КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Он медленно, бережно обнял ее, прижал к себе так нежно, словно она была сделана из хрусталя.

- Ты мой свет, Ян, - прошептал он ей в волосы, и его голос дрогнул. - Твоя улыбка... она реально спасает меня. Каждый день. Каждую ночь. Без тебя я бы просто... исчез.

Яна затихла в его объятиях. Потом медленно подняла голову, посмотрела на него своими темными, мудрыми глазами.

- Звучит как начало нашей песни, - тихо сказала она. - «Ты мой свет, ты мой свет, твоя улыбка спасает...»

Ник медленно улыбнулся. Он провел пальцем по ее щеке, стирая остатки смеха.

- Тогда напиши ее, малышка, - сказал он мягко. - Ты же у нас талант. Пишешь стихи, рассказы... Напиши нашу песню. Ту, которую мы будем слушать, когда все закончится. Когда мы победим.

- А мы победим? - тихо спросила Яна.

- Обязательно, - твердо сказал Ник. - Потому что у нас есть свет. А свет всегда побеждает тьму.

Яна медленно кивнула. Она прижалась к нему еще крепче, и в этот момент они были просто двумя людьми - не защитником и не той, кого защищают. Просто двумя душами, которые нашли друг друга в этом безумном мире.

- Я напишу, - пообещала она. - Я напишу нашу песню. И она будет самой красивой.

- Я верю тебе, - прошептал Ник. - Всегда.

***

Рынок Дезертирка в начале тысяча девятьсот девяносто седьмого года был не просто местом торговли. Это был живой, дышащий, пульсирующий организм, который просыпался вместе с солнцем и не засыпал до глубокой ночи. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, пропитанным запахами, которые наслаивались друг на друга, создавая сложный, пьянящий аромат. Пахло жареным мясом и курдючным жиром, свежим лавашом, который только что вынули из тонэ, сушеными травами, корицей, кардамоном и пыльной, прогретой солнцем брусчаткой. Голоса торговцев сливались в непрерывный, гортанный гул, в котором угадывались грузинские, армянские, азербайджанские и русские интонации. Это был Вавилон, сошедший с библейских страниц и обосновавшийся в самом сердце старого Тбилиси.

Яна шла рядом с Фанси, стараясь не отставать от его широкого, размеренного шага. Дедушка двигался сквозь толпу с той особой, естественной грацией, которая свойственна людям, привыкшим к власти и уважению. Ему не нужно было расталкивать людей локтями или повышать голос. Толпа сама расступалась перед ним, чувствуя ауру, которую он излучал. Люди постарше, узнавая его, почтительно кивали, прикладывая руку к груди. Молодые просто отводили глаза, инстинктивно уступая дорогу. Яна чувствовала себя в полной безопасности, находясь в его тени, но ее взгляд был начеку. Она сканировала лица, движения рук, оценивала расстояния. Это стало ее второй натурой после падения в горах и после того, как она впервые взяла в руки нож.

Они шли не к обычным прилавкам. Фанси вел ее вглубь рынка, туда, где узкие проходы между рядами становились еще теснее, где над головой нависали брезентовые навесы, отбрасывая причудливые, дрожащие тени. Здесь пахло не только специями, но и старым железом, кожей, медью и чем-то неуловимо древним. Им нужно было встретиться с человеком, которого в определенных кругах называли просто Баро. Главным цыганским бароном всей Грузии. Старым другом Фанси, человеком, чье слово весило больше, чем указы местных властей, и чья сеть информаторов простиралась от Батуми до Тбилиси и дальше, за пределы Кавказа.

Яна любила такие места. Любила наблюдать за людьми, за их маленькими хитростями, за тем, как они торгуются за копейки, за тем, как их глаза загораются при виде красивой безделуки. Она шла, слегка отстав от Фанси, разглядывая прилавок с медными кувшинами, покрытыми зеленой патиной времени, как вдруг внутри нее что-то оборвалось.

Это было не физическое ощущение. Это был удар по нервной системе. Холодный, липкий, тошнотворный взгляд. Он скользнул по ее спине, по затылку, по рукам, и у Яны мгновенно перехватило дыхание. Она знала этот взгляд. Она чувствовала его кожей, как чувствуют приближение грозы или запах газа. Этот взгляд раздевал. Не в том смысле, в котором смотрят мужчины на красивых женщин. Он раздевал душу. Он искал слабые места, он оценивал, он присваивал. Он был грязным.

Яна замерла. Ее сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, отдавая тупой болью в висках. Она медленно, очень медленно обернулась.

Толпа была плотной, пестрой, шумной. Мимо прошла женщина с огромной корзиной хурмы на голове, мимо прокатился мальчишка, кричащий что-то на грузинском. И там, в проходе между прилавком с коврами и лавкой старьевщика, стоял он.

Андрей Петрович.

Ее биологический отец.

Он выглядел так же, как в ее кошмарах, когда они снились ей, бесцеремонно срывая щиты, за которыми она пыталась от него спрятаться вот уже почти шесть лет. Те же тяжелые, мешковатые плечи. То же лицо, которое казалось одновременно знакомым и чужим, покрытое легкой, нездоровой бледностью. Его глаза, маленькие и бегающие, были устремлены прямо на нее. В них читалось то самое, липкое, животное любопытство, которое она помнила с шести лет. Он смотрел на нее так, словно она была вещью. Вещью, которую он когда-то потерял, но теперь нашел снова.

Яна почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Внутри поднялась та самая тошнота — экзистенциальная, та, что она чувствовала в той детской комнате с розовыми обоями. Та, которую она не чувствовала даже в цыганском притоне перед Демной. Потому что Демна был чужим. А этот человек был ее кровью. Ее корнем. Ее первоначальной травмой.

Ее рука, сама собой, без участия сознания, дернула Фанси за рукав его тяжелого шерстяного пальто.

Фанси мгновенно остановился. Он не спросил «что случилось». Он просто замер, и его рука, лежавшая на трости, напряглась. Его старые, мудрые глаза мгновенно сканировали пространство, выискивая угрозу. Он понял, что с ней что-то не так. Он почувствовал, как изменилось ее дыхание.

Яна медленно моргнула, заставляя себя сделать вдох. Она отвернулась, прижалась к прилавку с коврами, прячась за спиной Фанси, и закрыла глаза на секунду. Считая до трех. Раз. Два. Три.

Когда она снова открыла глаза и выглянула из-за плеча деда, в проходе между прилавками уже никого не было. Только женщина с хурмой и мальчишка, который уже догнал свой обруч. Андрей Петрович растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Как призрак. Как тень.

Яна медленно выдохнула. Ее руки дрожали, но она спрятала их в карманы пальто. Она знала, что это был он. Глаза могли обмануть, мозг мог сыграть злую шутку, нарисовать галлюцинацию из-за усталости или стресса. Но интуиция - та самая старая, древняя интуиция, которая жила в ее крови и которая спасла ей жизнь в подвале с Икшей - никогда не врет. Интуиция говорила ей: он здесь. Он в Тбилиси. Он ищет ее. Или, что еще хуже, он просто наблюдает.

Она могла сказать Фанси. Одно слово. Одно движение его трости, и его люди нашли бы Андрея Петровича через час. И от него не осталось бы даже мокрого места. Фанси не стал бы задавать вопросов. Он просто уничтожил бы угрозу.

Но Яна не сказала.

Она понимала, почему. Во-первых, это могло привлечь ненужное внимание. Если Аид следит за ними, если в их доме есть крыса, то любое резкое движение, любое убийство, которое не вписывается в их текущую стратегию, может сыграть на руку врагу. Во-вторых, она не хотела, чтобы Фанси знал о той грязи, которая была в ее прошлом. Она не хотела, чтобы в его глазах, полных отцовской любви и гордости, появилось жалость или брезгливость к ее биологическому отцу. Она хотела сохранить его чистым. И, в-третьих, она знала, что если Фанси узнает, что тот человек, который тронул ее в детстве, сейчас ходит по Тбилиси, он выйдет из себя. А ей нужен был Фанси спокойным, мудрым, стратегом.

Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий корицей и пылью, и кивнула Фанси.

- Все хорошо, дедушка, - тихо сказала она, ее голос был ровным, хотя внутри все еще дрожало. - Просто поскользнулась. Идем.

Фанси посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Он не поверил. Он был слишком умен, чтобы поверить в случайное скольжение. Но он увидел в ее глазах твердую просьбу: не спрашивай. Не сейчас. И он, мудрый старик, кивнул в ответ.

- Идем, моя девочка, - произнес он, и его голос был мягким, как бархат. - Баро ждет нас.

Они свернули в узкий, почти темный переулок, который упирался в высокую, обшарпанную стену. Фанси постучал тростью в определенную точку на стене - три коротких удара, пауза, еще два. Стена, как оказалось, была не стеной, а массивной, обитой железом дверью. Она бесшумно отворилась внутрь, и они шагнули в другой мир.

Внутри, за высокой стеной, скрывался просторный внутренний двор, утопающий в зелени. Посреди двора рос огромный, раскидистый орех, под которым стоял низкий столик, накрытый тяжелой, расшитой золотом скатертью. Вокруг столика лежали пушистые ковры и горы подушек. Воздух здесь был другим. Он пах крепким чаем, горячим сахаром, благовониями и чем-то сладковатым, дурманящим, как аромат ночных цветов.

За столиком сидел мужчина. Ему было трудно определить возраст. Его лицо было темным, покрытым глубокими морщинами, но глаза горели молодым, задорным огнем. На нем была шелковая рубашка цвета бургундского вина, а на пальцах блестело множество тяжелых перстней. Это был Баро. Хозяин этого двора, повелитель цыган Грузии.

- Фанси! - воскликнул Баро, вставая и раскидывая руки. Его голос был громким, бархатным, с сильным акцентом. - Мой старый друг! Моя душа! Дживэ моя!

Фанси улыбнулся, и в этой улыбке растаяла вся его обычная суровость. Он обнял старика, и они трижды поцеловались в щеки.

- Баро, - произнес Фанси, садясь на подушки. - Рад видеть тебя здоровым. Это Яна. Моя внучка. Моя душа.

Баро посмотрел на Яну. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, но в нем не было той грязи, которую она увидела у Андрея Петровича. В нем была глубокая, древняя мудрость.

- Садись, джувля, - сказал он, указывая на подушки напротив. - Пей чай. Ешь. В этом доме ты своя.

Яна села, поджав ноги. Служанка, молодая девушка с длинной косой и испуганными глазами, тут же налила ей чай в маленькую стеклянную армуду. Чай был крепким, темным, с привкусом чабреца и меда. Яна сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая остатки холода от встречи с отцом.

Фанси и Баро заговорили. Они говорили на смеси грузинского, русского и цыганского. Яна понимала не все слова, но она улавливала суть. Они говорили о потоках, о людях, о границах, о том, кто кому должен, и кто кого предал. Баро был информатором. Он знал всё. Он знал, где спят воры, где прячутся беглецы, где хранятся краденые миллионы. Фанси пришел за информацией о людях Икши, о тех, кто мог быть связан с Аидом.

Яна слушала вполуха, глядя на узоры на ковре. И вдруг она почувствовала на себе взгляд.

Она подняла голову. На краю двора, у входа в низкую глиняную хижину, стояла женщина. Трудно было сказать, сколько ей лет. Ее лицо было покрыто морщинами, но кожа была гладкой, как пергамент. Ее глаза были абсолютно черными, без единого блика, и они смотрели на Яну не как на человека. Они смотрели на нее как на явление. Как на знамение.

Женщина не двигалась. Она просто стояла и смотрела. Яна почувствовала, как внутри нее снова натягивается струна. Но это был не страх. Это было странное, тягучее ожидание.

Вдруг женщина открыла рот и закричала.

Ее голос был хриплым, пронзительным, он разорвал тихую беседу Фанси и Баро, как нож режет шелк. Она кричала на цыганском, быстро, отрывисто, и в ее голосе звучало не безумие, а абсолютная, кристальная уверенность.

Баро замер. Фанси медленно обернулся, его рука легла на трость. Служанка уронила поднос, и чай разлился по ковру, но никто не обратил на это внимания.

Женщина сделала шаг вперед, указывая дрожащим пальцем на Яну. Она крикнула еще раз, и на этот раз Яна поняла одно слово, которое повторялось снова и снова, как заклинание:

- Парно Гурувни! Парно Таурус! Белый бык!

Во дворе повисла тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака.

Баро медленно встал. Его лицо изменилось. Исчезла приветливость, исчезла хитрость. Осталось только благоговение. Он посмотрел на женщину, потом на Яну, и его глаза расширились.

- Ты уверена, деж? - спросил он тихо, и его голос дрогнул. - Ты видишь это? Ты уверена, что это она?

Женщина закивала, ее черные глаза сияли счастьем, она подошла ближе и упала на колени перед Яной, касаясь лбом ковра.

- Она! - крикнула она. - Белый бык! Тот, кто помнит! Тот, кто знает!

И тогда двор взорвался.

Из хижин, из-за углов, из подвалов выбежали люди. Мужчины, женщины, дети. Они бежали не с оружием, не с угрозами. Они несли вещи. Кто-то нес поднос с горячим хлебом и солью. Кто-то нес кувшин с вином. Кто-то нес охапку сухих, пахнущих солнцем трав. Они окружали Яну, но не подходили близко, стоя в почетном кругу, их глаза горели восторгом и слезами.

Где-то за стеной зазвучала музыка. Это был не обычный цыганский мотив. Это играл цимбал, и звук его был глубоким, вибрирующим, он проникал в самые дальние уголки души, заставляя сердце биться в такт с древним, забытым ритмом. К цимбалу присоединилась скрипка, ее плач был одновременно радостным и трагичным, как сама жизнь.

Баро подошел к Яне. Он двигался медленно, с той торжественностью, с которой короли подходят к алтарю. Он опустился на колени прямо перед ней, на ковер, и это зрелище заставило Фанси тихо ахнуть. Баро, повелитель цыган, встал на колени перед одиннадцатилетней девочкой.

- Джувля, - сказал Баро, и его голос был тихим, но его слышали все. - Прости нас за наш шум. Прости за нашу дерзость. Но пророчество, которое было дано нашим дедам, и дедам их дедов, сбылось.

Яна сидела неподвижно. Она не знала, что сказать. Она смотрела на старика, на его склоненную голову, и чувствовала, как внутри нее разливается странное, теплое чувство. Чувство принадлежности. Чувство, что она не одна. Что она часть чего-то огромного, древнего и прекрасного.

- Много веков назад, - продолжал Баро, не поднимая головы, - наши пророки увидели знак. Они увидели, что в мире, который будет тонуть в крови и лжи, придет тот, кто помнит. Тот, кто несет в себе душу быка. Быка, который не бодает без причины, но который может снести любую стену, если его загнать в угол. Белого быка, чья сила не в ярости, а в памяти. В памяти о чести. В памяти о крови.

Он поднял голову и посмотрел на Яну. В его глазах стояли слезы.

- Мы искали тебя, джувля. Мы искали тебя во всех уголках света. Мы смотрели на каждую девочку, на каждую женщину, пытаясь найти тот взгляд. Тот взгляд, который видит сквозь время. И мы нашли тебя здесь, в Тбилиси. В доме Тимура. В тени Фанси.

Баро обернулся и кивнул кому-то в толпе. Двое мужчин вынесли вперед небольшой, тяжелый сундучок. Он был сделан из темного, потрескавшегося от времени дерева, окованного потускневшим серебром. На нем лежали следы копоти и пыли. Это была вещь, которая пережила войны, пожары и века.

Мужчины открыли сундучок. Внутри, на бархатной подушке, лежала цепочка. Тонкая, изящная, из белого золота, которое не тускнеет со временем. А на цепочке висел кулон. Небольшой, но тяжелый на вид, в форме головы быка. Бык был изображен с опущенной головой, готовый к броску, но его глаза были спокойными. Мудрыми.

Баро встал. Он взял цепочку дрожащими руками и подошел к Яне.

- Прими это, хурдо, - сказал он. - Это не подарок. Это признание. Это честь для нас, что мы можем служить тебе. Носи это. И знай, что отныне каждый ром, каждый цыган, от Бухареста до Мадрида, от Москвы до Тбилиси, будет знать этот знак. Если ты позовешь, если ты покажешь этот знак, мы придем. Мы поможем и укроем. Мы убьем, если потребуется. Ты больше не одна. У тебя есть семья. Большая, чем та, в которой ты родилась.

Яна медленно встала. Ее ноги были ватными, но она заставила себя стоять прямо. Она вспомнила слова Тимура. О чести. О том, как принимать дары. О том, что слабость в такие моменты недопустима.

Она наклонила голову, позволяя Баро накинуть цепочку на ее шею. Металл был холодным, но он мгновенно нагрелся от ее кожи, становясь продолжением ее тела. Кулон тяжело лег на грудь, прямо над сердцем.

Яна подняла руку и коснулась быка. Она почувствовала его холодный, гладкий металл, и в этот момент она поняла. Она поняла, почему Фанси увидел белого быка на Новый год. Почему Сократ говорил о ее силе. Почему она выжила. Почему она помнит то, чего не должна помнить.

- Благодарю вас, батоно Баро, - сказала Яна, и ее голос прозвучал твердо, без дрожи. - Я принимаю это и буду хранить это. Я буду оберегать честь, которую вы мне доверили. И если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, я приду.

Баро улыбнулся, и его лицо расцвело. Он снова упал на колени и поцеловал край ее пальто. За ним последовали остальные. Люди падали на колени, касались ее рук, ее одежды, плакали и смеялись одновременно. Музыка цимбала достигла своего пика, заполняя двор, заполняя ее душу, стирая границы между прошлым и будущим.

Когда они уходили, Фанси молчал. Он шел рядом с ней, его трость стучала по брусчатке, но его рука лежала на ее плече, сжимая его с нежной, почти болезненной гордостью.

- Ты знаешь, что ты только что сделала, внучка? - тихо спросил он, когда они вышли из ворот и снова оказались в шумном, пахнущем специями лабиринте Дезертирки.

- Я приняла их помощь, дедушка, - ответила Яна, касаясь кулона под пальто.

- Ты сделала больше, - сказал Фанси, и в его глазах блестели слезы. - Ты дала им смысл. Ты стала для них знамением. Теперь у тебя есть глаза и уши по всему миру. Аид может прятаться в тени. Икша может прятаться в горах. Но цыгане видят всё. Цыгане знают всё. И теперь они знают тебя.

Яна кивнула. Она шла по улице, чувствуя тяжесть белого быка на груди. Этот вес был приятным. Он был как щит. Как броня.

Но где-то в глубине души, под слоем этого нового, огромного счастья и силы, все еще теплился холодный уголек страха. Андрей Петрович. Он видел ее. Он знает, что она здесь. И теперь, когда у нее была эта сила, когда она была Белым Быком, он не отступит. Он будет наблюдать. Он будет ждать.

Яна сжала кулаки. Пусть ждет. Пусть наблюдает. У нее теперь есть Фанси. У нее есть Тимур. У нее есть Кир и Ник. И у нее есть весь цыганский мир.

Она посмотрела на небо над Тбилиси. Оно было чистым, голубым, бескрайним. И впервые за долгое время она почувствовала, что она не просто выживает. Она живет. Она растет. Она становится той, кем ей суждено быть.

И если Аид думает, что может забрать ее, он ошибается. Белый бык не идет на заклание.

Белый бык идет в бой.

Глава 40

Глава 40. Вычистить ванну до блеска!

Читать под трек «КАРМА» Егор Крид, ARTIK&ASTI

Утренняя земля в саду особняка Тимура была холодной и влажной, пахнущей прелой листвой, горной росой и чем-то первозданным, что не поддается словесному описанию. Яна стояла на коленях на мягкой, податливой почве, ее пальцы, уже покрытые тонким слоем темного грунта, уверенно разминали комья, подготавливая место для посадки. Она выбрала этот угол сада не случайно. Здесь, за высокой каменной стеной, увитой диким плющом, было тихо. Сюда не долетал гул тбилисских улиц, сюда не проникал тяжелый, пропитанный табачным дымом воздух гостиной, где сейчас, она знала это каждой клеточкой своего тела, собрались они. Мужчины. Ее тени. Ее щит. Ее семья.

Она опустила в выкопанную ямку корень саженца горной лаванды — растения, которое, как ей сказал садовник, выживает там, где другие погибают, цепляется за камни и не сдается ветрам. Яна придавила землю ладонями, чувствуя, как холодный сок стебля обжигает кожу, и этот легкий, почти незаметный укол вернул ее в реальность. Вчерашняя ночь, подвал, мертвый Икша с простреленным лбом, крик Икши перед смертью, а потом — сон. Тот самый сон, из которого она вынырнула с криком, разрывая тишину дома, тот сон, где ей снова было шесть, где пахло розовыми обоями и чужой, липкой бедой. Она рассказывала им. Она впервые за пять лет, которые на самом деле были всего лишь одиннадцатью, но ощущались как вечность, произнесла это вслух. И они не отвели глаз. Они не сказали, что она выдумала. Не обозвали хамкой, как это сделали родные. Они просто были рядом, и их молчание было громче любых клятв.

Яна вытерла лоб тыльной стороной грязной руки, оставляя на коже темный след, и глубоко вдохнула. Воздух здесь был чистым. Здесь не было запаха пороха и меди. Здесь можно было просто быть. Маленькой девочкой, которая сажает цветы. Но она знала, что иллюзия эта хрупка. Она чувствовала их взгляды. Даже не поворачивая головы, она знала, что прямо сейчас, за толстыми стеклами панорамных окон гостиной, стоят они и смотрят на нее.

Внутри дома, в гостиной, действительно было тихо, но это была та особенная тишина, которая возникает только среди людей, связанных кровью или общей, непростимой тайной. Воздух здесь был густым от дыма дорогих сигар и крепкого кофе. Тимур сидел в глубоком кожаном кресле у окна, его трубка давно погасла, но он продолжал держать ее в зубах, словно это был якорь, не дающий ему уплыть в собственные мысли. Кир стоял, опираясь рукой о каминную полку, его взгляд был прикован к окну, к маленькой фигурке в саду. Ник сидел на подлокотнике кресла Тимура, его спина была идеально прямой, но пальцы, барабанящие по коже, выдавали внутреннее напряжение. Сократ расхаживал по комнате, его шаги были мягкими, но ритмичными, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Фанси сидел за столом, перебирая четки, его глаза были полузакрыты, но Яна знала, что старик видит больше, чем все они вместе взятые. А Раф только что вошел в комнату, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, и его лицо было каменным.

Раф подошел к столу, положил перед Тимуром тонкую папку.

- Икшу нашли, - сказал Раф, его голос был ровным, лишенным эмоций, но в этой ровности слышалась сталь. - Утром. У нас в подвале. Одна пуля, калибр девять миллиметров, в лоб. Смерть мгновенная. Охрана на лестнице ничего не слышала. Глушитель. Профессиональная работа.

Кир медленно выдохнул, и этот выдох был похож на шипение змеи.

- Значит, крыса все-таки есть, - произнес он тихо, не отрывая взгляда от окна. - И эта крыса ходит по нашему дому. Пьет наш кофе. Дышит нашим воздухом.

Тимур медленно вынул трубку изо рта.

- Охрана доложила еще кое-что, Раф? - спросил он, его серые глаза сузились.

Раф кивнул.

- Да, босс. Двое на посту у подвала сказали, что около трех часов ночи туда спускалась девочка. Яна. Она была одна. Они не стали ее останавливать. Она провела там минут двадцать. Вышла с пустыми руками. А в четыре утра, по их же словам, в подвале раздался глухой хлопок. Но они думали, это крысы. Или трубы.

В комнате повисла тишина. Кир резко развернулся от окна, его лицо исказилось от едва сдерживаемой ярости.

- Вы хотите сказать, что одиннадцатилетняя девочка, которая вчера еле держалась на ногах после истерики, спустилась в подвал, а потом подошла и выстрелила в голову Икше? - Его голос сорвался на хрип.

Ник, не двигаясь, просто посмотрел на Кира. Один взгляд. Один тяжелый, давящий взгляд, в котором не было осуждения, только холодная, отрезвляющая логика.

- Она не стреляла, Кир, - произнес Ник, его голос был тихим, но он заполнил собой все пространство комнаты. - У нее нет доступа к оружию. На ее руках нет порохового нагара. И, что важнее, угол входа пули. Сверху вниз. Икша сидел. Стрелок стоял. Яна не могла так выстрелить. Она даже пистолет в руках держит неправильно.

Сократ остановился у окна, встав рядом с Киром, и посмотрел на сад.

- Ник прав, - сказал он, его голос был мягким, философским. - Но дело не в пуле. Дело в том, что она туда пошла. Она посмотрела ему в глаза. Она забрала у него последнее, что у него было - его уверенность. Она сломала его психологически. А стрелок просто нажал на курок, чтобы закрыть сделку. Икша должен был назвать имя. Тот, кто стрелял, знал это. И он знал, что Яна может это имя услышать.

Фанси медленно открыл глаза. Его старые, выцветшие глаза смотрели в одну точку на ковре.

- Девочка пошла к нему, потому что она чувствовала, что он должен уйти, - произнес старик, его голос был хриплым, как звук старой скрипки. - Она не боялась его. Она боялась за нас. Она взяла на себя его тьму, чтобы мы могли жить на свету. Это не поступок ребенка. Это поступок Кармы.

Тимур тяжело поднялся из кресла. Он подошел к окну, встал рядом с Киром и Сократом. Они смотрели на Яну. Она уже перешла к следующему кусту, ее движения были размеренными, спокойными. Земля на ее коленях, грязь на ее щеках. Она выглядела такой хрупкой, такой маленькой на фоне огромного, цветущего сада. И в то же время в ней было столько силы, что у Тимура перехватывало дыхание.

- Она не сломалась, - тихо произнес Тимур, и в его голосе звучало не восхищение, а глубокая, щемящая боль. - После всего, что она рассказала нам сегодня ночью... После того, что сделал ее биологический отец... Она не сломалась. Она пошла и посадила лаванду.