Талант

Илона Биллер

Талант

Жуткий крик разбудил меня — было около половины пятого утра. Я не сразу поняла, в чём дело: неистовый, немного детский и картавый голос слышался в коридоре отделения.

— Где моя бутылка? Вы выбросили мою бутылку. Я больше не буду, — я больше, я буду хорошо себя вести.

В ответ — молчание. Персонал игнорировал эту женщину — она лежала «на вязках» уже несколько часов и не давала всем спать. Спросонья я уже готова была отдать ей всё, что угодно, даже свою бутылку с водой. Мне было жаль это душевнобольное создание. Я молила, чтобы наступила тишина, но это было невозможно. Яркий свет палаты №4 бил в глаза. Я лежала на животе, скрестив руки на груди и накрывшись с ног до головы одеялом, но ничего не помогало уснуть снова. Жалость и ненависть в одном флаконе.

Крики и стоны были здесь в порядке вещей — из палаты №6 доносился настоящий дурдом, в котором пребывала я. Моё имя вы узнаете в конце романа. Я видела вокруг себя только расплывающиеся пятна.

— Господи, как же я оказалась здесь, разбуженная посреди ночи? — щурясь от яркого света ночника без плафона, я видела вокруг себя только расплывающиеся пятна, так как очки мне выдали только на пятый день (зрение у меня — 8 на обоих глазах). Я находилась в надзорной палате №5.

Как выяснилось на утро, пациентов этого изолятора частенько, если не сказать постоянно, доводил персонал до истерики по любому незначительному поводу: потеря бутылки с водой, несвоевременный приход в столовую или уход, медленное подмывание перед сном, мытьё головы в раковине, плохо заправленная кровать — за любую провинность сразу же привязывали к кровати на полдня или на всю ночь или вовсе оставляли без еды.

Санитары и медсестры любили свою работу. Врачи — другое дело: всегда вежливые, они шутили, подбадривали, искренне интересовались состоянием пациентов, узнавали, какую книгу читаешь, как спишь и что болит. Не зря на сайте эта больница получила пять звёзд по отзывам. Многие называли это место «санаторием».

Соседи по палате шептались: кричавшая ночью женщина попала в автомобильную аварию и теперь живёт в психиатрическом интернате постоянного пребывания, выезжая в «санаторий» каждый полгода на лечение.

Другая дама из палаты №6 умела говорить только слово «мяу» — у неё были коротко стриженые волосы, зубы практически отсутствовали во рту, как и нижнее бельё и халат, когда она выходила в столовую на обед или завтрак. Она смеялась безобразно и противно, время от времени расчёсывая красные бёдра и ягодицы.

Госпожа Лу каждые 5–10 минут подходила к посту медперсонала с неизменным вопросом:

— Можно я ляЖу? Откройте палату.

В ответ она слышала одно и то же:

— Идите в свою палату!

— Ложись прямо здесь, — как собаке, указывая на место на полу.

Она причмокивала губами и молча уходила в палату или стояла возле закрытой палаты с живописным названием «Сиреневый туман» (в ней стены и шторы были нежно-сиреневого цвета). На первый, десятый или сотый раз — это интересно, на сто первый раз — безразлично.

Бабушка «с чёрной чёлкой» и седой головой, на вид лет шестидесяти, уверяла меня, что медсестры ей подрисовали на лице морщины, пока она спала в первый день пребывания. Когда она поедет домой, то замаскирует их с помощью тонального средства, пудры и румян — она снова станет красавицей. На голове у неё был «модный» меховой краб для волос бежевого цвета.

Женщина лет тридцати пяти — сорока с большими коричневыми кругами под глазами раздражающе шаркала тапочками по полу — как ей удавалось, никто не мог понять, ведь она не была беспомощной старушкой. Она работала нянечкой в детском саду. Скоро за ней приедет мама. Дальше она будет под именем «нянечка».

Поселковая больница, по-видимому, носит имя важного и выдающегося врача, который трудился здесь в прошлом. Она представляет собой длинный, плохо освещённый коридор протяжённостью в половину этажа — розовое здание (не жёлтое!). Двери без ручек, окна с решётками, 6 палат и два изолятора, столовая-холл с плоским настенным телевизором и холодильником с едой пациентов и аварийными выходами на улицу.

Я сразу оценила, как чувственно и поэтично названы палаты и как мило развешены картины: гуашь, акварель и 3D-фотокартины.

Изолятор №1 (без окна, одна кровать) — «Одинокий странник»

Изолятор №2 (без окна, четыре кровати) — «Летучий голландец» (стены ярко-голубого цвета)

Палата №6 (как у Чехова!) — «Голубая лагуна» (нежно-голубые стены, девять кроватей)

Палата №5 (надзорная, двери закрыты весь день) — «Сиреневый туман»

Палата №4 — «Знойная сахара»

Палата №3 (жёлтые стены) — «Медовый спас»

Палата №2 (молочные стены) — «Шёлковый путь»

Палата №1 (VIP-палата) — «Тихая гавань» (белоснежные стены, телевизор, холодильник, четыре кровати). Раньше палата была платной (3000 рублей в сутки). В ней живёт «элита», «местная больничная мафия».

Мне вспомнился смешной анекдот из детства о комиссии в психиатрической больнице:

— Видите во второй палате красные стены?

— Видим.

— А в первой палате какого цвета?

— Зелёного.

— А то, что они ждут, пока «созреют».

Да, смешно. Здесь такого цвета стен нет — это горьковское «На дне», хотя некоторые явные отличия всё-таки есть.

Сегодня двадцать шестой день моего пребывания в этом «уютном», «пятизвёздочном» месте. Все вопросы «как», «почему» и «зачем» — это чуть позже.

А пока ещё один запоминающийся эпизод с третьего дня пребывания в больнице. Молодая симпатичная женщина с красивой фигурой и лёгкой сединой, я и «чёрная чёлка» сидели в коридоре после ужина и присели напротив второго изолятора. Сидели и беседовали о том, как сюда попали. Она говорит:

— Сижу на кухне, пью коктейль и слушаю музыку в наушниках, муж и сын 9 лет спят. Вдруг на вытяжке, в печке, в холодильнике и в шкафах «увидела» камеры наблюдения и стала от них «избавляться». То есть «словила белочку». Любимый муж вызвал «скорую помощь» и сдал её в больницу, чтобы привели в чувство и прокапали. Вместо этого её обкололи уколами, ставили капельницы и поместили в надзорную палату без права посещения, прогулок и курения на улице.

Итак, сидим мы и «курим бамбук», слушаем «можно я ляжу», слышим голую тётку «мяу», которая носится по коридору, а за ней санитары. Посасываем запрещённые леденцы «Барбарис», и тут я говорю:

— Я как будто в дурдоме! — и начинаю смеяться.

Как вдруг всех «пробило на ха-ха» — мы втроём начинаем смеяться и хохотать от души от увиденного пейзажа, очень искренне, как дети. Минут 5–7 мы не могли остановиться. Нервный, местами истерический смех от усталости, удивления и абсурдности происходящего вокруг. После этого так легко стало на душе — свалился камень с плеч.

Через неделю эта женщина отошла от похмельного синдрома и навязчивой идеи тотальной слежки и выписалась домой. Муж встречал её со слезами на глазах. Мы обменялись номерами телефонов, так как сумели «сдружиться», если можно так сказать, за эти две недели. Никто никому не позвонил, естественно.

«Остановись, мгновенье — ты прекрасно» — лозунг романтизма, как говорят романтики. И, конечно, с точки зрения абсурдности ситуации, это не «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, не «Устрицы под дождём» Робски — это что-то другое, своё родное.

Но вернёмся к персоналиям, персонажам, «сливкам» местного общества, «фруктам», а не «овощам».

Госпожа Сале, двадцать шесть лет, армянка, с детства в интернате. Она сейчас на очередном «лечении» здесь на шестьдесят дней или чуть больше. Живёт в надзорной палате всё время, не передвигаясь по мере приближения срока в другие палаты из-за своего скверного и скандального характера. Её истории про брата, Афганистан, маму и папу, «золотые горы» каждый раз обрастают новыми подробностями — её показания меняются в зависимости от настроения.

Четыре часа дня — это «святое», почти «сакральное» время. Многие пациенты живут «от полдника до полдника.

Его ждут как рождественское и новогоднее чудо. Тётеньки и бабушки радуются как дети. Все собираются в столовой. Две медсестры громко называют фамилии и достают пакеты из холодильника и ящика — это передачки от родственников для пациентов: от торта до копчёной курицы, айрана или колы и квашеной капусты.

Для поглощения даров отводится пятнадцать-двадцать минут максимум. При этом надо успеть распихать по карманам что-то на вечер или утро, так как последний приём пищи — в половине шестого вечера, а завтрак только в половине девятого утра, то есть через четырнадцать с половиной часов.

Ты с жадностью поглощаешь и запихиваешь в рот конфеты, печенья, зефир, йогурт или делаешь бутерброд с колбасой или сыром. Потом под конец — фрукты, чаще всего яблоки или мандарины, под пристальным надзором медперсонала и тех, у кого гостинцев нет.

Обычно они ходят между столами и клянчат: «Дай конфетку, дай банан, дай печеньку или колбасу с паштетом, а лучше вообще раздай всё и всем сразу». И всё равно им будет мало.

Особо «одарённые» умудрялись проносить в палату палку колбасы «Сервелат» за пазухой, пачки печенья «Юбилейное», тонны яблок и мандаринов, глазированные сырки и пакеты с соком, чаще всего яблочным.

Пациенты или родственники заказывают доставку продуктов из ближайшего магазина «Пятёрочка» на имя, фамилию и номер отделения. Курьер доставляет её на первый этаж, где санитары забирают её в отделение, сортируют на то, что нужно хранить в холодильнике, и на «сухое». Напитки хранятся отдельно.

В выходные запрещённые продукты — копчёную курицу, крабовые палочки или солёные огурцы — съедают сразу на месте. Здесь персонал идёт навстречу и не изымает или выбрасывает ценные продукты. Доставки еды в будни гораздо жёстче проверяются и сортируются.

Обычно мы с девчонками по палате скидывались передачками и делили их на четверых: кушали вначале печенье, закусывали мясной и/или сырной нарезкой, далее «закидываешь в топку» кукурузные палочки со вкусом клубники (я даже не знала до этого месяца, что такие есть вообще), запиваешь это колой и йогуртом.

И уже в палате угощаешься сухариками с чесноком или арахисом с беконом или солью. «Вишенка на торте» — кислые конфеты-подушечки или ленточки «Чупа-Чупса». Идеальное сочетание. Причём никогда ни у кого нет расстройства желудка.

При этом ты знаешь, что успела пронести два зелёных яблока «Гренни Смит» или «Голден», пачку гречневых хлебцов, полпачки конфет-батончиков «Рот Фронт» и сосательные леденцы типа «Барбарис».

Сама я всегда раздавала каждый вечер конфетки тем, у кого не было никогда передачек: бабушке без пальцев, с которой мы играли в шашки, девочке-мальчику Юлиану из интерната и другим — всех не помню, но мне было приятно делать их немного счастливее благодаря карамелькам. Сейчас я вспоминаю их улыбки с теплотой, как будто для них я была Дедом Морозом или доброй конфетной феей. Шутка.

Последнее поедание даров происходит в спешке, когда все убирают мусор со столов за собой, задвигают стулья за собой со скрежетом, протирают сами столы, наводят порядок и марафет, чтобы как можно скорее услышать желанную команду и фразу:

— Девочки, на ТЕЛЕФОНЫ!!!

Это «золотое» время, когда ты ждёшь весь день, и тебе, наконец, выдают твой телефон и наушники и/или зарядку, и ты ЦЕЛЫХ пятнадцать-двадцать или даже ТРИДЦАТЬ минут звонишь, пишешь, листаешь и серфишь на просторах интернета, как хакер, как сетевой маньяк залипаешь и улетаешь из реальности в идеальный мир фантазий, планов, надежд и грёз.

В этот момент ты чувствуешь себя КОРОЛЕМ МИРА! Ни больше, ни меньше. В этот час — с четырёх до пяти часов вечера — твоя душа вылетает из тела и парит, у тебя вырастают КРЫЛЬЯ.

Проблемы начинаются сразу. Вначале ты судорожно ждёшь своей очереди на получение телефона, потом он включается довольно долго, пока загрузится система, так как каждый день после разговоров нужно отключить питание полностью.

Только когда начинают сыпаться уведомления, сообщения, появляются всплывающие сообщения, всё пикает, звенит и вибрирует, ты понимаешь, что сегодня есть мобильный интернет. Очень часто из-за антидроновой защиты и ПВО он отсутствует, поэтому можно использовать только звонки.

Весь день до получения телефона на руки ты скрупулёзно и серьёзно решаешь, как распорядиться драгоценными минутами…

Для этого нужен талант стратега и менеджера по таймингу и планировщика: сделать два звонка по пять минут или один на десять минут, зайти в приложение банка или заказать доставку еды из супермаркета, зайти в один мессенджер, если он ещё работает на территории нашей страны, или скачать быстро другой. Так много запросов и так мало времени.

Что в итоге? Через десять минут после выдачи заветных гаджетов и смартфонов или кнопочных допотопных начинается, как молитва или призывный лозунг на весь коридор:

— Девочки, начинает сдавать телефоны!

— Девочки, сдаём телефоны!

— Девочки, последний раз повторяю! Кто сдаст последним телефон, завтра останется без звонков!

Подмышки все потные от стресса, напряжения и душевного возбуждения. Это момент наивысшего экстаза, даже оргазм не приносит столько удовольствия, как последние минуты и секунды разговора: пульс учащается, зрачки расширяются, губы пересыхают, и ты их жадно облизываешь, держишь полуоткрытыми. В животе «летают» бабочки. Как пытаться надышаться перед смертью. И это получается. Эйфория на следующие три-четыре часа до отбоя в девять вечера обеспечена. Такой четырёхчасовой полёт души и тела. Ах…

Немного отвлекусь. Сегодня шестое марта. Кому-то из больных мужья или сыновья принесли букет жёлтых тюльпанов — три букета и одну огромную красивую розово-белую розу. Это противоречит всем правилам больницы, но медицинские сёстры тоже люди. Женщина — друг человека. Сердце радуется — даже здесь, даже так. Международный женский день. Как поётся в припеве известной песни: «Жёлтые тюльпаны — вестники разлуки, цвета запоздалой утренней росы, утренней росы…»

Вечер — это вообще радостное время, весёлое и беззаботное, время надежд, свежих эмоций, воспоминаний и высокоинтеллектуальных бесед и не очень с соседями и с самим собой, поедание заначек, обнимашек и поцелуйчиков. Время творчества, игр и время для написания моего откровенного романа. Именно в этот день я решила занять себя чем-то, чтобы в психиатрической больнице не сойти с ума — оксюморон.

Ужин всегда вовремя, в шесть часов вечера. Если грохот на всё отделение — это едет еда из подвала. Туда или отсюда. Все безошибочно могут определить закрытыми глазами по звуку — пустая или полная.

После ужина, примерно до семи часов вечера, начинается «лотерея» — пойдём ли мы на прогулку и курить или нет. Все на «низком старте», как бегуны перед стартом. Все расслаблены и спокойны ровно до команды:

— Девочки, идём курить!

— Девочки, на сигареты!

Заснеженный зимний сосновый лес вдалеке от дороги и цивилизации, в целом, заброшенная усадьба начала позапрошлого столетия — дворянский зимний дом с конюшнями, своей небольшой домовой церковью, разграбленная после революции и приватизированная большевиками. Рядом построили новый корпус в семидесятых годах прошлого века. Теперь это мой дом на 38 дней.

Сейчас это объект культурного значения регионального значения. Волонтёры и меценаты планируют реставрировать здание усадьбы. Сейчас старое здание на консервации, заколочены окна и двери. Поживём — увидим. Скорее, её ждёт такое же забвение, как и десятки, а может, сотни похожих строений. Наследие «хозяев жизни» прошлого — белой эмиграции после 1917 года.

Большевики любили в таких местах делать склады, больницы и подсобные здания. Отобрать у богатых и раздать бедным и убогим, как мы. Хотя у нашей психушки рейтинг очень высокий по уровню комфортного проживания. Пять звёзд. САНАТОРИЙ. Забор по периметру, посты охраны со шлагбаумами, стоянка для персонала и вековые ели, три площадки для гуляния с детским комплексом, город и развлечений.

Я упоминала, что на втором этаже здесь живут и лечатся дети! Быстро одеться в казённую робу и калоши, шапку и штаны на несколько размеров больше тебя — других нет, взять сигарету или две из пачки с твоей фамилией и закурить, задымить и расслабиться. Такое получается три раза в день. Иногда два или даже раз в день, когда смена попадается противная и вредная. В этом случае нужно часть еды из передачки отдать им, чтобы вымолить прогулку. Вот такое режимное заведение. Каникулы и лечение строгого режима. Имитация бурной деятельности за колючей проволокой и отрезанностью от внешнего мира.

Шашки. Десять-пятнадцать партий подряд без раздумий, машинально и автоматически по щелчку. Ведь надо чем-то заниматься… Это моя страсть. Так же, как и шахматы. Но есть только шахматы и нарды. Книжки, пазлы, «Монополия»?

Нет, его величество «шашки».

Когда смотришь телевизор и каждый вечер канал с женскими сериалами про сказочных принцев на белом коне, то невольно думаешь: «Вот бы сейчас сидела и смотрела, что хочу, дома…»

Утро. Семь часов десять минут. Рассвет, но не над Москва-рекой Мусоргского, а просто над лесом. Сегодня он совпал с подъёмом — жёлтый яркий шар повис над миром. Лёгкие перистые облака небрежно разбросаны по небу. Есть такая примета: после них завтра будет морозно.

Раскачиваясь вперёд-назад и влево-вправо, можно увидеть, как солнце играет между решётками под крики в коридоре. На глаза наворачиваются слёзы от увиденной красоты. Как давно я перестала замечать рассветы и радоваться новому дню — учусь заново.

Ухо заложено, и больно глотать в горле уже неделю или чуть меньше. Здесь некоторые смены снимают даже часы со стены, чтобы время по ощущениям вообще остановилось. Дни считать нужно в уме.

Немного позевав и проводив рассвет, провалюсь в сон до начала девятого утра.

Теперь о снах. Они здесь такие яркие, такие сладкие — отчего, я не знаю, не могу объяснить с точки зрения логики. Чем больше нас унижают, тем выше мы летаем. Снятся сны цветные, на нескольких языках, в том числе на английском — я говорю последние три года ежедневно на нём и думаю как можно чаще.

Бабуля из нашей палаты, лежащая у окна (кстати, это мажорное место), каждое утро и до полудня смотрит и медитирует перед окном, но почему-то с закрытыми занавесками и широко улыбаясь. От неё отказались родственники, признав её недееспособной. Теперь она живёт здесь постоянно. Как это возможно с точки зрения документации и отчётности — не понимаю, даже боюсь представить.

«Да здравствует новый день, обновление в природе и в голове, в мыслях и сознании! „Весна идёт — весне дорогу“, — писал один классик», — подумала я.

«Как легко радоваться простым вещам: чистому, ясному небу, отсутствию прыщей, тёплой водичке в душе…», — сказала «худышка». — «На небе буква „А“». Вся палата подбежала к окну, как будто это чудо из чудес, чудо-чудное.

«Иисус Христос проснулся и нарисовал», — произнесла она. Снова молчание, мысли про себя в полудрёме. Без очков всё вокруг расплывчатое — только пятно в окне, пятна вместо лиц и в убийственной атмосфере, пятно вместо отражения в зеркале.

«Доброе утро, моя дорогая!» — прозвучало в тишине.

Многие люди пожилого возраста или просто одинокие смотрят в окно вместо телевизора, или у них его может и вовсе нет. В детстве я не понимала, зачем они это делают? Разве интересно наблюдать, как кто-то выносит мусор, как играют дети на площадке, как сидят бабушки на лавочке и общаются, как вдалеке едет машина с надписью «Ozon» или «Яндекс Маркет», кто лезет на дерево?

Здесь «природный» телевизор показывает только заснеженный лес, периметр трёх площадок как в детском саду с заколоченными верандами, заброшенные постройки, вековые сосны и тонкие, стройные берёзки. Картину Левитана «Март» помните? На следы от ботинок на снегу «прощай, молодость» и на неочищенные дорожки.

Тем временем солнце поднимается всё выше и выше, белея. Эдвард Григ «Утро». Та-ра-ра-ра-ра-ра, та-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра… Послушайте и представьте. Этот роман с дополненной реальностью, помимо всего прочего.

«Доброе утро, девочки», — в девятый раз повторила Влах с улыбкой на лице и интонацией призыва для ответа с другой стороны. Ответа не последовало ни от кого.

Я сегодня решила не спать после пробуждения — я ломаю систему, я хулиганка. Не буду спать и всё. День начался. Щурясь от солнца, решаю медитировать, скрестив в позе лотоса ноги в лежачей позе на кровати, дыша диафрагмой.

Вдыхаю глубоко носом и произношу долгий низкий звук «А» на выдохе. Пятнадцать-двадцать раз. После этого с любопытством рассматриваю своё тело, поглаживая: пальцы ног, колени и голени, ступни, проникая каждым пальцем между пальцами ног, глажу родинки.

Ухо до сих пор заложено, другим ухом слышу, как дышу. В разных местах замечаю несколько седых, прямо белых волос. Прикольно, что сказать. Много шрамов на ногах и руках — некоторые уже помню, откуда взялись.

Позитивное, хорошее весеннее настроение в стенах дурдома. А дурдом — это дурацкий дом не в сокращённом варианте или нет?..

Вопрос риторический. Отсюда милая детская причудливая улыбка на моём лице.

— Иди в палату, быстро я сказала! Что, я тебя должна вернуть, если ты потеряла что-то? Буду я ещё с тобой церемониться! Сейчас привяжу! В палату! — дикие вопли и крики в коридоре вдруг стихли.

— Кого это так?

— А это, наверное, новенькую привезли!

В следующий момент с грохотом по коридору проехала знакомая до боли тележка. Она направлялась к нам в столовую. Едет завтрак. Мы проводили её любопытным взглядом, как кортеж президента прям, жадно потирая руки. Хоть какая-то движуха.

После медитации чувствую себя всегда бодрой, спокойной, на всё способной.

Двадцать седьмой день уже… А вдруг будет всего тридцать, а не сорок пять или шестьдесят, не дай бог. Хотелось бы узнать заранее, так как неизвестность угнетает. Сорок пять дней — это минимальный срок для первого раза в данном заведении. Шестьдесят и шестьдесят плюс дней — это для повторного пребывания. Но всё равно у каждого индивидуально: десять, четырнадцать, тридцать два, тридцать восемь, сорок пять или шестьдесят два, шестьдесят восемь. А сколько будет у меня? Я поделюсь всеобщей паникой с неизменным вопросом: «Сколько осталось?» Я добровольно приехала сюда, и не было ни дня, чтобы я не жалела и не унижала и даже не ненавидела себя за это.

Числа… Мне нравится число 28 и 36. Когда-то я хотела умереть в 28, как Мэрилин Монро, потом выяснила, что она прожила 36. Как Моцарт в 36.

Сижу на кровати и вижу профиль счастливого человека с деменцией, скрестив руки на груди и улыбаясь.

Мир — «в клеточку», друзья — в «полосочку». Известная ироничная фраза. Только здесь друзья не в «полосочку», а в «цветочек», так как больничные халаты: красные, зелёные и синие — с большими цветочными принтами, выцветшими от времени и стирки. Перед комиссией на прошлой неделе нам выдали абсолютно новые зелёные халаты и новое постельное бельё. Всё серьёзно. Финансовая проверка. Учёт бюджетных денег.

Вчера в ночной дреме, полусне, при ярком ночном свете и закрытой двери, я лежала, закрыв глаза и мечтая о многом: о прошлом и невнятном будущем. Хочется проснуться утром, чтобы мама меня разбудила в школу, а занятия отменили из-за сильных морозов. Или чтобы я оказалась дома на своём диване рядом с детской кроваткой. Но чудес не бывает. Завтра, то есть уже сегодня, в шесть утра подъём со словами: «Девочки, идём в туалет. Просыпайтесь. Через десять минут закрываю все палаты!»

— О, моя любовь ходит по коридору и поёт, — сказала Пышка. И все засмеялись. Это восхищение относилось к аристократке и скандалистке Ал из интерната, певице и дебоширке с закатывающимися глазами без приёма лекарств. Мы ещё встретим её в романе дальше.

Теперь о Пышке. Она любит покушать, точнее, у неё постоянная жажда еды. К тому же у неё есть что покушать в любое время дня и ночи. Она носит высокий хвост на голове и без нескольких передних зубов спереди, хотя это не видно, когда она улыбается. Она «на воле» профессиональный, по её словам, маникюрист, педикюрист и парикмахер — профессионально наращивает волосы и ногти. У неё много клиентов VIP. Она Пышка или даже «мамаша» больше. Здесь она уже в шестой раз приходит в чувство. Естественно, как и все, она попала сюда — посочувствовала подруге, они выпили. Это затянулось на три дня. Сама вызвала «скорую помощь», но потом отказалась ехать и подралась с санитарами, приехала в надзорную палату, на вязках лежала неделю и спала. После ей подбирали таблетки каждую неделю, чтобы вернуть в человеческий вид. Она любит напевать строчки из песен. Мы сейчас лежим на соседних кроватях и болтаем каждую ночь о важном. Разговоры о важном после полуночи.