История доброго человека

Александр Суховиев

История доброго человека

ИСТОРИЯ ДОБРОГО ЧЕЛОВЕКА

…Денни…

Он всегда чувствовал, что им движет,

ощущал себя настоящего с самого детства,

ему не нужно было искать свое предназначение

ПРОЛОГ

Декабрь1948 года

Мороз стоял крепкий, третью неделю не сдавая позиций. Солнце пробивалось сквозь щели между обгорелых досок и едва освещало каменные стены старого подвала. Эти руины — всё, что осталось от старинного особняка в центре небольшого европейского города N. Подвал служил последним пристанищем для нашего героя и его спутников.

Тут выживала — да, именно выживала — группа подростков, оказавшихся в одиночестве во время войны. Сиротство пришло к ним в разное время, как почтальон со страшными письмами: к кому-то раньше, к кому-то — позже. Но объединяло их не горе, не жалость и не понимание того, что каждый сам за себя. Их сплотила простая, животная воля — уцелеть. Выжить любой ценой в эти суровые годы.

Место выбрали по одному критерию: благодаря забытой хитрости печных дел мастеров часть дымохода с зольником спускалась сюда. Юные, но проворные постояльцы, разворотили кирпичи и выложили из стены грубый очаг. Дымоход стал их общей артерией жизни, уносящей дым в небо и впускающей призрачный шанс не задохнуться. Спали они, сбившись в единый, дышащий клубок, у этого каменного изваяния, извергавшего тепло.

Но сегодня огонь пожирал не дрова. Он поглощал эмоции, кипевшие в тёмном влажном помещении, насквозь пропитавшемся сыростью и отчаянием. Речь шла о дальнейшем пребывании в их смрадном «раю» парня по имени Денни. Ему было шестнадцать. Но время текло для него иначе, как и для всех переживших ужас войны. Его годы измерялись не возрастом, а мерой износа души. Тогда жизнь оставляла свои насечки и шрамы намного глубже.

Чем он мог так насолить — думаете вы? В те голодные времена, после всего пережитого вместе, что можно сделать такого, чтобы твои единственные «близкие люди», с кем ты делил последнюю пайку хлеба и бился вместе за жизнь, указали тебе на дверь, ведущую в белую мглу декабря, на дорогу, пролегавшую во власти смерти.

Ответ звучал просто и чудовищно: парень был болен. Болен самой странной хворью того времени, а может, дело и вовсе не во времени. Для обозлённых, суровых детей в этом жестоком мире это виделось гангреной, которую требовалось отсечь, чтобы жить дальше. Они поставили диагноз: «Доброта души».

Пока приговор висел в воздухе, как запах гари от сырых поленьев, давайте перемотаем плёнку. Увидим, как Денни заразился этим редким недугом — мальчик с добрейшим сердцем, столь неправильно реагирующим на повороты судьбы.

Глава 1

Денни родился в уважаемой семье юриста Уильяма и писательницы Софи в том самом — когда-то светлом и зелёном — городе N. Отец, жёсткий прагматик, учил сына всему искать объяснения и смотреть на ситуации с разных сторон. Он отличался строгостью, но любил Денни и верил, что рациональность — лучшая школа. Уильям часто пропадал в разъездах, поэтому воспитанием занималась мать, Софи — добрейшая на свете женщина. Ещё с ними практически жила Тома, служанка с телом, сотканным из деревенского хлеба, и её дочь Лилит — с глазами зелёными, как лесные лужицы. Тома принесла в дом запах воска и отзвуки древних слов из Библии, которые она читала мальчику и дочери каждый вечер, словно заговаривая их жизнь.

Денни с детства обладал гениальной способностью попадать в неприятности. Но гением считался своеобразным — его дар заключался не в нарушении правил, он не рос сорванцом или хулиганом. Просто его взгляд на события был особенным — талант разрушительного добра. Мальчик казался слишком человечным для этого мира. Слишком доверчивым, слишком прямодушным и любил всё вокруг.

Первая крупная история случилась, когда ему исполнилось пять. Тома получила от родных редкий в то время гостинец — большой кусок солонины, заветренной и душистой. Ей предстояло отнести мясо своему брату, лежавшему в больнице. Тома, засунув свёрток в сумку, отлучилась в аптеку за лекарством, строго наказав Денни «сторожить кухню». Она имела в виду: не пускать кошку. Денни принял этот вызов и со всем старанием высматривал во дворе соседскую охотницу. Он стоял на посту, серьёзный, как часовой.

И тут в калитку забрела дворняга с щенками — тощие, с провалившимися боками, с глазами, в которых читалась не злоба, а просто бесконечная усталость от голода. Денни посмотрел на них. Потом — на свёрток на столе. Вспомнил наказ Томы, а следом — отрывок из Библии, услышанный от неё же совсем недавно перед сном: о необходимости помогать нуждающимся. Что может быть милостивее, чем накормить голодных?

Денни развернул тряпицу и, кряхтя, отламывал кусок за куском, швыряя их восторженно виляющей стайке. Он кормил их, пока мясо не кончилось, а собаки, насытившись, улеглись у порога рядом с ним. Он знал: теперь на кухню с такой охраной не пройдёт ни одна кошка.

Возвращение Томы обернулось тихой трагедией. Она не кричала. Села на табурет и заплакала — не от злости, а от отчаяния. Денни, видя её слезы, впервые осознал, что между правильным поступком и нужным итогом может лежать пропасть. Отцу пришлось отдать ползарплаты, чтобы достать ещё кусок мяса. Наказание было суровым, но Денни так и не понял сути своей вины. Разве накормить голодных — плохо?

Чуть позже случай с Лилит стал настоящим открытием для пацана.

Недалеко был огромный двор, где играли дети из окрестных кварталов. Там же крутился толстенький мальчишка по имени Курт, сын мясника — светловолосый, нос крючком, живот размером с поросёнка. Курт был на год старше других и считал себя хозяином пустыря. Он отбирал игрушки у младших, дразнился, мог толкнуть в грязь просто так, для настроения.

В тот день он прицепился к маленькому тощему еврейскому мальчику, который недавно появился в их районе. Тот стоял, вжав голову в плечи, а Курт кружил вокруг него и нараспев повторял: «Жид, жид, тощий вид, даже свинья не подходит, боится, что заразит!»

Другие дети смеялись. Денни стоял в стороне и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, это зарождалось огромное желание заступиться.

Но его опередили.

Лилит вышла из-за детских спин — тоненькая, круглолицая, в платье в горошек, которое было ей велико. Она подошла к Курту вплотную, посмотрела на него снизу вверх и произнесла, скалясь, так громко, что услышали все:

— А у твоего отца мясо тухлое! И толстый ты, как свинья! Хрю-хрю!

Во дворе стало тихо. Курт побагровел, отчего веснушки стали почти белыми. Он замахнулся, но Лилит даже не моргнула. Она просто стояла и смотрела на него зелёными глазищами, в которых не было страха — только холодное, спокойное презрение.

Дени с разбега хотел толкнуть Курта в сторону, но споткнулся и, падая, попал ему головой между ног. Курт коротко вскрикнул и повалился, держась за причинное место. Дети разбежались. Маленький еврейский мальчик посмотрел на Лилит с таким обожанием, будто она ангел, спустившийся с небес. А Лилит взяла Денни за руку и сказала:

— Пойдём. Тут скучно.

Денни шёл и смотрел на неё. Внутри что-то щёлкнуло. Не любовь — мальчик был слишком мал для этого. А осознание. Он вдруг понял, что Лилит не просто «девочка, нуждающаяся в опеке». Она сама может защитить. И делает это — благодаря внутренней, опьяняющей силе, которой может позавидовать любой пацан.

С тех пор он воспринимал Лилит иначе. Не как младшую, не как обузу. Как равную. Как ту, с кем можно идти в разведку, зная: она прикроет спину.

Но настоящие испытания начались, когда Денни исполнилось девять лет, а немцы уже прочно обосновались в городе.

Уильям, отец Денни, не бежал. Он остался и, будучи квалифицированным юристом, чтобы спасти семью, вынужден был пойти на службу к фашистам. Его непосредственным начальником стал капитан Эрих Шульц — человек с безупречными манерами, от которых могло затошнить любого обывателя. Работа отца обеспечивала семье относительную безопасность: у них были карточки на питание, патрули обходили дом стороной, а Денни мог продолжать учиться. Но эта же служба сделала Уильяма мишенью для подполья и одновременно заложником в руках оккупантов. Денни тогда не понимал двойственности положения отца — он просто знал, что папа уходит в большой серый дом у ратуши и возвращается поздно, усталый и молчаливый.

Здесь «неприятности» мальчика перешли в иную фазу — из бытовых во внутренние вызовы. Он стал проводником в запретном пространстве между патрулями немцев и подпольем. Его первым «заказом» оказалась не граната, а просто кусок хлеба и два кубика сахара, которые он нёс Лилит, перебравшейся с матерью в холодный барак на окраине. Комендантский час превращал город в шахматную доску с невидимыми движущимися угрозами. Для Денни это был идеальный полигон. Его доброта обрела цель и азарт. Прокрадываться через спящие дворы, замирать, прилипнув к холодной стене, когда в переулке гулко отдаются шаги, слышать собственное сердце, бьющееся как барабан, — всё это казалось не страшным, а важным. Он чувствовал себя не мальчиком, а стержнем с задачей: доставить еду. Риска Денни не ощущал, считая происходящее внутренним предназначением.

Однажды, пробираясь к Лилит, он споткнулся о жирную рыжую кошку, дремавшую около одного из постов. Животное взвизгнуло, Денни грохнулся, рассыпав драгоценные сахарные кубики по снегу. Из дверей выскочил полицай. Денни не побежал. Он встал на колени и начал собирать подмокшие, липкие кусочки, сдувая с них грязь. Постовой посветил фонарём, увидел мальчишку, копающегося в снегу, и расхохотался. «Дурак, — сказал он беззлобно. — Домой, быстро». И ушёл.

Денни добрался до барака, сохранив лишь три сладких кубика. Лилит съела их вместе с остатками грязи, облизывая пальцы. Она сказала, что они самые вкусные, потому что именно он их принёс.

Отец девочки, Яков, работал на кирпичном заводе и очень редко видел свою семью. Заметив эту странную, бесстрашную преданность Денни, он однажды отвёл мальчика в сторону. Яков не просил, он констатировал: «Денни, ты можешь проносить маленькие вещи. Очень важные. Для наших». И тот, кивнув, согласился. Сначала были запретные листовки за пазухой. Потом — патроны, завёрнутые в тряпки и привязанные к ногам. И наконец — граната, холодная и неуклюжая, в двойном дне школьного ранца.

Он делал это не из идейных соображений — в его возрасте понятия «родина» и «свобода» оставались смутными и размытыми. Денни рисковал потому, что его просил отец Лилит, а она была для него самым близким человеком. Ещё в его детской картине мира существовало чёткое разделение: есть «наши» (Лилит, мама, папа, Тома) и «они» — те, кто заставляет девочку жить в холодном бараке и ходить голодной. Помогать «своим» было так же естественно, как дышать.

Каждая такая вылазка неизменно несла смертельную опасность. Денни словно носил вокруг себя невидимый щит наивности. Он смотрел на патрульных прямо, без тени вины, а его чистые, доверчивые глаза вызывали у них лишь снисходительную ухмылку.

— Чего бродишь, пацан? Пошёл домой! — и мальчишку отшвыривали прочь. Они искали страх, а он излучал лишь спокойную, непонятную уверенность. Эта особенность — не проявлять вины и страха— спасала его снова и снова, пока мир не потребовал от него не просто рисковать, а сделать окончательный, взрослый выбор.

Очередное поручение передал дядя Лилит, появившись не ночью, а днём, буднично, как будто зашёл одолжить соль. Но в глазах гостя скрывался жёсткий расчет. Мужчина отвёл Денни в сторону, в сарай за домом, где пахло старым деревом и пылью.

— Денни, слушай внимательно, — сказал он, положив свои грубые, исцарапанные ладони на плечи мальчика. — Есть дело. Очень важное. От этого зависят жизни людей. Многих людей. Сможешь отнести большой тюк со старыми вещами к дубовой роще за рекой? Там тебя встретят.

Денни, не раздумывая, кивнул. Мужчина был почти своим, и его тон не оставлял места для вопросов. Раз важно — значит, надо делать.

— Хороший парень, — и в голосе собеседника прорвалась тревога, которую тот попытался скрыть. — Ноша будет тяжёлой. Скажешь, что от тёти Томы, «зимняя одежда». Запомнил?

На следующий день, возвращаясь из школы, Денни зашёл в их полуразрушенный барак. Мужчина молча вынес из-за печки огромный, бесформенный узел, туго перевязанный верёвками. Поклажа действительно оказалась увесистой.

— Неси аккуратно. Иди огородами, вдоль реки. Ни с кем не заговаривай.

— Я всё понял.

Путь был долгим. Верёвки больно впивались в пальцы, плечо ныло. В дубовой роще, у раскидистого пня, его ждал незнакомец в поношенной куртке. Дени от волнения неожиданно вскрикнул:

— Зимние вещи от тёти Томы!

Человек молча принял ношу, коротко кивнул и растворился в лесной чаще. Потирая затёкшие руки, Денни побежал домой с чувством выполненного долга. Он даже немного гордился собой: ему доверили взрослое, серьезное дело.

На следующий день город облетели слухи: из концлагеря на окраине совершила побег группа заключённых, перебив охрану. Поговаривали, будто у беглецов имелось огнестрельное оружие. Немцы впали в ярость, облавы шли одна за другой.

Ещё через день, под вечер, к дому Гудманов подкатила крытая чёрная машина. Из неё вышли несколько сотрудников гестапо и офицер в чистом мундире. Они даже не постучали — просто вошли, открыв дверь ногой.

— Уильям Гудман? — спросил офицер холодно.

— Да, — вышел вперёд отец Денни, сохраняя ледяное спокойствие.

— Вашего сына вчера видели с подозрительным свёртком у дубовой рощи. У нас есть сведения, что в той поклаже находилось оружие, использованное при побеге. Вы, как отец и лицо, пользующееся доверием рейха, несёте ответственность.

Уильям побледнел, но голос его не дрогнул:

— Мой сын — ребёнок. Его мог попросить о чём угодно любой встречный. Мальчик не мог знать...

— Молчать! — отрезал офицер. — Содействие партизанам карается смертью. Это станет уроком для каждого, кто думает, что статус даёт право покрывать предательство.

Это не было судом. Это было приговором. Всё произошло с чудовищной, надменной быстротой. Гестаповцы скрутили Уильяма и вытолкали во двор. Софи вскрикнула и бросилась вперёд, но её отшвырнули. Денни, схватив за шкирку, держал офицер.

Его отец стоял спиной к стене дома, к той самой, где летом вился плющ. Он не просил пощады, а лишь смотрел поверх голов на окно второго этажа, где отражалось бледное лицо Денни. Их взгляды встретились. И Уильям в последний раз попытался донести до сына мысль, но без слов. Его взгляд будто говорил: «Не вини себя. Живи».

Раздалась короткая, сухая команда на немецком. Грянул залп. Не один выстрел, несколько — громких, рвущих тишину вечера. Уильям дёрнулся и упал пластом на землю там, где только что стоял. Денни не помнил, как выбегал с матерью из дома, но в следующий миг они уже стояли на крыльце.

Крика не было. Только звон в ушах и леденящая пустота, в которой офицер чётко произнёс, обращаясь к Софи:

— Вам повезло. Пацана не тронем. Но помните — и его ждёт та же участь, если не научите, кто хозяин.

После того как машина уехала и во дворе остались только они, мать и сын, время замерло. Звуки вернулись обрывками: далёкий лай собаки, чьи-то шаги за забором, быстро стихающие, будто люди рядом с этим местом сами оказывались отмечены смертью. Софи, не издав ни звука, рухнула на колени рядом с телом мужа. Её губы мелко дрожали.

Денни не двигался. Он стоял, вцепившись пальцами в деревянный косяк, и смотрел не на отца, а на то место, куда устремился взгляд Уильяма в последнюю секунду. Окно. Его окно.

«Он видел меня. Он всё понял».

Его замутило, желудок сжался. Теперь Денни осознал, что тюк, который он нёс с такой важностью, стал смертным приговором для отца. Поступок, призванный помочь незнакомым людям, убил самого близкого.

Внутри всё давило, в груди зудело. Вера в справедливость, в безопасность мира, в то, что за добро платят добром, — всё это рассыпалось в прах, смешалось с пылью во дворе и тёмным пятном крови, растекающимся по земле. Денни посмотрел на руку отца: она неестественно завернулась при падении. На запястье были его любимые часы, с которыми мальчику разрешалось играть.

Он увидел, как мать, обессилев, закачалась. Ноги казались окаменелыми, но они сами понесли его вперёд. Денни подошёл, опустился рядом, обнял её за плечи. Он не плакал. Слёз не было. Осталась только огромная, всепоглощающая тяжесть и это странное, тёплое побуждение внутри — надо её держать. Надо быть сильным.

— Мама, — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине. — Мама, встань. Надо... надо...

Денни помог ей подняться, увёл в дом, усадил на стул. Потом вышел во двор один. Стараясь не смотреть на тело отца, он обернулся к Лилит. Та замерла у калитки — бледная, с огромными глазами, полными ужаса и слёз. Девочка искала Якова, не вернувшегося с работы; пришла к Софи узнать, где он. И в тот самый момент сквозь ледяную пустоту внутри прорвался знакомый импульс.

Денни приблизился к ней.

— Он не придёт, — тихо сказал он.

Лилит просто смотрела на него, не в силах вымолвить слово.

— Но я здесь, — Эти слова были не утешением для неё, а клятвой для самого себя. Последней, какую он мог дать. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он взял её за руку и повёл в дом, к матери. В этом жесте не было ни детской нежности, ни братской заботы — только акт воли. Решение. Сама потребность делать добро оказалась прочнее всего остального. Она не была чувством. Она оставалась частью его устройства, костью, которая не сломалась, когда всё вокруг рассыпалось в труху.

Так, с внутренней пустотой, звенящей, как разбитый колокол, и с неугасимым крошечным пламенем в самой её глубине Денни переступил порог. Не в дом. В новую эру жизни. Эру, где доброта перестала быть добродетелью. Она стала судьбой. Необъяснимой, роковой. И он понёс её в себе — не как крест, а как собственную, неизлечимую болезнь.

Гибель отца оставила их в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Привилегии исчезли, защита испарилась. Нормированная еда закончилась. Каждый день мог принести новое испытание.

Именно тогда в их судьбе появился капитан Эрих Шульц. Он не вломился, а пришёл с визитом — формальным, чтобы выразить «соболезнование вдове». Денни запомнил его как человека без лица: аккуратная форма, безупречные манеры, голос ровный, без эмоций. Шульц представлял военное руководство, когда-то — начальник отца, а теперь просто чужой человек, который почему-то пришёл. Он обладал властью над всеми в этом городе, в том числе и над их участью, но применял её тихо.

Через неделю капитан явился снова. Принёс банку кофе и плитку шоколада. Говорил с Софи на прекрасном французском, который она так любила прежде. Он не предлагал себя в качестве защитника. Просто находился рядом и знал, что этого уже достаточно, чтобы получать мнимый уют и нежное женское тело.

Денни ненавидел его. Ненавидел его спокойную уверенность, чистые сапоги, запах дорогого мыла и кожи, который тот приносил с собой. Офицер был живым воплощением системы, убившей отца, и в то же время — их единственным спасением. Эта двойственность разрывала мальчика на части.

Однажды, когда Шульц сидел в гостиной и пил чай, Денни решил продемонстрировать свою сознательность. Он выучил пару немецких фраз и, войдя в комнату, отчеканил: «Guten Tag. Danke schön». Шульц поднял бровь. Софи замерла. Денни, ободрённый, добавил: «Mein Vater ist tot». (Мой отец мёртв).

Капитан медленно поставил чашку. В комнате повисла тишина, густая, как патока. Потом кивнул и сказал по-немецки: «Я знаю, мальчик. Я знаю». И больше ни слова. Софи позже, уже ночью, плакала в подушку понимая боль сына, но ничего не могла с этим поделать.

Измождённая горем и страхом, женщина цеплялась за эту соломинку. Она не любила Шульца. Она терпела. За чашкой принесённого им чая с галетами, за разговором о литературе, который он вёл из вежливости, мать покупала безопасность для сына. Денни видел, как её глаза остаются пустыми, даже когда она улыбается в ответ на любезности гостя. Это была тихая, ежедневная казнь.

Как-то раз Шульц пришёл не с кофе. В руках он держал небольшую плетёную корзинку, откуда торчали длинные, чуть дрожащие уши.

— Это для мальчика, — сказал он, ставя её на пол. — Кролик. Порода баран. Говорят, очень смышлёные.

Денни смотрел на зверька. Тот отвечал внимательным взглядом. У него была мягкая, шоколадного цвета шерсть, влажный нос, который постоянно шевелился, и глаза — тёмные, блестящие, без страха. Он сидел в корзинке и деловито перебирал передними лапами солому.

— Его зовут Макс, — добавил Шульц. — Раньше жил у нашего казначея, но тот уехал.

Денни не сказал «спасибо». Он не произнёс вообще ничего. Просто присел на корточки и протянул палец. Кролик ткнулся в него носом, чихнул и принялся исследовать руку — тёплый, живой, настоящий.

Мама, стоявшая в дверях, чуть заметно кивнула. Денни понял: можно оставить.

Макс быстро стал центром маленькой вселенной мальчишки. По утрам, едва открыв глаза, Денни первым делом проверял корзинку — там ли, дышит ли, шевелит ли ушами.

Когда Денни брал кролика и шёл в барак к Лилит, Макс настороженно высовывал нос наружу, принюхиваясь к морозному воздуху, запаху дыма и сырых дров — к чужой, тревожной жизни. Мальчик прикрывал его уголком тряпицы и шептал: «Не бойся. Я рядом».

Жилище Лилит и Томы было огромным, разграниченным фанерными перегородками на тесные закутки. Здесь пахло плесенью и мокрыми тряпками. В общем коридоре вечно толклись дети: тощие, быстрые, умеющие мгновенно оценить, можно ли у тебя что-то отнять.

В тот день они играли во дворе — солнце наконец пробило низкие облака, и даже холод казался терпимее. Денни сидел на перевёрнутом ящике, корзинка стояла рядом. Лилит, опустившись на колени, осторожно гладила Макса по спинке, и тот, зажмурившись, подставлял шёрстку под её пальцы.

— Он как маленький плюшевый медведь, — сказала Лилит. — Только с ушами.

— Это баран, — важно поправил Денни. — Порода баран.

— Почему баран, если это кролик?

Денни задумался. Затем честно признался:

— Не знаю. Но так Шульц сказал.

Имя повисло в воздухе, как комар, противно звеня. Лилит ничего не ответила, только быстро, отрывисто погладила Макса.

Их заметили, конечно. Местные мальчишки — ватага человек пять, от восьми до двенадцати, все в обносках, с коленями, перепачканными глиной, — обступили их полукругом. Главный, долговязый, с вечно разбитой губой, прищурился на корзинку.

— Это чё там?

— Это кролик, — сказал Денни, не поднимая головы.

— Кролик, жирненький? — Клаус шагнул ближе.

— Он баран, — буркнул Денни. — Порода баран.

И тут началось.

— Баран! Слышали, баран! — заржал кто-то. — Сам баран, и кролик — баран!

— А давайте его съедим! — выкрикнул рыжий веснушчатый мальчишка.

— Нет, лучше поменяем!

Денни сжал губы от страха. Лилит тихо придвинула корзинку ближе к себе.

— Кролик — еда! — орал Клаус. — Кролик — вкусный!

Он наклонился, ткнул пальцем прямо в нос Максу. Зверёк дёрнулся и забился в угол.

Денни встал. Внутри всё дрожало, он не умел драться. Маленький, тощий, с тонкими запястьями и добрыми глазами, которые смотрели слишком доверчиво для этого мира. Клаус был выше на голову и шире в плечах в полтора раза.

Резкий шлепок раздался эхом по двору — Денни ударил. Не кулаком — ладонью, раскрытой, со всей силы, наотмашь. Звук получился громкий, сочный, словно хлопнули мокрой тряпкой. Клаус замер, схватившись за щёку. В глазах его плескалось непонимание — такого с ним давно не случалось.

— Он не еда, — сказал Денни. Голос его дрожал. — Он друг. И ты его больше не тронешь.

Дальше была свалка. Денни даже не пытался закрываться — он просто повис на Клаусе, вцепившись в его куртку, стараясь то ли защититься, то ли удержать противника. Его повалили, навалились сверху, грудь придавили коленом. Кто-то ударил в лицо, кто-то норовил пнуть под рёбра. Денни слышал крик Лилит — тонкий, отчаянный, похожий на визг. Внезапно чей-то взрослый голос рявкнул, ватага брызнула в стороны, и Денни остался лежать на мёрзлой земле, глядя в белёсое небо.