КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Ты встретилась с Аркадием, - тихо сказал Фанси. Это не был вопрос. - Хирургом. Некромантом. Человеком, который играет в Бога с помощью скальпеля и автомобильного аккумулятора.

Голова Тимура резко метнулась к старику.

- Фанси! Какого черта ты несешь? - голос Тимура был опасным, тихим шипением. - Ты знаешь этого парня? Объясни. Немедленно.

Фанси вздохнул. Это был долгий, усталый вздох, в котором, казалось, уместилась боль целого века. Он откинулся на спинку кресла, и свет от камина упал на его лицо, превратив его в древнюю, потрескавшуюся икону.

- Знаю ли я его, Тимур? - Фанси усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. - Я не просто знаю его. Я его куратор.

Температура в комнате, казалось, упала еще на десять градусов. Ник оттолкнулся от шкафа, его рука инстинктивно опустилась к поясу. Кир перестал дышать, его глаза расширились. Сократ медленно снял очки и начал протирать их платком, его руки слегка дрожали.

- Куратор? - голос Тимура сорвался на хрип. Он медленно встал из-за стола. - Ты был куратором маньяка, который охотится на мою дочь?

- Аркадий не всегда был монстром, Тимур, - Фанси говорил медленно, подбирая каждое слово, словно раскладывая карточный пасьянс. - Двадцать лет назад он был лучшим кардиоторакальным хирургом во всем Советском Союзе. Золотые руки. Говорили, что он мог зашить бьющееся сердце с закрытыми глазами. Он был гением. Но гениальность часто идет рука об руку с глубокой, сокрушительной трагедией. Аркадий и его жена, Елена, не могли иметь детей. Это была медицинская невозможность. Его вина, говорили врачи. Генетический дефект. Это сломало его. Он тратил свою жизнь на спасение других, но не мог спасти свое собственное наследие.

Фанси сделал паузу, делая глоток холодного чая из стакана на столе.

- А потом, однажды, Елена пришла к нему. Она плакала, смеялась, была в истерике. Она сказала ему, что беременна. Чудо. Врачи ошибались. Аркадий был вне себя от радости. Но радость... она была слишком большой для разума, уже расколотого годами горя и стресса в операционной. Он сорвался. В припадке абсолютного, ослепляющего безумия, убежденный, что это галлюцинация, жестокая шутка его сломленного разума... он убил её.

Яна тихо ахнула. Ее руки сами собой поднялись ко рту.

Фанси поднял руку, останавливая её.

- Подожди, маленькая птичка. Трагедия не в убийстве. Трагедия в аутопсии. На следующий день, в холодном свете морга, под люминесцентными лампами, он сам исследовал её тело. Он нашел плод. Он был настоящим. Это был его ребенок. Жизнеспособный, живой ребенок. Он убил свою жену, и, сделав это, он убил то самое чудо, о котором молился.

Глаза Фанси были далеки, смотрели на что-то, что видели только они.

- Горе не сломило его. Оно кальцинировало его. Оно повернуло его гений внутрь, в темные, запретные уголки науки. Он не похоронил её. Он забрал её тело в частную клинику. И последние пятнадцать лет Аркадий пытается воскресить её. Он использует физику. Он использует электричество. Он использует экспериментальную нейростимуляцию. Он пытается запустить мертвое сердце, заставить синапсы снова зажечься. Он пытается написать историю сам, стереть эту запятую.

Тимур смотрел на старика, его лицо было белым, как мел.

- Ты... ты знал, что он это делает? И ты позволил ему жить?

- Я его куратор, Тимур, - голос Фанси стал твердым, как сталь. - У Братвы есть правила. Но есть... исключения. Аркадий - маньяк. Да. У него есть это... хобби. Он убивает. Но он отнимает жизни не случайно. Он убивает тех, кто уже мертв внутри. И тех, кто этого заслуживает. Он экспериментирует на худших представителях человечества, чтобы найти искру жизни, которую можно отдать его Елене. Мне было поручено наблюдать за ним. Чтобы убедиться, что он не перейдет черту массового бойни. Чтобы держать его... эксперименты... в узде.

Фанси посмотрел на Яну, и его старые глаза снова засияли тем странным, наивным светом.

- И теперь он встретил тебя. Белого Быка. Девочку, которая посмотрела на человека, пытающегося победить смерть, и предложила ему место на качелях. Аркадий - гений, Яна. Искалеченный, сломленный, невероятный.. гений. Если он решил заговорить с тобой, если он решил пощадить тебя, это значит, что он видит в тебе что-то. Он научит тебя. Он научит тебя вещам о человеческом теле, о жизни и смерти, которым не учат ни в одном университете. И не волнуйся. Я поговорю с ним. Я напомню ему о границах. Но ты... ты приобрела очень опасного, очень ценного учителя.

Тишина, которая последовала за откровением Фанси, была не просто тяжелой. Она была удушающей. Это была тишина сдвигающейся реальности. Это был звук того, как фундамент их мира трещит и оседает.

Кир выглядел так, будто только что проглотил целый лимон. Он открыл рот, закрыл его, а затем выпустил долгий, медленный выдох.

- Итак, давайте я правильно пойму, - его голос был мертвым, лишенным всяких эмоций. - Нашу девочку обучает некромант, который держит свою мертвую жену в морозилке и использует серийных убийц в качестве подопытных кроликов. А ты, Фанси, оказывается, его ебанной нянькой. Отлично. Просто отлично. Что дальше? Сократ сейчас признается, что он на самом деле Распутин? А Тимур рептилойд?

Сократ и Тимур не улыбнулись. Они смотрели на Фанси, и из аналитические умы работали с бешеной скоростью, перебирая факты, выстраивая новые, пугающие цепочки.

- Психологические последствия просто ошеломляют, - пробормотал Сократ. - Мотивация Аркадия не в садизме. Это сохранение. Он застрял в петле горя, пытаясь обратить энтропию вспять. Эмпатия Яны разрушила его петлю. Она ввела концепцию принятия. Она сказала ему, что запятая не имеет значения, если история написана. Она дала ему философский выход, который его собственный сломленный разум не мог сгенерировать.

Ник подошел к Яне. Он не сказал ни слова. Он просто протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Его рука была холодной, но его прикосновение было невероятно нежным.

- Ты играешь на кладбище, малышка, - тихо сказал он. - И мертвые начинают разговаривать с тобой.

- Я не боюсь их, Ник, - Яна посмотрела на него. Её глаза были ясными, решительными. - Аркадий испытывает боль. Он в ловушке. Если я смогу помочь ему найти выход... если я смогу учиться у него, не теряя себя... тогда я должна это сделать. Вы научили меня, что наша сила не только в том, чтобы убивать врагов. Она в том, чтобы понимать их.

Тимур медленно обошел стол и остановился перед Яной. Он посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел. Он видел одиннадцатилетнюю девочку, которая любила ножи и ненавидела Санта-Барбару. И он видел древнюю, неизменную душу, которая вызывала уважение воров, цыган и теперь - некромантов.

- Ты пугаешь меня, дочка, - тихо сказал он, и его голос был густым от эмоций. - Ты самый пугающий человек, с которым я когда-либо сталкивался. А я заглядывал в глаза серийным убийцам.

Он повернулся к Фанси.

- Ты поговоришь с ним. Ты скажешь ему, что если хоть один волос упадет с её головы, если он попытается использовать её в своих... экспериментах, мне будет плевать на правила Братвы. Я сожгу его лабораторию дотла вместе с ним. Ты понял?

Фанси медленно кивнул.

- Я понял, Тимур. Но он не причинит ей вреда. Она - та искра, которую он искал. Не для своей машины. Для своей души.

Кир застонал, снова потер лицо.

- Мне нужно выпить. Крепко. А потом мне нужно пойти в гаражи и немного побеседовать с Адом об опасности разговоров с детьми. Я могу сломать ему хотя бы один палец? Только один? Ради моего душевного спокойствия?

- Никаких пальцев, Кир, - сказала Яна, и на её лице наконец-то появилась маленькая, настоящая улыбка. - Но ты можешь купить мне новую книгу. По судебной патологии. Мне нужно подготовиться к следующему уроку.

Кир уставился на нее, а затем разразился громким, искренним смехом. Он подошел и растрепал её волосы, взъерошив аккуратный пучок.

- Патология? Ну конечно! Я куплю тебе всю еб**ую библиотеку, мелкая. Только пообещай мне, что попросишь меня помочь тебе закопать тело, когда потребуется. У меня репутация, которую нужно поддерживать.

Губы Ника дрогнули, изобразив редкую, слабую улыбку.

- Ей не придется никого закапывать, Кир. Яна просто проанализирует скорость разложения и напишет статью об этом.

Напряжение в комнате медленно начало рассеиваться, уступая место странному, темному товариществу. Они стояли на краю бездны, заглядывая в самые темные уголки человеческой души. Но они стояли вместе.

Яна посмотрела на трех мужчин, которые были её щитом, её тенями, её семьей. И она подумала о четвертой тени, о той, что ждала в холодных гаражах, о человеке, сломленном горем, пытающемся обмануть смерть.

Игра изменилась. Доска расширилась.

И Яна, Карма и Белый Бык, были готовы играть.

***

В школе всё казалось каким‑то нереальным. Учителя, одноклассники, даже стены - всё было словно в дымке. Она витала в облаках, не замечая насмешливых взглядов и перешептывания за спиной.

Физкультура стала настоящим испытанием. Сашка Бухловский, вечно весёлый блондин, который не давал Яне прохода, снова начал приставать. Он дёргал её за рюкзак, отпускал пошлые шуточки, и Яна больше не могла это терпеть.

В порыве злости она достала из сумки автоматический карандаш и, расковыряв его, достала грифели.

- Саш, смотри, что я нашла! Американские конфеты! - с притворной улыбкой протянула она ему.

Сашка, не подозревая подвоха, схватил «конфеты». Яна знала, что будет, если съесть грифель - тошнота, рвота, возможно, даже отравление. Но в тот момент ей было всё равно.

Через несколько минут Сашка позеленел и побежал к туалету. Ярослава Юльева, которая была тайно влюблена в Сашку и ревновала его ко всем, увидела эту сцену. Её глаза загорелись злобой.

После уроков Ярослава подговорила старшеклассников. Они схватили Яну и потащили за школу.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Яна шла за школой, окружённая толпой старшеклассников, которые держали её за руки. Каждый шаг отдавался в голове пульсирующей болью, а в горле стоял ком.

Пустырь за школой был идеальным местом для показательной порки. Грязная земля, разбросанный мусор и ни души вокруг — только любопытные школьники, пришедшие поглазеть на представление.

Ярослава Юльева, маленькая и злобная, встала на автомобильную шину. Её лицо искажала гримаса ненависти. Яна чувствовала, как та дрожит от ярости, как её маленькие кулачки сжимаются в бессильной злобе.

Толпа начала собираться. Шепотки, смешки, переглядывания. Каждый хотел увидеть, как унижают ту, кто посмела навредить Сашке.

- Смотрите все! - крикнула Ярослава, её голос дрожал от возбуждения. - Сейчас я покажу этой отравительнице, что бывает с теми, кто трогает моего Сашу!

Яна стояла неподвижно, чувствуя, как холод проникает под одежду. Старшеклассники держали её крепко, их руки были грубыми и тяжёлыми. Она чувствовала, как по щекам катятся слёзы, но не позволяла себе показать слабость.

- Ну что, отравительница? - Ярослава сделала шаг вперёд, её лицо было в нескольких сантиметрах от лица Яны. - Понравилось издеваться над Сашкой?

Толпа засмеялась. Кто‑то выкрикнул:

- Давай, Ярка, покажи ей!

Ярослава замахнулась. Первый удар пришёлся по щеке. Яна почувствовала, как по коже разливается жгучая боль. Второй удар - ещё сильнее.

- Ты думаешь, можно просто так травить людей? - Ярослава выплёвывала слова, словно яд. - Ты заплатишь за это!

Старшеклассники начали подбадривать Ярославу. Они толкали Яну, заставляя её стоять ровно, чтобы Ярославе было удобнее наносить удары.

- Грязная обманщица! - кричала Ярослава. - Кто ещё захочет дружить с тобой после такого?

Оскорбления сыпались со всех сторон. «Отравительница», «предательница», «сука» — слова врезались в сознание Яны острыми кинжалами.

- Ты испортила Сашке жизнь! - визжала Ярослава. - Теперь он в больнице из‑за тебя!

Яна чувствовала, как земля уходит из‑под ног. Она знала, что это неправда - Сашка просто испугался и перестраховался, но толпа верила каждому слову Ярославы.

- А знаешь, что самое смешное? - Ярослава наклонилась к самому её уху. - Ты никому не нужна!!!

Толпа взорвалась хохотом. Яна чувствовала, как внутри что‑то надламывается. Её гордость, её самоуверенность рушились на глазах у всех.

- Ну что, довольна? - Ярослава отступила, тяжело дыша. - Теперь все знают, кто ты на самом деле!

Старшеклассники отпустили Яну. Она пошатнулась, но устояла на ногах. Её лицо горело от пощёчин, а в душе была пустота.

- Ты ещё пожалеешь, - прошептала Ярослава, спрыгивая с шины. - Я прослежу за этим.

Толпа начала расходиться, обсуждая произошедшее. Яна стояла, окружённая пустотой и одиночеством. Её слёзы смешивались с грязью, а в голове билась только одна мысль: «Они заплатят!!!».

Она развернулась и побрела прочь, не замечая ничего вокруг. Её шаги эхом отражались от пустых стен школы, а в душе разрасталась чёрная дыра отчаяния.

Но что‑то внутри неё вдруг начало меняться. То, что она так долго подавляла, начало подниматься на поверхность. Тёмная, первобытная дикая ярость, которую она никогда раньше не испытывала.

И в этот момент Яна поняла — она больше не будет жертвой. Она найдёт способ отомстить. И Аркадий, возможно, поможет ей в этом.

Яна брела по тёмным улицам, не замечая ничего вокруг. Её мысли были заполнены эхом оскорблений и болью от пощёчин. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью, а в горле стоял ком непролитых слёз.

Она не пошла домой. Она не могла идти туда, где пахло вареной капустой и где бабушка Катя будет включать свой телевизор. Ей нужно было движение. Ей нужно было выплеснуть это давление, иначе она просто взорвется.

Она свернула к рынку у метро Коньково. Это было место, которым негласно заведовал Сократ. Здесь пахло пылью, гнилыми овощами, дешевым табаком и специями. Ряды ларьков, перекошенные лица торговцев, крики, суета. Яна шла между рядами, ее руки были глубоко засунуты в карманы, ее щеки горели. Не от мороза. От того самого, невидимого ожога, который оставили на ее лице чужие руки.

Она остановилась у прилавка с фруктами. Высокий, смуглый мужчина в грязном свитере, с тяжелым, наглым лицом, перебирал гнилые яблоки. Азербайджанец. Яна знала его. Он всегда хамил старушкам, всегда обвешивал, всегда смотрел на женщин так, будто они были куском мяса.

- Дай мне килограмм апельсинов, - сказала Яна. Ее голос был ровным, но внутри все дрожало.

Мужчина медленно поднял глаза. Он посмотрел на нее сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, липким, оценивающим. Он увидел маленькую девочку в дешевом пуховике. Увидел ее красную щеку. Увидел, что она одна.

- Апельсины для детей не продаются, - протянул он с густым, издевательским акцентом. - Иди, малявка, домой. Мама тебе кашку сварит. А тут место для взрослых.

Что-то внутри Яны щелкнуло. Тонкая, невидимая нить, которая держала ее в рамках, которую она так старательно натягивала все эти месяцы, лопнула. Школа. Сашка Бухловский. Ярослава. Шина. Пощечины. Слова: «Ты никому не нужна». И теперь этот урод, который смотрит на нее с презрением.

- Я сказала, дай мне апельсинов, - повторила она. Ее голос упал на октав. В нем больше не было детского. В нем была сталь.

Мужчина рассмеялся. Он наклонился через прилавок, его лицо оказалось в полуметре от ее лица. От него пахло чесноком и потом.

- Ты чего, сука маленькая, огрызаешься? — прошипел он. - Я тебе сказал, иди отсюда, пока я тебе эту твою морду красивую не разукрасил.

Яна не думала. Ее тело двигалось быстрее мысли. Она протянула руку, схватила с прилавка тяжелый, шершавый апельсин. И бросила.

Прямо в лицо.

Апельсин попал ему в переносицу с глухим, тошнотворным звуком. Мужчина взревел от боли и неожиданности, схватился за лицо, из его носа хлынула кровь. Яна не остановилась. Она схватила второй апельсин. Третий. Она бросала их с той самой, пугающей точностью, которой ее учил Ник, метая ножи в мишени в подвале особняка Тимура. Один за другим. В лицо. В грудь. В руки.

- Ты кто такой, чтобы мне указывать?! - кричала она, и ее голос срывался на визг. — Ты грязь! Ты просто грязь!

Торговец, шатаясь, выпрыгнул из-за прилавка, вытирая кровь рукавом, его глаза были безумными от ярости. Он замахнулся на нее своей тяжелой, мозолистой рукой.

Яна не успела увернуться. Она только увидела, как его ладонь летит к ее лицу, как она готовится к удару, как она сжимает зубы...

Но удара не последовало.

Тяжелая, сильная рука перехватила запястье торговца в воздухе. Хвать. Железная хватка. Мужчина замер, его глаза вылезли из орбит от боли. Он медленно, очень медленно повернул голову.

Рядом с Яной стоял Сократ.

Он не кричал. Он не смотрел на торговца с яростью. Он просто смотрел на него. И этого взгляда было достаточно. В его мудрых глазах не было ничего человеческого. Только бездна. Только холод. Только приговор.

- Уйди, - тихо сказал Сократ. Его голос был мягким, как бархат, но в нем звенела такая угроза, что мужчина, не разбирая слов, попятился, упал спиной на свой прилавок, сгреб свои деньги и бросился бежать, расталкивая людей, даже не оглядываясь.

Сократ медленно отпустил его запястье. Он повернулся к Яне. Она стояла, тяжело дыша, ее руки были в апельсиновой цедре и соке, ее грудь ходила ходуном. Она ждала, что он начнет ее ругать. Что он спросит, что она натворила.

Но Сократ просто достал из кармана чистый носовой платок. Он аккуратно, бережно вытер ее руки, пальчик за пальчиком.

- Пойдем, девочка, - сказал он тихо. - Дома мы это обсудим.

***

Квартира Сократа на семнадцатом этаже была погружена в тот самый, густой полумрак, который всегда предвещал бурю. Шторы были задернуты, горела только настольная лампа с зеленым абажуром. Воздух был пропитан запахом дорогого табака, крепкого чая и напряжения.

Когда дверь открылась, Яна увидела, что здесь все.

Тимур сидел в глубоком кожаном кресле у окна, его трубка потухла, но он продолжал держать ее в зубах. Его лицо было каменным. Фанси сидел на диване, перебирая четки, его глаза были полузакрыты. Сократ стоял у двери, только что проведя Яну внутрь. Кир ходил по комнате из угла в угол, его движения были резкими, рваными, как у зверя в клетке. А Ник стоял у стены, скрестив руки на груди, его темные глаза были прикованы к Яне.

Она вошла, остановилась посреди комнаты. Она не сняла пальто. Она не посмотрела ни на кого. Она смотрела в пол.

- Ну, - голос Тимура прозвучал как удар кнута. - Рассказывай. Что за цирк ты устроила на рынке? Что за апельсины? Что за кровь?

Яна молчала. Она сжала кулаки, пряча их в карманы. Она не хотела говорить. Она не хотела, чтобы они видели ее слабой. Она не хотела, чтобы они увидели ту девочку, которую повалили на грязную землю и били по лицу.

- Яна, - голос Кира был опасным, тихим. Он остановился, повернулся к ней. - Не заставляй меня повторять. Тимур задал вопрос.

- Я не хочу говорить, - глухо произнесла Яна. - Оставьте меня в покое. Просто оставьте меня.

- Мы не можем оставить тебя, - тихо сказал Ник. Он оторвался от стены и сделал шаг вперед. Свет лампы упал на его лицо. И в этот момент Яна поняла, что он увидел.

Ник смотрел на ее лицо. Но он смотрел не в глаза. Он смотрел на ее щеки. Правая щека была бледной, покрытой легким румянцем от мороза. А левая... левая щека была красной. Не просто красной. Она была слегка припухшей. На ней, сквозь румянец, проступал багровый, неестественный оттенок. След от удара. От широкой, тяжелой ладони.

Воздух в комнате изменился. Давление упало так резко, что у Яны заложило уши.

Кир перестал дышать. Тимур медленно вынул трубку изо рта. Фанси остановил свои четки.

Ник не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Тимура. Один взгляд. В этом взгляде было все. И Тимур понял.

Тимур медленно встал. Его лицо больше не было каменным. Оно стало черным. Черным, как бездна, как та ночь, когда он убивал Икшу.

- Ник, - голос Тимура был таким тихим, что его было почти не слышно. - Глаз с нее не спускай. Ни на секунду. Если она моргнет - ты должен знать, почему. Если она вздохнет - ты должен знать, кто ее обидел.

Ник кивнул. Медленно. Один раз.

Яна почувствовала, как паника подступает к горлу. Они поняли. Они увидели. И теперь они не остановятся. Они выжгут этот район дотла. Они убьют всех. Всех, кто был в том дворе. Всех, кто смотрел. Всех, кто смеялся.

- Нет! - закричала Яна. Ее голос сорвался на истерику. - Нет! Вы ничего не поняли! Это не то, что вы думаете! Оставьте меня!

Она развернулась и бросилась к двери. Сократ попытался ее удержать, но она вырвалась, открыла дверь и выбежала в коридор. Она бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног, не чувствуя холода. Она бежала на свой пятый этаж. В свою квартиру. В свою берлогу.

Она влетела в подъезд, рванула дверь своей квартиры, влетела внутрь, захлопнула дверь и упала спиной на нее, сползая на пол. Она обхватила колени руками и завыла. Тихо, глухо, как раненый зверь.

***

Ник не побежал за ней. Он не стал вызывать лифт. Он просто вышел из квартиры Сократа, спустился на лифте на первый этаж и вышел на улицу.

Он знал, куда она пойдет. И он знал, что она не останется надолго в своей квартире. Он знал ее. И знал, что когда ей больно, когда ее загнали в угол, она не прячется. Она идет к тому, кто понимает эту боль. К тому, кто живет в темноте.

Он пошел в гаражи.

Он двигался как тень, обойдя дворы, он проник в бетонный лабиринт за рынком через дыру в заборе, которую знал только он. Он не включал фонарик. Ему не нужен был свет. Его глаза прекрасно видели в темноте. Его уши слышали каждый шорох.

Он нашел их через двадцать минут.

Они сидели на старом, ржавом капоте «Москвича», который стоял в самом темном углу, где не доставал свет единственного фонаря. Яна сидела, поджав ноги, ее пальто было расстегнуто. Рядом с ней, прислонившись плечом к бетонной стене, стоял он.

Аркадий. Ад.

Ник замер в тени соседнего гаража. Его рука инстинктивно легла на рукоять ножа за поясом. Его сердце билось ровно, но в его голове кричала тревога. Он видел этого человека. Он знал, кто он. Фанси рассказал им все. Хирург. Некромант. Маньяк. Человек, который режет людей, чтобы найти искру жизни.

И этот монстр сейчас курил сигарету, и дым от нее смешивался с паром, который вырывался из губ Яны.

- Ты опять пришла, - голос Аркадия был хриплым, низким. В нем не было нежности. В нем был интерес. Холодный, клинический интерес ученого к новому образцу. - Твое сердце бьется чаще. Твои зрачки расширены. Ты в стрессе. Кто-то тебя обидел.

Яна подняла голову. В тусклом свете фонаря Ник увидел ее лицо. Левая щека была красной, опухшей. След от удара был виден даже в этой темноте.

- Меня ударили, - тихо сказала Яна. Ее голос был ровным, но в нем дрожала та самая, дикая ярость, которую Ник знал так хорошо. Потому что он сам чувствовал то же самое. - Меня ударили, потому что я не такая, как они. Потому что я не боюсь их.

Аркадий медленно затянулся. Он выдохнул дым в сторону. Его темные глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты и боли, сузились.

- Кто? - спросил он. Одно слово. Но в этом слове был приговор.

- Девочка, - ответила Яна. - И старшеклассники. Они думают, что они сильные. Они думают, что если их много, то они правы. Они повалили меня на землю и стали бить меня. И они смеялись.

Аркадий усмехнулся. Звук был сухим, неприятным.

- Люди всегда смеются, когда причиняют боль, - сказал он. - Это их способ защитить себя от осознания того, что они - животные. Они боятся твоего света, девочка. И они пытаются его задуть.

- Я хочу, чтобы они перестали, - прошептала Яна. Она сжала кулаки. - Я хочу, чтобы они поняли. Я не хочу убивать их. Но я хочу, чтобы они почувствовали то же самое. Я хочу, чтобы им было страшно.

Аркадий медленно спрыгнул с капота. Он подошел к ней. Он был огромным. Его тень накрыла ее целиком. Он наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Ник видел, как напряглись мышцы на его шее. Видел, как его рука медленно, почти ласково, поднялась и коснулась ее красной щеки. Его пальцы были холодными, в перчатках.

Яна не отстранилась. Она закрыла глаза, принимая это прикосновение.

- Страх - это хороший учитель, - тихо сказал Аркадий. - Но он требует метода. Ты не можешь просто ударить в ответ. Это сделает тебя такой же, как они. Ты должна сломать их картину мира. Ты должна показать им, что их сила - это иллюзия.

- Как? - спросила Яна, открывая глаза.

Аркадий усмехнулся. Он достал из кармана пальто что-то маленькое, металлическое. В свете фонаря блеснуло лезвие. Небольшой нож. Маленький, острый, хирургический скальпель.

- Боль - это язык, который понимают все, - прошептал он. - Но настоящая боль не там, где льется кровь. Настоящая боль - там, где рушится уверенность. Я научу тебя. Я покажу тебе, как заставить их умолять о пощаде, не прикасаясь к ним. Как заставить их сломаться от одного только твоего взгляда.