Кандидат, поступление в Академию

Рудницкий повернулся ко мне:

— Вы — ничего не подписываете. Никуда не идёте один. И главное: никаких обещаю, клянусь и подобных слов, особенно если вас начнут давить.

— А если начнут угрожать? — спросил я.

Пётр хмыкнул:

— Тогда я начну светить.

Он щёлкнул пальцами, и над его ладонью вспыхнула маленькая искра — без жара, но яркая. Печать на огне. Тонкая.

— Огневики умеют подсвечивать скрытые линии, — пояснил он. — Как тараканов под лампой.

Рудницкий посмотрел на искру и кивнул:

— Хорошо. Сделаем так: после отбоя мы будем рядом с аудиторией 3. Вы, кандидат, — рядом, но не в одиночку и не первым. Я закрою коридор зоной, Пётр подсветит всё, что попытаются спрятать.

— А если это курьер без лица? — спросил я.

— Тем лучше, — сказал Рудницкий. — Тогда мы увидим, как это делается.

Пётр усмехнулся:

— И может быть, прожжём.

Рудницкий посмотрел на него предупреждающе.

— Аккуратно, — сказал он. — Нам нужен не пожар, а доказательства.

Пётр скорчил лицо:

— У меня всегда всё аккуратно. Просто иногда дымком попахивает.

Мы оставили лист на подоконнике — Рудницкий не позволил его спрятать или порвать.

— Пусть думают, что мы согласны, — сказал он. — Пусть печать на бумаге успокоится. Чем увереннее они, тем проще их ловить.

До отбоя оставалось время. Слишком много, чтобы просто сидеть, и слишком мало, чтобы уйти в другой корпус и не выглядеть подозрительно.

Рудницкий заставил меня поесть в столовой. Это выглядело странно: мы обсуждали опасность, а он следил, чтобы я не забыл хлеб.

— Почему вы — начал я, когда мы вышли из столовой.

— Потому что истощённый менталист говорит лишнее, — отрезал Рудницкий. — И платит дороже.

Пётр шёл рядом и молчал, но молчание у него было не спокойное — как у человека перед дракой.

В десять вечера общежитие затихло. В десять пятнадцать коридоры стали другими: тише, пустее, и каждый шаг звучал как стук в чужую дверь.

В десять двадцать мы вышли из общежития в сторону учебного корпуса.

— Официально мы куда? — спросил Пётр.

— Проверяем послеучебный контур, — ответил Рудницкий. — Если кто-то спросит — это правда. Форматор имеет право.

— А по факту? — уточнил Пётр.

— По факту — ловим того, кто любит формальности, — сказал Рудницкий.

Учебный корпус ночью был строгим и холодным. Лампы горели через одну, будто экономили свет, чтобы тени было больше.

Малая аудитория 3 находилась в конце бокового коридора. Дверь — простая, без таблички. Слишком простая для места, куда зовут после отбоя.

Рудницкий остановился за углом.

— Сюда, — сказал он тихо.

Он поднял руки — и воздух вокруг нас будто стал плотнее, как тонкая плёнка. Я не видел купола, но почувствовал, как звук шагов снаружи стал глуше. Форматорская печать зоны: не барьер, а отсечка— чтобы ловушка не ушла слишком легко.

Пётр поднёс ладонь к стене, и на пальцах вспыхнуло ровное белое пламя. Не огонь костра — огонь лампы. Он провёл рукой вдоль пола, и на камне на мгновение проступили тонкие линии — едва заметные, как царапины.

— Тут печать на земле, — прошептал Пётр. — Сигналка. Кто-то ждёт, когда ты наступишь.

— Материалист? — спросил я.

Пётр кивнул:

— Похоже. Или кто-то хорошо притворяется.

Рудницкий нахмурился:

— Значит, это не просто курьер.

Из темноты впереди послышались шаги.

Пётр резко погасил своё пламя, оставив лишь тонкий свет на кончиках пальцев.

Шаги приблизились — и из-за угла вышли двое студентов. Старшие курсы. Форма дорогая, манжеты чистые, как у тех, кто редко сам моет пол после своих формальностей.

Один из них остановился, оглядел коридор и заметил нас.

— О, — сказал он громко. — А вот и кандидат.

Рудницкий сделал шаг вперёд.

— После отбоя студенты должны быть в общежитии, — сказал он спокойно. — Назовите себя и причину нахождения здесь.

Студент улыбнулся, будто ему нравилось, что есть правила.

— Демидов, — сказал он. — Пятый курс. А причина простая: мы пришли на дуэльный вызов.

Я моргнул.

— На что? — спросил я, прежде чем успел остановиться.

Демидов посмотрел прямо на меня, с удовольствием.

— На вызов, кандидат, — сказал он. — Вам оставили приглашение.

Второй студент достал сложенный лист — уже другой, с гербом Академии.

— Протокол, — сказал он. — Академическая дуэль. До первой пробитой защиты. Без смертельных печатей. Всё по правилам.

Рудницкий протянул руку.

— Я посмотрю.

— Конечно, — Демидов улыбнулся шире. — Только не забудьте: отказ — будет зафиксирован. И в глазах общества будет выглядеть трусостью.

Слово трусость прозвучало как пощёчина.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается желание сказать что-то резкое.

Ментальная печать проснулась, как зверь, который знает: можно.

Рудницкий не глядя на меня тихо сказал:

— Кандидат. Молчать.

Я вдохнул и промолчал.

Рудницкий взял лист, быстро пробежал глазами. Потом поднял взгляд.

— Это не дуэльный протокол, — сказал он. — Это бумага, которая выглядит как протокол. Печать поддельная.

Демидов пожал плечами:

— Вы уверены? Я бы на вашем месте не бросался такими словами.

Пётр сделал шаг вперёд.

— А я бы на вашем месте не играл с огнём, — сказал он спокойно.

И на его ладони вспыхнул свет — ярче, чем нужно для коридора. В этом свете узор на протоколе дрогнул, как плохая маскировка.

Рудницкий положил лист на воздух перед собой — и на мгновение воздух стал твёрдым, удерживая бумагу. Форматорская печать: держатель, чтобы не касаться руками.

— Видите? — сказал Рудницкий. — Печать не академическая. Это фальш.

Демидов улыбаться перестал.

— А если я скажу, что это мой официальный вызов? — спросил Демидов. — И что кандидат обязан ответить?

Пётр чуть повернул ладонь, и огонь на пальцах стал тоньше, как лезвие.

— Тогда оформляйте всё официально, — сказал он. — И ставьте настоящую печать. При свидетелях. А, не на бумажке из кармана.

Демидов посмотрел на меня.

— Ты слышал, кандидат? — спросил он тихо. — Тебя защищают. А ты сам-то кто? Менталист? Или просто удачливый первак?

Слова били точно туда, где у меня было слабее всего: в желание доказать.

И именно в этот момент я понял, зачем всё это.

Им нужно, чтобы я сорвался. Чтобы ментальная печать вылезла наружу при свидетелях — и меня можно было либо бояться, либо связать контрактом ради безопасности.

Я поднял голову и сказал, очень осторожно, выбирая простое и безопасное:

— Я не принимаю приглашения после отбоя.

Демидов усмехнулся:

— Значит, отказываешься.

Я посмотрел на Рудницкого.

Рудницкий ответил за меня:

— Он не отказывается. Он требует протокола. Днём. В присутствии арбитра. А сейчас вы нарушаете режим и пытаетесь навязать кандидату бумагу с поддельной печатью.

Демидов на секунду замер.

Пётр шепнул мне:

— Хорошо. Не сказал приказываю. Молодец.

Я услышал это и впервые за вечер почувствовал, что у меня получается.

Но ночь ещё не закончилась.

Потому что из-за двери аудитории 3 тихо щёлкнул замок.

И оттуда, как будто воздух стал тоньше, вышла фигура.

Девушка — или то, что выглядело как девушка. Простая одежда, нейтральная походка, глаза серые. Лицо было. Но взгляд по нему не цеплялся, как по плохо запомнившейся картинке.

Курьерская печать.

Она посмотрела на меня — и я снова почувствовал холодок за ухом, будто метка адресата радостно подтвердила: нашёлся.

— Кандидат Шереметьев, — сказала она ровно. — Вам передают.

И протянула конверт.

Рудницкий шагнул вперёд, но девушка уже чуть повернула запястье — и воздух у её руки стал другим: тонкая печать на воздухе, готовая оборвать контакт.

Пётр поднял ладонь с огнём, подсвечивая линии в воздухе.

— Стоять, — сказал он.

Девушка перевела взгляд на Петра. На мгновение её лицо стало ещё более пустым, как будто печать усилилась.

Рудницкий тихо произнёс:

— Свидетели есть. Отлично. Теперь аккуратно.

Я стоял и понимал: вот оно. Следующий курьер пришёл. При свидетелях.

И сейчас решается, стану ли я объектом, которого поведут браслетом — или человеком, который научится держаться на своих ногах.

Глава 5

«Дуэльныйпротокол»

Курьер стояла в дверях аудитории 3, держа конверт на вытянутой руке.

Пётр подсвечивал воздух тонким белым огнём: пламя не давало тепла, зато заставляло проявляться невидимые линии. В свете вокруг запястья курьера дрожала едва заметная паутина — печать на воздухе, готовая сорваться и уйти, если её схватят не так.

Рудницкий поднял ладонь, и рядом с конвертом воздух уплотнился — будто появилась невидимая стеклянная полка.

— Сюда, — сказал он курьеру спокойно. — Не в руки.

Курьер чуть наклонила голову. На секунду мне показалось, что она не поняла смысла фразы.

— Мне велено передать кандидату Шереметьеву, — ровно произнесла она.

Демидов, стоявший сбоку, усмехнулся:

— Ну вот и передаёт. Всё честно. Формальность.

Рудницкий не посмотрел на него.

— Передать не значит в ладонь, — сказал он. — Передайте в зону. При свидетелях. Это законно.

Курьер замерла. Потом медленно опустила конверт на полку из воздуха. Как только бумага легла, воздух на миг дрогнул — печать доставки попыталась дёрнуться, проверить, не нарушили ли её.

Пётр чуть усилил огонь на пальцах, и паутина печати стала виднее.

— Есть, — тихо сказал он. — Держится. Пока.

Рудницкий сделал короткий жест — и полка сместилась ближе к нам, но всё ещё не касалась ни одной руки.

— Кандидат, — сказал он мне. — Вы не берёте. Вы смотрите.

— Я понял, — ответил я и постарался, чтобы голос звучал ровно.

Курьер наблюдала за мной с тем же нейтральным вниманием, как письмо наблюдает за адресатом: не любопытство, а проверка соответствия.

— Кто отправитель? — спросил Рудницкий.

— Не указано, — ответила курьер.

— Тогда указываем мы, — сказал Рудницкий и повернулся к Демидову. — Вы свидетели. Ваши имена.

Демидов усмехнулся:

— С чего бы?

— С того, что вы здесь после отбоя, — спокойно ответил Рудницкий. — И уже пытались сунуть кандидату поддельный протокол. Хотите, чтобы я сообщил старшему арбитру?

Улыбка Демидова стала тоньше.

— Демидов Арсений. Пятый курс, — произнёс он. — А это — Климов. Тоже пятый.

Рудницкий кивнул, запомнил, будто поставил метку на бумагу в голове, и снова посмотрел на курьера.

— Вы тоже будете свидетелем, — сказал он. — Назовите себя.

Курьер моргнула.

— У меня нет имени, — ответила она спокойно.

Пётр фыркнул:

— Ага. Конечно.

Рудницкий не стал спорить.

— Тогда фиксируем: курьер без имени, — сказал он. — Пётр, ты слышал?

— Слышал, — буркнул Пётр. — И запомнил.

Рудницкий посмотрел на конверт.

— Теперь самое важное, — сказал он. — Открывать будем здесь. И не руками.

Он достал из внутреннего кармана тонкую пластину — прозрачную, как стекло, но не стекло: по краям шли линии форматорской печати. Пластина легла на воздух рядом с конвертом, и Рудницкий коротким движением заставил её прижать бумагу сверху, не касаясь.

— Зачем? — спросил я.

— Если внутри печать-укус, — ответил Рудницкий, — она срабатывает на прикосновение.

Пётр наклонился и поднёс огонь ближе — осторожно, чтобы не прожечь бумагу.

— На воске не запечатано, — сказал он. — Но на клапане есть тонкая линия. Как нитка.

— Печать на сгибе, — сказал Рудницкий. — Классика.

Он сделал едва заметный жест — и воздух у края конверта стал острым, как лезвие. Не оружие, а инструмент: форматорская печать воздушного клинка.

Клапан разошёлся сам, аккуратно и бесшумно.

Из конверта выскользнул лист.

И сразу же воздух в коридоре словно стал холоднее.

Я не почувствовал удара. Я почувствовал приглашение— как мысль, которую тебе будто подложили в голову: соглашайся, это безопасно.

Рудницкий резко сказал:

— Не читать вслух.

Я закусил губу. Демидов хмыкнул.

Пётр подсветил лист огнём, и на бумаге проявился текст. Обычные буквы, но рядом с ними — тонкие линии печати, словно невидимая рука подчёркивала нужные слова.

Рудницкий прочитал про себя, быстро. Потом поднял взгляд на меня.

— Это предложение защиты, — сказал он. — В обмен на добровольную контрактную печать.

Демидов развёл руками, изображая удивление:

—Защита. Вам что, ещё нужно?

Я посмотрел на Демидова и вдруг понял: он не просто наблюдает. Он ждёт, что я скажучто-нибудь сильное. Что-нибудь такое, что станет печатью.

Я медленно выдохнул и сказал максимально простое:

— Я не согласен.

Курьер моргнула — и на миг показалось, что в её глазах мелькнула пустота, как у зеркала.

— Отказ фиксируется, — сказала она.

И повернулась, будто собиралась уйти.

Рудницкий поднял ладонь, и форматорская зона у коридора плотнее закрылась: не клетка, но достаточно, чтобы задержать.

— Подождите, — сказал он. — Кто отправитель?

— Не указано, — повторила курьер.

Пётр сделал шаг ближе, огонь на его пальцах стал ярче.

— Тогда скажи по-другому, — сказал он. — Чья печать тебя держит?

Курьер посмотрела на Петра — и впервые в её голосе прозвучала не ровность, а напряжение:

— Вы не имеете права—

— Имею, — перебил Рудницкий. — Здесь попытка навязать контракт после отбоя. При свидетелях. В зоне. Я имею право задержать до прибытия арбитра.

Демидов резко перестал улыбаться.

— Вы перегибаете, магистр.

Рудницкий даже не повернул голову.

— Пётр, — сказал он. — Жги маску.

— С радостью, — ответил Пётр.

Он щёлкнул пальцами.

Белое пламя вспыхнуло не на курьере и не на полу — оно вспыхнуло в воздухе рядом с ней, как прожектор. И тонкая паутина печатей вокруг её лица дрогнула, зашипела, будто у неё появилась кожа, и эту кожу ткнули иглой.

Курьер отступила на шаг.

И в этот миг её лицо стало чётче. Не красивее, не страшнее — просто запоминаемым.

Печать без лица дала трещину.

Я поймал взгляд девушки — настоящий, живой, раздражённый.

— Ты, — выдохнул я, не как обвинение, а как узнавание.

И тут же почувствовал, как внутри меня поднялась другая волна: желание не просто узнать, а зафиксировать. Приклеить к реальности. Сделать так, чтобы она больше не могла скрыться.

Слово просилось наружу.

Рудницкий резко шагнул ко мне и почти шёпотом сказал:

— Не смей приказывать. Ты не знаешь цену.

Я стиснул зубы. Кивнул.

Курьер — уже не совсем курьер — резко махнула рукой, и воздух перед ней дрогнул: печать ухода, тонкая, скользкая.

Пётр сделал движение ладонью, будто срезал её огнём. Белое пламя не ударило — оно просто перекрыло линию, как нож перерезает верёвку.

Печать ухода захлебнулась.

— Ого, — сказал Климов, и впервые в его голосе было настоящее уважение. — Огневик.

Пётр посмотрел на него холодно:

— Запомнил.

Рудницкий сделал два быстрых жеста, и зона сжалась вокруг девушки. Не давила, но ограничивала шаг.

— Имя, — потребовал он.

Девушка смотрела на нас с ненавистью, но уже человеческой.

— Вы думаете, вам это поможет? — тихо сказала она.

— Поможет протокол, — ответил Рудницкий. — А имя — приложится.

Она дёрнула плечом.

— Алиса, — сказала она наконец. — Довольны?

Я не знал, правда это или роль, но теперь у неё было слово, за которое можно зацепиться в протоколе.

Пётр, не убирая огня, бросил Рудницкому:

— Демидовы тоже пусть остаются. Свидетели, как хотели.

Демидов сделал шаг назад.

— Мы здесь вообще ни при чём.

— Конечно, — сказал Пётр. — Вы просто гуляли после отбоя.

Рудницкий поднял руку — и воздух у выхода из коридора уплотнился, как закрытая дверь. Форматорская отсечка. Не навсегда, но достаточно, чтобы разговор не закончился бегством.

— Сейчас будет арбитр, — сказал Рудницкий. — И тогда всё станет на свои места.

Демидов зло улыбнулся:

— Арбитр ночью? Вы думаете, он прибежит по щелчку?

— Прибежит, — сказал Рудницкий. — Потому что вы не первые, кто пытается сделать из формальности рычаг.

Он достал из кармана маленький жетон — металлический, с выдавленной печатью. Сжал в кулаке.

Я почувствовал, как по коридору пошла тонкая волна: не звук и не свет — вызов. Форматорская печать связи.

Пётр наклонился ко мне и шепнул:

— Сейчас главное — держи рот закрытым. Они будут тебя колоть.

— Я понял .

Демидов посмотрел прямо на меня:

— Скажи честно, кандидат. Ты правда думаешь, что без контракта ты выживешь в Академии?

Фраза была сделана правильно: не угроза, не приказ. Вопрос, который хочется закрыть гордостью.

Я вдохнул и ответил так, как учил Ратников — не силой, а порядком:

— Я переживу эту ночь без контракта. Остальное — увидим.

Демидов усмехнулся:

— Смело.

— Осторожно, — поправил я.

И в этот момент я понял: это и есть дуэль, только без поля. Слова вместо печатей. Давление вместо ударов.

Дверь в конце коридора открылась, и быстрые шаги приблизились.

Появился арбитр — пожилой мужчина с серым воротником, который выглядел так, будто его выдернули из сна и сразу дали протокол в руки. За ним шёл ещё один преподаватель — Корректор, по виду. Корректоры всегда смотрели на людей так, будто видели на коже чужие следы.

— Что здесь происходит? — коротко спросил арбитр.

Рудницкий протянул ему лист и конверт, не касаясь руками: всё лежало на полке из воздуха.

— Попытка навязать контрактную печать кандидату после отбоя, — сказал он. — Курьерская маскировка. Свидетели: Демидов Арсений и Климов. Пётр прожёг маску, имя названо: Алиса. Прошу зафиксировать.

Арбитр посмотрел на Демидова. Демидов выдержал взгляд, но уже без прежней уверенности.

Корректор подошёл ко мне и, не касаясь, провёл рукой у моего уха.

— Метка есть, — сказал он тихо. — Адресат. Старая. На неё и вели.

У меня внутри сжалось.

— Можно снять? — спросил я.

Корректор качнул головой:

— Не сейчас. Снимать — это вмешательство. А вмешательство без решения — это повод сказать, что вас лечили от опасности. Сейчас лучше фиксировать всё официально.

Рудницкий кивнул арбитру:

— Я об этом и говорил. Нам нужен протокол.

Арбитр вздохнул, открыл папку и сказал сухо, как приговор:

— Хорошо. Будет протокол. А раз у нас тут уже пахнет вызовами и формальностями завтра, днём, Демидов Арсений, вы оформите настоящий дуэльный вызов, если он вам так нужен. При арбитре. Без подделок.

Демидов скрипнул зубвми.

— С удовольствием, — сказал он.

Пётр усмехнулся:

— Вот и договорились. По правилам.

Я посмотрел на Демидова — и понял, что это не конец, а только начало. Он получил то, что хотел: официальную сцену. Только теперь сцена будет не ночью, а днём — при арбитре.

И хуже всего: мне придётся выйти на поле и удержать себя от слова, которое слишком легко становится печатью.

Арбитр повернулся ко мне:

— Кандидат Шереметьев. Вы понимаете, что ментальные печати — опасная вещь на дуэли?

— Да, — ответил я.

— Тогда завтра до полудня вы явитесь на инструктаж по дуэльному протоколу, — сказал он. — С секундантом. И без героизма.

Пётр сразу сказал:

— Я с ним.

Арбитр посмотрел на Петра:

— Огневик?

— Да, — коротко ответил Пётр.

— Хорошо, — сказал арбитр. — Огневики на дуэлях полезны. Они быстро показывают, где ложь.

Девушку-курьера уже уводили — не грубо, но плотно, через зону Рудницкого. Она посмотрела на меня последний раз.

И в этом взгляде было не только зло. Там было обещание: мы ещё попробуем.

Когда коридор опустел, Рудницкий отпустил зону. Воздух снова стал обычным. Тихим. Даже слишком.

Пётр хлопнул меня по плечу — осторожно, но ощутимо.

— Живой, — сказал он. — И главное — молчал, когда надо.

— Я не молчал, — возразил я.

— Ты не сказал того единственного слова, — Пётр кивнул. — Вот это и считается.

Рудницкий посмотрел на меня внимательно:

— Завтра будет дуэль. Это политика. Это зрелище. И это ловушка. Но теперь у нас есть протокол ночи. И подпись Бельской. И свидетели. Это значит, что они не смогут случайно надеть на вас браслет и назвать это заботой.

— А что они смогут? — спросил я.

Рудницкий ответил честно:

— Они смогут попытаться довести вас до того, чтобы вы сами произнесли слово, за которое вы заплатите кровью.

Я опустил глаза на свои руки.

На вид — обычные. Но я уже знал: для меня слово не всегда просто слово.

И завтра это увидят все.

Глава 6

«Инструктаж»

Утром Академия выглядела так, будто ночью ничего не происходило.

Студенты спешили на занятия, спорили у лестниц, кто-то смеялся — как смеются люди, уверенные в завтрашнем дне.

Рудницкий отвёл меня не на кафедру, а в административный корпус — туда, где стены не пахли воском и огнём, а пахли бумагой, пылью и властью.

— Дальше без фокусов, — сказал он на ходу. — Никаких громких фраз. Никаких обещаний.

— Я понял, — ответил я.

Пётр шёл рядом, молчал, но его молчание было собранным. Огневики вообще редко выглядят спокойными: у них спокойствие похоже на закрытую зажигалку, которая всё равно тёплая.

У двери с табличкой ДУЭЛЬНЫЙ АРБИТРАЖнас уже ждали.

Арбитр, тот самый ночной, сидел за столом и пил чай так, будто ночь была не вчера, а лет десять назад. Рядом стоял Корректор — мужчина с узкими пальцами и внимательными глазами.

— Кандидат Шереметьев, — сказал арбитр. — И секундант?

— Пётр, — коротко ответил Пётр. — Огневик.

Арбитр кивнул:

— Хорошо. Огневик на поле — полезен. Сразу видно, где печать врёт.

Он жестом указал на стулья.

— Садитесь. Это будет быстро и скучно. Скучно — значит безопасно.

Я сел. Пётр сел так, будто готов был вскочить и прожечь протокол, если его попытаются подменить.

Арбитр открыл папку.

— Академическая дуэль, — начал он. — Формально это способ решать конфликты при свидетелях. Фактически — способ показывать силу и собирать сторонников. Правила существуют, чтобы никто не умер случайно. Кто хочет, чтобы умерли не случайно, обычно ищет обход.

Он поднял взгляд на меня.

— Ваша задача — не дать им обход.

Корректор подошёл ближе и сказал:

— А моя — не дать вам самому себе навредить.

Арбитр продолжил, перечисляя сухо, как будто читал расписание:

1. Дуэль объявляется письменно.

2. Печать арбитража — настоящая.

3. Ограничение — до первой пробитой защитыили до первой крови — зависит от протокола.

4. Запрещены смертельные печати.

5. Запрещены ментальные воздействия без фиксации.

Я поднял глаза.

— То есть ментальные печати запрещены?

Арбитр посмотрел на меня внимательно.

— Они не запрещены, — сказал он. — Они неудобны для суда. Если Корректор не зафиксировал воздействие, завтра обе стороны скажут: Он сам так решил. Понимаете?

Я кивнул.

Корректор добавил:

— Поэтому менталистов либо провоцируют на явный срыв, либо заставляют работать так тонко, что доказать невозможно. В обоих случаях вы платите.

Пётр тихо спросил:

— Демидов оформил вызов?

Арбитр кивнул и вытащил лист.

— Оформил. Как положено. И это уже хуже, потому что теперь у него легальная сцена.

Он повернул бумагу ко мне. Вверху — герб, внизу — печать арбитража. Настоящая, тяжёлая, как камень.

Вызов кандидату Шереметьеву Дмитриювид: учебная дуэль ограничение: до первой пробитой защиты место: учебное поле 2 время: сегодня, 16:00 противник: Демидов Арсений, V курс секунданты: допускаются

— Вы принимаете? — спросил арбитр.

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Принять — значит выйти. Отказать — значит дать им повод.

Рудницкий был прав: теперь всё будет официально.

Я посмотрел на Петра.

Пётр едва заметно кивнул: принимай, но не словами, которые тебя уничтожат.

— Принимаю, — сказал я.

И тут же добавил, прежде чем кто-то успел подцепиться:

— В рамках протокола. При арбитре. С секундантом.

Арбитр кивнул, удовлетворённо.

— Верно. Теперь — техника безопасности для менталиста.

Корректор положил на стол тонкий лист — чистый, без текста.