История доброго человека

Лилит стояла над ним, прижимая к себе корзинку. Макс, живой и невредимый, с любопытством высовывал нос наружу.

— Ты как? — спросила Лилит шёпотом.

Денни сел, ощупал разбитую губу, осторожно коснулся саднящей щеки. Потом перевёл взгляд на кролика. Тот шевелил усами и, кажется, совершенно не понимал, что только что развязал третью мировую.

— О, как я ему в ухо дал, — вдруг улыбнулся Денни. Криво, сквозь ссадины, но по-настоящему. — Слышала, какой шлепок?

— Ага, на весь двор, — отозвалась Лилит, и они захохотали.

Домой Денни пришёл весь расцарапанный, с фингалом под левым глазом и курткой, порванной на плече. Мама бросилась к нему, но он отстранился. Софи посмотрела на кролика, затем на сына и спросила: «Ты защищал его?» Мальчик молча опустил взгляд. Она погладила его по голове и вздохнула: «Ты весь в отца».

Врать он не умел.

Ночью Денни долго лежал с открытыми глазами. Бок ныл, губа распухла, скула горела от ссадин. Но внутри, глубоко под рёбрами, там, где последние месяцы поселилась холодная, липкая пустота, вдруг затеплилось что-то маленькое и нежное.

Он защитил. Не маму, не отца и даже не Лилит. Макса. Существо, которое всего лишь кролик, и которое, может, умрёт через пару лет от старости. Но сейчас, глядя в темноту, слушая, как Макс тихо шуршит соломой, Денни думал: «Я не дал его в обиду. Я смог».

Он заснул со счастливой улыбкой.

А потом капитан Шульц исчез. Не попрощавшись. Просто перестал приходить. Позже прошёл слух, что его часть перебросили на Восточный фронт. Их щит, такой условный и отвратительный, рухнул.

К матери стали наведываться другие. Не офицеры, а отбросы тыла — озлобленные, выгоревшие мужчины в мундирах, считавшие женщину в опустевшем доме лишь способом доказать себе, что они ещё на чего-то стоят и над кем-то властны.

Денни всё понял. Он сидел в своей комнате, прижав лоб к холодной стене. Сквозь тонкую перегородку доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах и хотелось вырвать собственные уши. Это не походило на то, что мальчик слышал раньше, когда приходил офицер. Тогда царила тишина, прерываемая редкими, приглушёнными голосами.

Теперь же — грохот падающей мебели, придушенные всхлипы, обрываемые грубым рыком, тяжёлые, влажные хлопки, словно колотили по мешку с зерном. И смех. Пьяный, развязный, животный. Денни затыкал уши пальцами, но звук пробивался сквозь кости черепа. Он видел это в своей голове с такой ясностью, будто стены между комнатами не существовало. Перед глазами стояло лицо матери — бледное, искажённое не болью даже, а каким-то всепоглощающим стыдом и покорностью, от которых у него самого сводило живот.

В тот вечер их было двое. И что-то в их голосах, в диком, не сдерживаемом уже ничем азарте подсказало Денни — сегодня будет хуже. Он сжался в комок под одеялом, пытаясь стать невидимкой, раствориться. Но звуки доносились громче. И вдруг — крик. Короткий, отчаянный, полный такого ужаса, что Денни вскочил с кровати. Потом послышался удар, ещё один, и крик оборвался, сменившись тихим, булькающим стоном. А избиение всё продолжалось. Методичное, тяжёлое.

Тело Денни начало двигаться само. Ноги, ватные и не слушающиеся, понесли его в соседнюю комнату, к тайнику в полу. Руки, холодные, как лёд, нащупали спрятанный пистолет отца — гладкий, весомый, чужой. Сердце колотилось где-то в горле, мальчишка глотал воздух короткими порциями. Он не думал. Мыслей не было. Был только тонкий, пронзительный звон в ушах и белое пятно ярости перед глазами.

Он распахнул дверь.

Картина отпечаталась в сознании навсегда, одним кадром. Беспорядок. Опрокинутый стул. Мать на полу, возле кровати. Её лицо… оно было неузнаваемым, опухшим, в крови и синяках. Одежда порвана. Один из этих ублюдков, приспустив штаны, стоял над ней, тяжело дыша. Второй, ухмыляясь, поправлял ремень.

Гул в голове Денни превратился в оглушительный рокот. Он не целился. Просто поднял массивную железку и нажал на спуск. Грохот разорвал воздух. Первое животное дёрнулось и рухнуло на бок. Ухмылка второго сползла с лица, сменившись идиотским изумлением, а затем паническим страхом. Он поднял руки и замер, захлёбываясь словами:

— Нет! Стой! Не надо! У меня дети, слышишь, дети! Я не хотел!

Но Денни слышал только одно, повторяющееся: «дети-дети-дети». Это слово стало тормозом. Оно не вызывало жалости, но меняло режим в его голове, переключая восприятие с приказа «устранить угрозу» на осознание: «перед тобой человек». Внутри произошло короткое замыкание. Рука, готовая нажать на спуск, зависла. Он не смог применить силу из одного мира — мира служанки Томы и заповеди «не убий» — к объекту из другого, полного хаоса и абсолютного зла. Он пощадил чудовище.

Эхо выстрела ещё висело в воздухе, смешиваясь со звоном разбитой посуды, когда с улицы донёсся громкий окрик и топот сапог. Патруль. Их казарма была через дорогу, они слышали всё.

Мир для Денни сузился до туннеля. Слёзы, горячие и солёные, заливали глаза, превращая огни за окном в расплывчатые жёлтые шары. Он ничего не соображал. Инстинкт выживания, дикий и первобытный, вырвался на поверхность, сметая шок и ужас. Денни даже не взглянул на того второго, который скулил, прижавшись к стене. Он просто рванул прочь.

Мальчишка метнулся через знакомые комнаты — в прихожую, к дальней кладовке, где под потолком чернела лазейка на чердак. Он вскарабкался вверх, царапая колени о старые ящики, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Снизу уже ломились в парадную дверь, слышались грубые голоса.

На чердаке царили темнота, пыль и запах старой древесины. Лунный свет пробивался сквозь щель в кровле, указывая путь к слуховому окну, ведущему на крышу соседнего дома. Денни, не раздумывая, протиснулся в проём. Холодный декабрьский воздух обжёг лёгкие. Он побежал по скользкой, покатой кровле, балансируя на грани падения, не чувствуя ни страха высоты, ни холода — только жгучую потребность убежать, исчезнуть.

Преодолев скаты, он спустился по водосточной трубе во двор, знакомый с детских игр, и рванул через тёмные переулки к бараку. Денни бежал, спотыкаясь о выбоины и задыхаясь, в ушах теперь стоял не звон, а тихий стон матери. Он думал, что в нём слышна только боль.

В убогую комнатушку он ворвался без стука — в пыли, с побелевшим лицом. Тома, увидев его, не спросила ни слова. Она вскрикнула, подхватила мальчишку, прижала к своему тёплому, пахнущему хлебом и мылом телу, заслонив от всего мира. И только тут, в безопасности, в крепких, надёжных руках, сжимавших его окаменевшие плечи, защита дала сбой. Адреналин отступил, и на его место хлынуло понимание.

Оно пришло не как мысль, а как картинка, проявившаяся в памяти с ужасающей чёткостью. Не лицо матери, когда он ворвался в комнату. А её поза. То, как неестественно вывернута была рука. Как запрокинута голова. И самое главное — полная, абсолютная неподвижность. Ни вздоха, ни звука. Ничего.

Денни замер в объятиях Томы. До слуха донёсся шёпот её молитвы: «Отче наш, иже еси на небесах…» В этот миг две реальности столкнулись: та, в которой он стрелял, чтобы спасти, и та, которую видел на самом деле.

— Она не двигалась… — выдохнул он хриплым, чужим голосом. — Тётя Тома… Она… она уже не дышала.

Слова, будто кислотный дождь, сожгли последние иллюзии. Он не спасал. Он мстил. А может, и не мстил вовсе — просто стрелял в пустоту, в то время как настоящие убийцы уже совершили своё дело. Ярость, выстрел — всё было бесполезным жестом. Он опоздал. Не защитил её. Позволил им лишить её жизни до того, как решился войти.

Осознание обрушилось на него всей тяжестью. Денни не выдержал и разрыдался — не по-детски, а глухими, надрывными рыданиями, в которых была и злость на себя, и беспомощность, и окончательная, беспросветная пустота. Тома только крепче прижимала его к себе, а её молитва становилась громче, пытаясь заговорить, отчитать этот ужас, эту непоправимую беду.

Неделя в подполье у Томы была похожа на жизнь в стеклянном колоколе. Каждый скрип на лестнице, любой стук в дверь заставляли Денни вздрагивать и замирать. Они ждали, и это ожидание изматывало сильнее любой расправы. И однажды утром их нашли. Без шума, с тихой, уверенной эффективностью. Двое в штатском вошли в комнату, деловито огляделись и кивнули на Денни: «Собирайся, паренёк. Идём разбираться».

Они не били, не кричали. Просто повели по ещё тёмным улицам в массивное серое здание с колоннами — бывшую ратушу, где теперь располагался штаб местного СС. Внутри пахло табаком, кожей, бумажной пылью. Денни втолкнули в пустой, ярко освещённый кабинет и велели ждать. Пауза была недолгой.

Дверь открылась, вошли офицер в очках с безразличным лицом и — он. Тот второй. Теперь он был в чистой, отутюженной форме, но под глазами залегли синие тени, а пальцы слегка дрожали. Увидев Денни, немец едва заметно побледнел и отвёл взгляд.

Офицер сел за стол, разложил бумаги.

— Так, — начал он бесстрастно. — Унтер-офицер Краузе даёт показания, что, услышав выстрелы в доме напротив комендатуры, прибыл на место одним из первых. Застал картину: его сослуживец мёртв, гражданка Гудман мертва, в доме никого. Показания, — офицер бросил взгляд на дрожащего Краузе, — записаны. Теперь твоя очередь, мальчик. Где был ты в тот вечер?

Денни молчал, чувствуя, как под давящим вниманием офицера по спине пробегали мурашки. Он боялся. Но сильнее страха его парализовало другое — несправедливость. Этот человек, этот Краузе, стоял здесь живой и лгал. А его мать была мертва.

— Я… я был у знакомых, — тихо выдавил Денни.

— У каких знакомых? Кто может подтвердить?

— Служанка Тома. И её дочь.

Офицер что-то пометил в бумагах. Затем поднял глаза на Краузе.

— Унтер-офицер, взгляните на мальчика ещё раз. Вы абсолютно уверены, что не видели его в доме Гудманов в ту ночь?

Краузе заставил себя посмотреть на Денни. Он задержался на бледных сжатых губах, на синяке под глазом — следе от удара недельной давности. В глазах солдата боролись два страха: разоблачение в изнасиловании и паника перед мальчишкой — его знанием и памятью о том, как тот стоял с пистолетом в руках и мог убить, но пощадил. И, возможно, в этом испуге родился расчётливый инстинкт самосохранения. Он боялся, внутри все тряслось, мутило.

— Господин оберштурмфюрер, — голос Краузе прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я… я не видел этого мальчика. А стрелявший… когда я вбежал, мельком заметил лишь спину. Высокий мужчина. В тёмной одежде. Он выпрыгнул в окно и скрылся.

Ложь повисла в воздухе, густая и осязаемая. Офицер изучающе смотрел то на одного, то на другого. Наконец его взгляд остановился на Денни.

— Что скажешь? Ты что-нибудь видел?

В голове у Денни пронеслись образы: отец у стены, мать на полу, прицел, застывший на спине Краузе… и опущенный пистолет. Этот человек лгал, чтобы спасти свою шкуру, но сейчас его враньё было единственным щитом для мальчика. Сказать правду — значит признаться в том, что был там. А это смерть. Невиновных здесь не оправдывали.

Денни опустил глаза. В его душе что-то окончательно надломилось — не доброта, а вера в саму ценность истины. Правда убила бы его. Ложь подонка давала шанс.

— Я ничего не знаю, — глухо произнёс он. — Меня не было дома. Я ничего не видел.

Офицер постучал карандашом по столу. Дело выходило грязным и запутанным: два трупа, один из которых — немецкий солдат, никаких вещественных доказательств, кроме оружия, и два свидетеля, якобы не видевших друг друга. Расстрелять мальчишку? Можно прямо сейчас. Но за что? Да и время поджимало, а формальных оснований не хватало. Впрочем, парень был сыном уже наказанного «предателя». Подозрительный элемент.

— Ладно, я опаздываю, — отрезал офицер. — Мальчика — в лагерь. Служанку с дочерью отправить туда же.

Холодная констатация поставила точку. Денни не расстреляли — просто списали как ненужный, подозрительный придаток, как возможную угрозу, которую проще изолировать, чем разбираться. Последний акт «доброты» — так и не выпущенная пуля в Краузе — привёл за колючую проволоку и тех, кого он больше всего хотел защитить: Тому и Лилит. Чудовищная ирония не укладывалась в сознании. Денни просто покорно опустил голову, когда к нему подошёл конвой.

Три месяца в лагере стали самым страшным испытанием. Людей десятками вели в газовые камеры. Мать Лилит убили почти сразу — как шутили бессердечные надзиратели, она занимала слишком много пространства. Здесь выживание свелось к простой арифметике: как найти лишнюю кроху хлеба, как занять меньше места, как сделаться невидимым для обезумевшей толпы таких же обречённых. Но для Денни была ещё одна переменная — Лилит. Защита девочки стала единственной осмысленной задачей, якорем, не дававшим ему сойти с ума от голода и ужаса.

Он превратился в её тень. Когда раздавалась похлёбка — жижа из потрохов и гнилой картошки, иногда с плавающими странными волокнистыми кусочками, похожими на человеческую кожу, на которые страшно было всматриваться, — Денни пробивался вперёд. Расталкивая локтями ослабевших, он пытался получить две порции. Однажды высокий, измождённый до скелета мужчина вырвал у Лилит миску. Денни, не раздумывая, бросился на него, впился зубами в его грязную костлявую руку и не разжимал челюстей, пока тот с проклятием не отшвырнул её. Они съели ту похлёбку прямо с пола вдвоём, дрожа от адреналина и страха.

Ночью они спали вповалку на нарах, и Денни укладывался так, чтобы прикрыть Лилит собой. Он чувствовал направленные на них взгляды — пустые, голодные, лишённые всякой человечности. Взгляды, в которых читался не интерес, а простая оценка плоти. Мальчик шипел на них в темноте, как котёнок, скаля зубы и сжимая в кармане заточенный камень — своё единственное оружие.

Самым страшным были не эсэсовцы с собаками, а те, кто потерял рассудок. Те, у кого в глазах уже горел безумный огонь голода. Однажды, когда Денни отлучился за водой, к Лилит подкралась одна из таких теней. Он не говорил, лишь тянул к ней исхудавшие дрожащие пальцы, глядя на неё не как на человека, а как на кусок мяса. Денни вернулся вовремя. Заметив, что девочка в опасности, он молча, изо всей оставшейся силы ударил камнем в висок.

Тихо, беззвучно. Мужчина просто осел на пол и затих, истекая кровью. В этом месте смерть была самым обычным делом.

Каждый день начинался и заканчивался страхом. Но это чувство стало приручённым, фоном. На переднем плане осталась лишь одна мысль: «Она должна выжить. Она — последнее, что удерживает меня настоящего».

Авианалёт начался внезапно. Сначала где-то далеко завыли сирены, а вскоре небо заполнил нарастающий, рокочущий гул, от которого дрожала земля. Для заключённых это был не ужас, а шанс. Часовые, забыв о пленных, бросились к укрытиям, крича и толкаясь. В хаосе, поглощённом грохотом разрывов и воем падающих бомб, Денни схватил Лилит за руку. Слова не требовались — они побежали.

Они рванулись туда, где забор был частично разрушен прошлым обстрелом, к груде битого кирпича и колючей проволоки, свисающей клочьями. Фрицы стреляли по убегающим. Ребята пробирались перебежками: то падая, то прижимаясь к земле от яростного воя снарядов. Не чувствуя боли из-за адреналина, Денни разодрал в кровь руки, раздвигая заграждение, и всё же сумел сделать проход. Лилит оглушило взрывом, но они не сдавались, пролезли, цепляясь рваной одеждой за ржавые шипы, и оказались по ту сторону — в поле, усеянном воронками. Они бежали, не оглядываясь, мчались под раскалённым небом, и каждый всполох снарядов казался им салютом в честь свободы.

Следующие несколько дней прятались в развалинах, дрожа от каждого шороха. А потом пришла тишина. Не мирная, а настороженная. И сменилась она грохотом другой артиллерии — не с неба, а с земли. Близкими, оглушительными залпами. Они прижались друг к другу в подвале сгоревшего дома и ждали. И вот тогда раздалась речь на незнакомом, немного жёстком, но таком добром языке. Пришло спасение. Город освободили советские солдаты, все радовались и ликовали, встречая освободителей в слезах счастья.

Они вышли из укрытия, держась за руки, и увидели новый мир. Мир, где по улицам ехали не немецкие «тигры», а квадратные зелёные танки с красными звёздами, где солдаты в шинелях, уставшие и суровые, раздавали из кузовов трофейные галеты. Этот воздух пах гарью, пылью и — странно — надеждой.

Привычный путь сам вёл их по знакомым, но изувеченным маршрутам к дому Денни. Он не сразу признал его. Точнее, он вспомнил само место: вот здесь был палисадник, где росла сирень, вот здесь — каменная скамейка у входа. Но самого дома… его не было. Там зияла чёрная пасть из обугленных балок, груд кирпича и черепицы. Всё, что осталось от детства, от памяти об отце и матери, от беззаботной жизни маленького доброго мальчика — превратилось в кучу мусора.

Денни стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Казалось, рухнул последний оплот, последняя связь. Но тут Лилит молча указала куда-то пальцем.

Он перевёл взгляд туда, куда она указывала. Среди хаоса обломков, чуть в стороне, виднелся тёмный провал. Подвал. К нему вела полузасыпанная лестница. Они осторожно спустились. Внутри пахло сыростью, гарью и холодным камнем. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в завале, выхватывали из мрака знакомые очертания: печную нишу, часть стены. И тогда Денни увидел его — кирпичный выступ, уходящий в толщу перекрытия. Часть старого дымохода. Та самая труба с зольником. Он подошёл и прикоснулся ладонью к шершавой, холодной поверхности. Мальчик увидел не просто часть печи, а настоящий знак. Последний осколок прошлого, который не только уцелел, но и предлагал себя в качестве основы для будущего и тёплой надежды.

В сырой, тёмной яме, среди праха всего, что он любил, Денни впервые за долгое время почувствовал не страх и не отчаяние, а тихую, непоколебимую уверенность. Есть крыша над головой. Пусть под землёй, но это шанс выжить. Подвал и уцелевший дымоход были не просто убежищем. Они стали обетованием, данным самой судьбой: «Ты прошёл через испытания. Теперь можешь погреться у своего собственного очага».

Лилит села у стены, обхватив колени руками, и замерла. Она почти не говорила последние дни — после контузии от разорвавшегося рядом снаряда, её трясло по ночам, а днём она смотрела в одну точку и молчала. Есть перестала. Только пила воду, и то через силу.

Денни заметался. Надо было что-то делать. Руки должны работать, иначе голова взорвётся.

Он вышел наружу, туда, где среди обломков валялось то немногое, что осталось от прежней жизни. Нашёл погнутую жестяную кружку, чудом уцелевшую тарелку с отбитым краем, ржавый котелок без ручки. Находки стащил в подвал, составил в углу. Потом собрал палки — обгорелые, сырые, но хоть какие-то. Сложил их у печной ниши. Аккуратно, поленницей, как учил отец: «Дрова любят порядок, сынок. В строю они лучше горят».

Отец.

Денни замер на секунду, прижался лбом к холодному кирпичу дымохода. И вдруг вспомнил.

Мама. За несколько дней до того, как всё рухнуло, она отвела его в этот самый подвал. Тогда здесь было чище, суше, но всё равно пахло сыростью. Она отодвинула какой-то ящик, запустила руку за кладку, туда, где зольник, и вытащила маленький свёрток в промасленной тряпице. «Если со мной что-то случится, — сказала она тихо, — здесь кое-что есть. На чёрный день. Запомни это место, Денни. Только никому не говори».

Он не спросил, что там. Ему было неинтересно. Он просто запомнил.

Сейчас он разгрёб золу у основания дымохода. Пальцы нащупали щель между кирпичами, глубже, ещё глубже. Там, в темноте, что-то лежало. Он вытащил находку — тот самый свёрток, тряпица истлела по краям, но внутри...

Документы. Два конверта — письма, наверное. И драгоценности.

Он высыпал их на ладонь: золотые серёжки с зелёными камнями — мамины, он помнил, она надевала их по праздникам. Тонкая, изящная цепочка с маленьким бриллиантиком в кулоне. И самое главное — обручальное кольцо отца, широкое, матовое, тёплое на ощупь. А ещё — тяжелые любимые отцовские часы с потёртым кожаным ремешком и пожелтевшим циферблатом. Денни прижал их к щеке. Стрелки замерли. Но вещь была настоящей, осязаемой.

Он сунул всё найденное за пазуху, спрятал под рубашку. Холодный металл обжёг кожу.

Лилит сидела там же, где он её оставил. Глаза закрыты, дыхание едва заметно.

— Я сейчас вернусь, — сказал Денни. — Ты жди. Только жди.

Она кивнула. Или ему так показалось.

Он выбежал на улицу. Ноги не слушались, подкашивались от голода, но он бежал. В голове стучало одно имя: Гюнтер. Господин бухгалтер, австриец, работавший вместе с отцом. Он не казался злым — суетливый, вечно заискивающий. Денни помнил, как однажды Гюнтер приходил к маме, и она меняла у него столовое серебро на еду. Австриец мог остаться в городе. Мог помочь.

Дверь открыли не сразу. Хозяин выглянул, узнал Денни, и лицо его дёрнулось — то ли от испуга, то ли от брезгливости.

— Ты чего, мальчик? Зачем пришёл?

— Там Лилит, — выдохнул Денни. — Она умирает. Ей плохо, она не ест, не говорит. Помогите. Я заплачу.

Он вытащил из-за пазухи серёжки и сунул их Гюнтеру в руку. Золото блеснуло даже в сером свете хмурого дня. Мужчина сглотнул.

— Заходи.

В комнате пахло кислой капустой и табаком. Гюнтер усадил Денни на табурет, сам сел напротив, вертя драгоценности в пальцах. Глаза у него стали масленые, загорелись.

— Хорошие серьги, — сказал он. — Настоящие. Откуда?

— Мамины.

— Ясно... Слушай, мальчик. Я знаю одно место в соседнем городе, час езды. Там приют для детей. Есть медсестра, кормят, даже учат чему-то. Крыша над головой, тепло. Но просто так не берут. Надо платить.

— Я заплачу, — Денни сжал в кармане оставшееся. — Серёжек не хватит?

Бухгалтер прищурился, взвешивая золото на ладони.

— На первое время — да. Но чтобы её оставили надолго... нет. Нужно больше.

— Я приведу её, — выпалил Денни и протянул кулон с цепочкой. — А вы... вы позаботитесь? Отвезёте?

— Приводи, теперь точно хватит, — кивнул Гюнтер, глядя на украшение. — Если меня не будет, ключ от комнаты оставлю под половиком. Я всё сделаю.

Денни вылетел пулей. Мчался обратно, спотыкаясь и задыхаясь, а в груди колотилось: «Успею, успею, успею».

Лилит сидела там же. Даже не пыталась встать. Они присел рядом, взял её холодные ладони в свои.

— Слушай, — сказал он твёрдо. — Я нашёл тех, кто тебе поможет. В соседнем городе есть приют — хороший, тёплый, там кормят. Тебя отвезут. Ты поправишься. Поняла?

Она посмотрела на него долго-долго. Потом медленно кивнула.

Он поднял её на руки. Лилит была лёгкой, как птица, почти невесомой. Всю дорогу до Гюнтера она молчала, только прижималась щекой к его плечу, и Денни чувствовал, как дрожит её тело.

Дверь оказалась заперта. Денни постучал — тишина. Ещё раз, громче — никто не открыл. Он взял ключ под половицей и занёс девочку в комнату, уложил на узкую кровать, укрыл драным одеялом. Лилит открыла глаза, посмотрела на него.

Денни сглотнул. Горло сдавило так, что нельзя было выдохнуть.

— Я буду ждать тебя, — сказал он.

Она кивнула. Глаза у неё были совсем измученные, но ради них он был готов на все. Денни наклонился, поцеловал её в лоб — быстро, почти не касаясь. И вышел.

На крыльце он опустился на ступеньку. Слёзы текли сами по себе, он их не чувствовал, только ощущал солёный вкус на губах. Он не хотел, чтобы Лилит заметила. Она не должна была видеть это.

Сколько он так просидел — минуту, час? — он не знал. Очнулся от звука шагов.

— Она там, — сказал Денни, не оборачиваясь. — Лилит. Я привёл её.

Гюнтер замер, затем быстро скрылся в доме. Денни остался сидеть. Мужчина вышел спустя минуту с озабоченным, деловитым лицом.

— Тяжёлый случай, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Денни. — Слишком запущенный. Ей не просто приют, ей врач нужен срочно. А это расходы.

Он помолчал, потом перевёл взгляд на Денни.

— Ты сам-то как? Живой?

Денни мотнул головой.

— Не ел давно.

Гюнтер кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Вот видишь, — вздохнул он. — У тебя силы кончились, а у неё жизнь на волоске. Я, конечно, помогу, но... Того, что ты дал, хватит, чтобы её устроить надолго. Но на доктора... На доктора нужно ещё.