КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Но он дал мне книгу про цыган, - настаивала Яна, поднимая на них глаза. - Это не просто так. Откуда он мог знать? Он не был в Тбилиси. Он не мог знать про Баро.

Сократ, который до этого молча сидел в кресле, медленно снял очки и протер их платком.

- Это и есть главный вопрос, Яна, - сказал он, его голос был ровным, академическим. - Почему именно цыгане?

Тимур встал, подошел к окну, заложив руки за спину.

- Давай разберем факты, - начал он, и его голос приобрел ту самую, командную интонацию, которая заставляла всех слушать. - Андрей Петрович - ученый. Геронтолог. Он ездит по конференциям. Он бывает на книжных развалах. Теоретически, он мог просто купить эту книгу случайно.

- Теоретически, - фыркнул Кир, вставая и начиная ходить по комнате. - А практически, Тимур, ты сам видел, как он на нее смотрел. Это был не случайный подарок. Это был намек.

- Но намек на что? - спросил Фанси, его старые глаза были серьезными. - Откуда обычный ученый может знать про пророчество Белого Быка? Это тайна, которую хранят только старые роды. Баро не стал бы разглашать это.

- Значит, он не от Баро, - тихо сказал Ник. Его голос прозвучал как удар хлыста. Все обернулись к нему. Он стоял у стены, его лицо было непроницаемым. - Если он не от Баро, значит, он знает про цыган из другого источника.

- Из какого? - спросила Яна.

Ник медленно повернул голову, посмотрел на нее.

- Из источника, который связан с Аидом, - сказал он. - Или из источника, который связан с твоим отцом на более глубоком уровне.

В комнате повисла тяжелая тишина. Яна почувствовала, как холод пробирает ее до костей. Аид. Тот, кто хочет ее. Тот, кто убил Икшу. Если Андрей Петрович как-то связан с Аидом...

- Но он же просто ученый, - прошептала Яна. - Он читает доклады про хрусталик.

- Идеальное прикрытие, - сухо заметил Кир. - Или идеальная маскировка. Если он работает на Аида, он имеет доступ к информации. Он мог узнать про цыган через каналы Аида. Он мог получить задание проверить тебя. Узнать, что ты знаешь.

- Но зачем тогда книга? - спросил Сократ. - Если он агент, зачем давать ей подсказку? Зачем пугать ее? Это нелогично.

Тимур обернулся от окна.

- Именно, - сказал он. - Это нелогично. Если бы он хотел тебя запугать, он бы сделал это напрямую. Если бы он хотел тебя проверить, он бы задал прямые вопросы. А он дал тебе книгу. Это не действие агента. Это действие... наблюдателя.

- Наблюдателя? - переспросила Яна.

- Да, - кивнул Тимур. - Человека, который знает больше, чем должен. Человека, который хочет, чтобы ты знала, что он знает. Это игра. Он играет с тобой.

- Я не хочу играть с ним, - тихо сказала Яна, и в ее голосе прозвучала такая холодная ярость, что Кир невольно улыбнулся. - Я вообще хочу, чтобы он исчез.

- Он исчезнет, - пообещал Ник. - Но не сейчас. Сейчас нам нужно понять правила его игры.

Тимур подошел к столу, положил руку на плечо Яны.

- Ты справилась сегодня, дочка, - сказал он тихо. - Ты не сломалась. Ты не выдала себя. Это было главное испытание. А книга... книга это просто ход в нашей общей партии. Мы примем этот ход. И мы ответим на него.

Яна посмотрела на него, потом на Кира, на Ника, на Сократа. Страх, который сжимал ее грудь в квартире, медленно отступал. Она была не одна. Они слышали все. Они знали все. И они были готовы.

- Что мы будем делать? - спросила она.

- Мы будем читать, - улыбнулся Сократ, надевая очки. - Мы будем читать книгу про цыган. И мы будем искать в ней то, что Андрей Петрович хотел, чтобы ты нашла. А параллельно, Раф проверит все его командировки, все его контакты, все его шаги за последний год. Мы найдем ниточку.

Яна кивнула. Она встала, подошла к рюкзаку, достала книгу с темно-зеленой обложкой. Она провела пальцами по золотым буквам. Цыгане. Белый бык.

Она знала, что война только начинается. Но она также знала, что у нее есть армия. И что эта армия любит ее больше жизни.

- Я пойду к себе, - сказала она, направляясь к двери. - Мне нужно подумать.

- Яна, - окликнул ее Кир. Она обернулась. Он стоял посреди комнаты, его глаза были серьезными, но в них горел тот самый, теплый огонь. - Помнишь, как мы резали пиццу?

Яна слабо улыбнулась.

- Помню. Начинка - это самое важное.

- Вот именно, - кивнул Кир. - А начинка - это мы. Мы внутри. И он до нас не доберется.

Яна вышла из квартиры Сократа, закрыла за собой дверь. Она шла по коридору к лифту, и ее шаги были твердыми. Она вернулась в свою квартиру, в свой серый, панельный мир. Но теперь этот мир был другим. Теперь она знала, что за каждой стеной, за каждым углом стоят они. Ее Треугольник. Ее семья.

Она положила книгу на стол, рядом с хрустальным кубком. И впервые за долгое время она почувствовала не страх перед Андреем Петровичем. А азарт. Азарт игрока, который знает, что у него на руках лучшие карты.

***

Следующее утро выдалось на редкость морозным и ветреным. Серые панельные многоэтажки Коньково, укутанные в иней, казались огромными, безжизненными монолитами, вросшими в промерзшую землю. Яна стояла у окна квартиры на семнадцатом, глядя на заснеженный двор, и пила горячий чай. Ей все еще было одиннадцать лет, но в ее отражении в стекле смотрела на нее женщина, прошедшая через огонь, кровь и древние пророчества. На ее груди, скрытая под плотной водолазкой, лежала тяжелая цепочка с кулоном в виде белого быка. Металл медленно нагревался от тепла ее тела, напоминая о том, что она больше не принадлежит этому серому, обыденному миру.

В квартире пахло свежей выпечкой и дорогим табаком. Где-то на кухне Сократ читал свою очередную книгу, а в коридоре бесшумно ходил Раф, проверяя замки. Тимур и Фанси заняли квартиры в соседних подъездах, Кир и Ник двумя этажами ниже. Двор Коньково превратился в неприступную крепость, но Яна должна была выйти из нее. Она должна была вернуться в школу.

Она надела свое обычное, ничем не примечательное пальто, замотала шею шарфом и спустилась вниз. На лестничной клетке ее ждал Кир. Он выглядел так, будто собирался не провожать ребенка в школу, а идти на штурм вражеской крепости. Его черная куртка была застегнута до самого горла, взгляд скользил по подъезду, фиксируя каждую деталь.

- Ну что, малая, - произнес он, открывая перед ней тяжелую металлическую дверь подъезда. - Готовься. Там тебя ждет настоящий ад школьной программы.

Яна слабо улыбнулась. После Тбилиси, после падения со скалы, после ножа, брошенного в глаз Икше, школьная программа казалась ей чем-то бесконечно далеким и нереальным.

- Я справлюсь, - ответила она, выходя на морозный воздух.

Кир проводил ее до самых ворот школы, его рука лежала на ее плече, тяжелая и успокаивающая.

- Я буду в машине через дорогу, - сказал он, наклоняясь к ней. - Если кто-то хоть косо посмотрит, ты просто моргни. Я разберусь.

Яна кивнула и пошла по скользкой, утоптанной дорожке к главному входу. Школа встретила ее привычным запахом потных кроссовок, хлорки и дешевого печенья из буфета. Грохот голосов в раздевалке, крики старшеклассников, звонки, отдающиеся эхом в длинных коридорах. Все это было таким знакомым и таким чужим одновременно. Яна сняла пальто, повесила его в свой шкафчик и пошла в класс коррекции.

Ее класс располагался в самом конце коридора, в полуподвальном помещении, куда обычно ссылали тех, кто не вписывался в стандартную программу или имел проблемы с поведением. Здесь пахло сыростью и старыми учебниками. Яна села за свою парту у окна, достала тетрадь и замерла, глядя на исписанные страницы. Она чувствовала на себе взгляды. Одноклассники шушукались, переглядывались. Они заметили перемену в ней. Она больше не сутулилась, не прятала глаза. Она сидела ровно, ее взгляд был спокойным и тяжелым.

На второй перемене к ее парте подошел Богдан Шандор.

Богдан учился в параллельном классе, но по факту он был негласным лидером не только своего класса, но и всего подвального этажа школы. Ему было тринадцать, но выглядел он старше. Высокий, худощавый, с резко очерченными скулами и темными, почти черными глазами, в которых читалась ранняя, выстраданная взрослость. Его волосы были густыми, вьющимися, цвета воронова крыла. Он остановился у ее парты, положил руки на столешницу и посмотрел на нее прямо.

- Ян, - сказал он тихо, его голос был низким, с легким, едва уловимым акцентом. - Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. За школой. У старых гаражей.

Яна подняла на него глаза. Она не знала Богдана лично, но видела его в школе. Он никогда не подходил к ней раньше. Они существовали в разных мирах, даже находясь в одной школе.

- Зачем? - спросила она спокойно.

- Потому что так надо, - ответил Богдан. Его взгляд не дрогнул. - Это займет две минуты. Ты не боишься?

Яна усмехнулась. Усмешка была легкой, но в ней было столько стали, что Богдан на секунду замер.

- С недавних пор, я не боюсь ничего, что может предложить эта школа, - ответила она. - Веди.

Они вышли из здания через черный ход, который вел к старым, полуразрушенным гаражам и заброшенному пустырю за школьным стадионом. Ветер здесь гулял свободнее, сдувая снег с бетонных плит и гоняя по земле пустые консервные банки.

Яна шла рядом с Богданом, ее ботинки хрустели по насту. Когда они обогнули последний гараж, она остановилась.

У стены стояла группа парней. Их было человек десять. Все они были старше, от четырнадцати до шестнадцати лет. Некоторые из них учились в старших классах этой школы, других Яна видела впервые, но по форме курток и манере держаться было понятно, что они из соседних профтехучилищ. Но самым странным было другое. Все они были брюнетами. Темные волосы, карие или черные глаза, смуглая кожа, высокие скулы. Они стояли полукругом, и в их позах не было обычной подростковой развязности или агрессии. В них было что-то другое. Выжидательное. Почтительное.

Яна медленно обвела их взглядом. Ее интуиция, отточенная в горах Грузии, мгновенно считала информацию. Одна кровь. Один корень.

Богдан сделал шаг вперед, встав рядом с ней. Он не смотрел на старшаков. Он смотрел только на Яну.

- Они пришли не драться, - сказал Богдан тихо. - Они пришли поклониться.

Яна нахмурилась, не понимая.

Один из парней, высокий, с шрамом над бровью, шагнул вперед. Он был одет в потертую кожаную куртку, на его шее блестела тонкая золотая цепочка. Он посмотрел на Яну, и в его взгляде не было насмешки. Было глубокое, почти благоговейное уважение. Медленно, очень медленно, он склонил голову.

Следом за ним склонили головы остальные. Десять парней, которые могли бы сломать ее пополам без малейшего усилия, стояли перед одиннадцатилетней девочкой с опущенными головами. Ветер свистел в проводах, где-то вдалеке лаяла собака, но здесь, в этом бетонном загоне, повисла звенящая тишина.

Яна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Это было узнавание. Она вспомнила двор цыганского барона в Тбилиси. Вспомнила старую женщину, кричащую «Белый бык». Вспомнила тяжесть кулона на своей груди.

Парень со шрамом поднял голову.

- Тебя зовут Яна Карманова, - сказал он, и его голос прозвучал твердо, как удар молотка по наковальне. - Мы слышали о тебе. Нам передали слово Баро. Ты Белый Бык. Та, кто помнит. Та, кто несет честь.

Яна молчала. Ее сердце билось ровно, но в висках пульсировала кровь.

- Мы чтим традиции, - продолжил парень, делая еще один шаг вперед. - Мы не спрашиваем, почему и как. Баро сказал, что ты наша. Это значит, что ты наша кровь. С этого дня мы твои глаза и уши в этом районе. Никто не тронет тебя. Никто не посмеет сказать о тебе плохое слово. Рассчитывай на нас.

Богдан стоял рядом, его темные глаза сияли тихой гордостью. Он знал. Он знал, кто она, еще до того, как это стало известно всем.

Яна смотрела на них. На этих парней, изгнанников, драчунов, тех, кого общество списало со счетов. Но здесь, в этой холодной бетонной коробке, они были рыцарями. Они пришли присягнуть на верность девочке, которую сами же вчера могли бы обидеть.

Она вспомнила слова Тимура. О том, как принимать дары. О том, что слабость в такие моменты недопустима. Она выпрямилась, расправила плечи. Ее взгляд стал тяжелым, властным. Она посмотрела на парня со шрамом, потом на остальных.

- Я принимаю ваше слово, - сказала Яна. Ее голос прозвучал четко, без дрожи, эхом отразившись от бетонных стен гаражей. - Я помню честь. Я не забуду того, что вы пришли. Вы будете моими глазами. А я буду помнить, кто стоит за моей спиной.

Парень со шрамом кивнул. Он снова склонил голову, и на этот раз это был не просто жест. Это была клятва.

Они развернулись и ушли так же бесшумно, как и появились, растворившись в переулках между гаражами. Только Богдан остался рядом с ней.

- Пойдем, - сказал он, поправляя воротник куртки. - Урок через пять минут.

Они вернулись в школу. Коридор был все таким же шумным, но Яна чувствовала, что воздух вокруг нее изменился. Богдан шел рядом, его плечо почти касалось ее плеча. Он не смотрел на нее, не пытался заговорить. Он просто был там. Еще одна тень, которая теперь принадлежала ей.

Когда они вошли в класс коррекции, разговоры мгновенно стихли. Все смотрели на них. На серую мышку Яну Карманову и на Богдана Шандора, который никогда ни с кем не водился, кроме своих.

Яна прошла к своей парте и села. Богдан сел за соседнюю, хотя раньше всегда сидел в дальнем углу, когда занимался любимым делом - кочевал из класса в класс.

На перемене к парте Яны подошли Соломон и Сасун. Это были два крепких, наглых парня, которые чувствовали себя хозяевами класса только потому, что были на год старше и любили унижать тех, кто слабее. Соломон был рыжим, веснушчатым, с вечной ухмылкой на лице. Сасун был темнее, коренастым, с тяжелым взглядом.

- О, смотрите, кто к нам пришел, - протянул Соломон, опираясь руками о парту Яны. - Цыганская подстилка. Ты чего это с Шандором заигрываешь? Решила в его шайку вступить? Или он тебя за мусорку принял?

Сасун хихикнул, толкнув Соломона в бок.

- Да ладно, она же просто подметать за ними будет, - добавил Сасун, глядя на Яну с презрением. - Эй, Карманова, ты вообще понимаешь, что они тебе сказали? Они тебя в стаю взяли, чтобы ты им ботинки чистила. Цыганская шлю...

Яна даже не успела моргнуть. Она не успела даже осознать смысл слов, которые только что услышала.

Произошло движение. Быстрое, как вспышка молнии. Богдан, который сидел за своей партой, даже не встал. Его рука метнулась к поясу, блеснуло что-то стальное, и раздался глухой, тошнотворный звук удара металла о дерево.

Соломон замер. Его глаза расширились до предела. Рядом с его головой, вонзившийся глубоко в деревянную школьную доску, дрожал нож. Лезвие вошло в дерево в двух сантиметрах от его уха. От резкого движения по доске посыпалась белая пыль, оседая на рыжих волосах Соломона.

В классе повисла мертвая тишина. Сасун отшатнулся, его лицо стало белым, как мел.

Богдан медленно поднялся со стула. Он не кричал. Его голос был тихим, ледяным, и от этого он казался еще более страшным.

- Я сказал, - произнес Богдан, глядя прямо в глаза Соломону, - что она под моей защитой. Если ты еще раз откроешь рот в ее сторону, следующий нож будет не в доске. Он будет в твоем глазу. Понял?

Соломон не мог говорить. Он только быстро, судорожно кивнул, его кадык ходил ходуном.

Богдан медленно выдернул нож из доски. Лезвие было чистым, острым. Он убрал его за пояс, сел на свое место и открыл учебник, словно ничего не произошло.

Яна сидела неподвижно. Она смотрела на Соломона, который дрожащими руками собирал свои вещи, и чувствовала странное спокойствие. Она не боялась. Она знала, что Богдан не блефует. Она видела это в его глазах.

С тех пор все изменилось. Яна и Богдан ходили вместе на все уроки. Они не стали близкими друзьями. Они не обсуждали фильмы, музыку или домашние задания. Но между ними возникла невидимая связь. Богдан молча открывал перед ней дверь столовой, молча отодвигал стул, молча вставал между ней и любым, кто смотрел на нее слишком долго. Он был ее тенью. Ее щитом. И школа, которая раньше была для нее местом тихого унижения, превратилась в территорию, где ее боялись трогать.

Но настоящее испытание случилось на физкультуре.

Спортзал школы был огромным, с высокими потолками и запахом пота, резины и хлорки. В этот день его делили на две части. В одной половине занимался ее класс, в другой одиннадцатый класс, в котором учились несколько цыганских парней, в том числе и тот, со шрамом, который присягал ей у гаражей.

Учитель физкультуры, грузный мужчина с красным лицом, разделил зал сеткой. Яна стояла у стены, наблюдая за игрой. Ее бывший класс, из которого ее вывели в коррекцию из-за «проблем с адаптацией после травмы», как было написано в личном деле Яны, тоже был в зале. Они занимались отдельно, но находились в той же зоне видимости.

Юля Пивоварова, высокая, длинноволосая девочка с идеальной укладкой и взглядом, полным яда, заметила Яну. Юля была лидером в их бывшем классе. Она любила власть, любила унижать и всегда выбирала жертв, которые не могли дать сдачи. Яна была ее любимой мишенью.

Юля подошла к сетке, скрестив руки на груди.

- Ой, смотрите, кто здесь, - громко сказала она, обращаясь к своим подружкам. - Карманова. Ты чего тут делаешь? Тебе что, в твоем классе скучно стало? Или ты пришла посмотреть, как нормальные люди в мяч играют?

Подружки Юли захихикали.

Яна даже не повернула голову. Она смотрела на парней из одиннадцатого класса, которые играли в баскетбол. Их движения были плавными, быстрыми, они понимали друг друга без слов.

- Эй, я с тобой разговариваю! - крикнула Юля, ее голос стал резким. - Ты что, оглохла? Или в твоем классе даже говорить не научили?

Яна медленно перевела взгляд на Юлю. В ее глазах не было страха. Не было обиды. Было только холодное, оценивающее спокойствие.

- Я слышу тебя, Юля, - тихо сказала Яна. - Но мне не интересно то, что ты говоришь.

Юля покраснела от злости. Она не привыкла к отпору. Она шагнула ближе к сетке.

- Ах ты, выскочка! - зашипела она. - Ты думаешь, ты лучше всех? Ты просто ошибка, которую надо было исправить! Цыганская приживалка...

В этот момент мяч. Тяжелый, кожаный баскетбольный мяч, который один из парней из одиннадцатого класса бросил в кольцо, отскочил от щита и с огромной скоростью полетел в сторону сетки.

Он попал Юле Пивоваровой прямо в голову.

Звук удара был глухим и неприятным. Юля взвизгнула, схватилась за лицо и рухнула на пол, заливаясь слезами. Мяч откатился в сторону и остановился у ног Яны.

В зале повисла тишина. Учитель физкультуры бросился к Юле. Ее подружки окружили ее, причитая.

Юля подняла голову, ее нос покраснел, на щеке начинал наливаться синяк. Она посмотрела на Яну, и в ее глазах вспыхнула ненависть.

- Это она! - закричала Юля, указывая дрожащим пальцем на Яну. - Карманова! Это она бросила! Она специально! Она хотела меня убить!

Учитель обернулся, посмотрел на Яну. Яна стояла неподвижно, ее руки были опущены. Мяч лежал в метре от нее.

- Я не бросала мяч, - спокойно сказала Яна. - Он отскочил от щита.

- Врешь! - визжала Юля, поднимаясь на ноги. - Ты завидуешь! Ты ненормальная! Ты...

Она не договорила.

Потому что в этот момент сетка, разделяющая зал, задрожала. Парни из одиннадцатого класса, которые до этого спокойно играли в баскетбол, бросили мяч и подошли к сетке. Их было шестеро. Высокие, крепкие, с темными глазами и лицами, закрытыми масками абсолютного, ледяного спокойствия.

Тот самый парень со шрамом перелез через сетку. Он не бежал. Он шел медленно, его тяжелые кроссовки скрипели по паркету. За ним последовали остальные. Они встали полукругом вокруг Яны, закрывая ее собой от Юли и ее подружек.

В зале стало так тихо, что было слышно, как капает вода из крана в умывальнике.

Парень со шрамом остановился в шаге от Юли. Он был на голову выше нее. Он посмотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде было столько скрытой, первобытной угрозы, что Юля мгновенно замолчала, ее слезы высохли, рот приоткрылся, но ни звука не вылетело.

- Ты будешь молчать, - сказал парень со шрамом. Его голос был низким, хриплым, и он разнесся по всему залу. - Ты будешь молчать о ней. Ты будешь молчать о ее семье. Ты будешь молчать о ее классе. Если я еще раз услышу ее имя из твоего рта, я забуду, что ты девочка. Поняла?

Юля медленно, очень медленно кивнула. Ее подружки попятились, прижимаясь к стене. Учитель физкультуры стоял в стороне, бледный как полотно, не смея вмешаться. Он видел этих парней. Он знал, кто они. Он знал, с кем лучше не связываться в этом районе.

Парень со шрамом кивнул Яне, едва заметно, и развернулся. Они так же молча перелезли обратно через сетку и продолжили игру, словно ничего не произошло.

Яна стояла посреди зала. Она смотрела на Юлю, которая дрожала всем телом, и почувствовала странное, щемящее чувство. Не злорадство. Не радость. А глубокое, тихое понимание того, как устроен этот мир.

Мир не делится на хороших и плохих. Он делится на тех, кто имеет силу, и тех, кто ее не имеет. И сегодня, в этом пахнущем потом спортзале, она впервые за долгое время почувствовала, что сила на ее стороне. Не ее собственная. А сила тех, кто выбрал ее. Сила крови. Сила чести. Сила Белого Быка.

Она наклонилась, подняла баскетбольный мяч и медленно, аккуратно положила его на стойку. Потом развернулась и пошла к выходу из зала. Богдан, который все это время стоял у двери, молча открыл ее перед ней и пошел следом, его тень сливалась с ее тенью на сером бетоне школьного коридора.

Они шли молча. Но в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Яна знала, что школа больше не была для нее тюрьмой. Она была просто еще одной территорией. И на этой территории у нее теперь была своя стая.

***

Вечером мартовский ветер в Москве бил в лицо не холодом, а чем-то более злым и колючим. Он нес с собой запах талого снега, выхлопных газов, ржавого металла и дешевого табака, который въелся в бетонные стены города намертво. Они сидели на краю плоской крыши высотки на Садовом кольце, свесив ноги в пустоту, где внизу, в сотне метров под ними, пульсировала огнями ночная столица. Задание заняло меньше двадцати минут. Чистая работа. Ни выстрелов, ни следов, только тихий стук тела о ковер в кабинете на Тверской и запах медной крови, который теперь въелся в их одежду.

Кир достал из внутреннего кармана помятую пачку сигарет, выбил одну, закурил. Огонек зажигалки на секунду осветил его лицо - жесткое, с застывшей на скуле царапиной, из которой медленно сочилась темная капля. Он протянул пачку Нику. Тот взял сигарету, но зажигалку отклонил. Он просто зажал ее в зубах, глядя в темноту, его профиль в свете луны и неоновых вывесок казался высеченным из гранита.

- Она недавно спросила, почему небо над Москвой не такое, как над Тбилиси, - сказал вдруг Кир. Его голос прозвучал хрипло, разбивая тяжелую тишину крыши. Он сделал затяжку, выпустил дым в ледяной ветер. - Сказала, что там звезды ближе. А здесь они прячутся за смогом.

Ник медленно повернул голову. В его темных глазах не было отблесков города. Только глубокая, непроницаемая тьма.

- Ей одиннадцать лет, Кир, - произнес Ник. Голос его был ровным, лишенным всяких эмоций, но в этой ровности чувствовалась сталь. - Ей одиннадцать лет. Она должна спрашивать про звезды и про небо. Это нормально.

Кир фыркнул, стряхивая пепел в пустоту.

- Нормально? - повторил он, и в этом слове было столько яда, что Ник едва заметно нахмурился. - Ты правда веришь в эту сказку, Удав? Ты правда смотришь на нее и видишь просто ребенка? Девочку, которая теряет молочные зубы и боится темноты?

- Я вижу ребенка, которому вчера сделали прививку от столбняка, потому что она ободрала коленку, катаясь на велосипеде, - жестко ответил Ник. - Я вижу человека, которому нужно помочь с алгеброй. Я вижу ту, чью жизнь мы должны защитить. Больше ничего.

- Больше ничего, - передразнил его Кир, и в его голосе появилась та самая горячая, обжигающая ярость, которую он обычно прятал за усмешкой. - Ты врешь. Ты врешь мне, ты врешь Тимуру, но хуже всего - ты врешь себе. Ты чувствуешь это так же, как и я. Когда она входит в комнату, воздух становится гуще. Когда она смеется, у тебя перехватывает дыхание. Когда она смотрит на тебя своими черными, бездонными глазами, в которых живет кто-то, кто старше этого города, ты забываешь, как дышать.

Ник медленно встал. Он возвышался над Киром, его тень упала на сидевшего на краю мужчину, закрывая его от лунного света.

- Замолчи, - тихо произнес Ник. В его голосе не было угрозы. Было предупреждение. Предел, за который нельзя переступать.

- Или что? - Кир вскочил, оказавшись лицом к лицу с Ником. Он был чуть ниже ростом, но в этот момент его энергия, его ярость заполняли все пространство крыши. - Или ты снова будешь прятаться за своей каменной маской? За своим молчанием? Ты думаешь, если ты не будешь об этом думать, это исчезнет? Ты думаешь, ты можешь запретить себе чувствовать?