваем о погоде. Мы не разговариваем о школе. Он рассказывает мне о том, как устроен мир. О том, как люди лгут друг другу. О том, как легко сломать человека и как сложно собрать его обратно. Он говорит, что люди — это просто мясо, которое двигается и издает звуки. А я спорю с ним. Я доказываю ему, что в мясе есть что-то еще. Что-то, что он не может увидеть своим ножом.

Кир смотрел на нее, и его лицо было перекошено от внутреннего конфликта. Часть него хотела запереть ее в сейфе и никогда не выпускать. Другая часть, та, что понимала темноту так же хорошо, как и она, не могла оторвать от нее глаз.

- Ты споришь с нападающим о природе человеческой души в гаражах за рынком, - сказал Кир. Его голос дрожал от сдерживаемого смеха, который не имел ничего общего с весельем. - Яна, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты играешь с ним!