Кандидат, поступление в Академию

Lost In Space

Кандидат, поступление в Академию

Глава 1

«Совет и запрос»

У Академии была одна неприятная привычка: она делала вид, что время принадлежит ей.

— Тебя будут провоцировать,— продолжил дядя. — В Академии у многих есть интересы. У Демидовых, у Салтыковых, у Черкасских Ты должен быть осторожен.

Он перечислял кланы так, будто читал список покупок. Я сидел напротив, держал спину ровно и делал вид, что слушаю спокойно. Внутри было другое: я отмечал каждое имя как возможный удар.

— Демидовы, — повторил я.

— Да, — кивнул дядя. — Особенно они.

Мы разговаривали в комнате для гостей при академическом крыле — в той самой, где мне велели ждать указаний. Указания были простыми: не выходить без сопровождения, не разговаривать лишнего и, если появится сектор, не пытаться быть героем. Я к этому списку добавил своё: не доверять тону, каким бы ровным он ни казался.

Дядя встал, поправил манжет.

— Ещё одно, Дмитрий, — сказал он уже мягче. — Здесь тебе будут улыбаться. Иногда даже искренне. Но улыбка — это не доказательство.

— А что доказательство? — спросил я.

— Бумага, — ответил дядя. — И печать. Всё остальное — настроение.

Неожиданное посещение дяди, заставило меня задуматся, может с ним не все так однозначно и если он прав, то у Академии есть два вида людей: те, кто защищают печатями, и те, кто печатями убивают.

И я, похоже, оказался в споре между ними.

Коридоры Академии были одинаково чистыми и одинаково неуютными. Стража вежливо кивала, студенты делали вид, что меня не замечают, но делали это слишком синхронно, чтобы быть случайностью.

Рудницкий нашёл меня у лестницы — как будто у него был внутренний компас на неприятности.

— Кандидат Шереметьев, — сказал он. — Идём. Сначала — ходатайство в Совет.

— А потом? — спросил я.

— Потом вы будете молчать там, где хочется говорить, и говорить там, где хочется молчать, — ответил он. — Это и есть правовая практика.

— Звучит как наказание, — заметил я.

— Почти, — сухо согласился Рудницкий.

Мы дошли до канцелярии Совета. Дверь была тяжёлая, и у меня появилось абсурдное желание извиниться перед ней за то, что сейчас мы начнём здесь оставлять следы.

Рудницкий постучал по-уставному: два коротких, один длинный.

Открыла писец в серой мантии, посмотрела на Рудницкого, потом на меня — и в её взгляде я увидел то, что видят на складе, когда приносят новый ящик: оценку, куда поставить, чтобы не мешал.

— Пять минут, — сказала она. — Не больше.

Внутри сидел старший регистратор с бородкой и привычкой слушать так, будто каждый звук — потенциальная ошибка.

— Рудницкий, — произнёс он. — Что у вас?

Рудницкий положил папку, запечатанную синей печатью Академии.

— Ходатайство в Совет Академии. Открыть полное дело Сцепки / Якоря наследственных линий / Шереметьев, — сказал он. — Основание: безопасность субъекта, межведомственный спор и попытка несанкционированной коррекции.

Регистратор пролистал.

— Закрыто по требованию Совета соглашения, — сказал он. — Вы знаете процедуру.

— Поэтому и подаём через Совет, — спокойно ответил Рудницкий. — И фиксируем.

Регистратор поднял взгляд на меня.

— Вы понимаете, кандидат, что регистрация автоматически уведомит межведомственный реестр? — спросил он.

— Понимаю, — ответил я. — Я хочу, чтобы они узнали официально, а не по слухам.

Регистратор повёл губами — почти улыбка, но без тепла.

— Редкая позиция, — сказал он. — Обычно боятся шума.

— Я уже пробовал тишину, — сказал я. — Не помогло.

Рудницкий еле заметно кивнул — одобрил формулировку.

Регистратор посмотрел на подписи. Две стояли, третья — пустая.

— Ещё одна подпись? — спросил он.

— Магистр Бельская, — сказал Рудницкий. — Как эксперт по якорю. Это проверка участия.

Регистратор постучал ногтем по листу.

— У вас будут проблемы, — сказал он устало. — С сектором. С опекой. И с самой Бельской.

— У нас уже есть проблемы, — ответил Рудницкий. — Мы просто придаём им форму.

Штамп ударил по бумаге.

ПРИНЯТО. РЕГИСТРАЦИЯ

Звук показался мне почти приятным. Как щелчок замка в двери, которая наконец закрылась как надо.

— Теперь два дня, — сказал Рудницкий. — Или меньше.

— Почему меньше?

— Потому что в Академии слухи бегают быстрее, чем писцы, — ответил он. — А сектор бегает быстрее слухов.

К вечеру я возвращался в свою комнату. Сопровождения на этот короткий путь не дали — внутренний контур, безопасно, как сказал один из стражей. Я запомнил: когда говорят безопасно, обычно что-то проверяют.

Глава 2

«Право печатей»

У Ратникова была дверь, которую хотелось не открывать.

На ней висели три таблички. Первая — аккуратная, официальная:

КАФЕДРА ПЕЧАТЕЙ И ПРОТОКОЛА

Вторая — уже потёртая, как предупреждение, которое слишком часто игнорируют:

Вход только по вызову.

А третья была написана от руки, без подписи:

Не давайте обещаний вслух. Здесь за это придется расплачиватся.

Рудницкий остановился рядом и постучал — не, как в канцелярии. Три удара, пауза, один короткий. Как будто это был не вход, а пароль.

За дверью щёлкнул замок. Открыли не сразу. Сначала на нас посмотрели в щель и только после этого дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет сорока. Мантию на нем воспринималась как будто это форма. Лицо сухое, глаза внимательные — не злые, но такие, которые замечают лишнее.

— Магистр Рудницкий, — сказал он. — И ваш студент?

— Кандидат Шереметьев, — ответил Рудницкий.

Ратников чуть приподнял бровь, будто имя что-то ему подсказало, но он не задал вопросов.

— Заходите.

Кабинет оказался строгим и простым: стол, два кресла для посетителей, шкафы с книгами, доска. На доске вместо формул были короткие фразы:

Печать можно поставить на человека, предмет и воздух.

Метка остаётся даже тогда, когда печать снята.

Самые опасные печати — те, которые выглядят как помощь.

Чуть ниже другой почерк дописал:

Слово — тоже носитель. У некоторых.

Я поймал себя на том, что не хочу смотреть на последнюю строчку. Слишком уж она попадала в меня.

Ратников сел за стол и не предложил нам присесть. Жест был понятен: разговор не для удобства.

— Я слышал, — сказал он, — вы зарегистрировали ходатайство по делу Сцепки.

Рудницкий кивнул.

— Тогда быстро, — Ратников перевёл взгляд на меня. — Фразу.

Я вдохнул.

— Я видел курьера без лица.

Никакой реакции. Ни удивления, ни вопроса что за глупости. Только усталое понимание, как у врача при знакомом диагнозе.

— Значит, по вам прошлись курьерской печатью, — сказал Ратников.

— Курьер без лица — это способ доставки и маскировки, — спокойно объяснил Ратников. — Печать можно поставить так, что вы запомните письмо, маршрут и приказ внутри него — а лицо принесшего не удержится в памяти. Не потому что вы слабый. Потому что печать сделана правильно.

Рудницкий добавил:

— Поэтому мы и пришли сюда.

Ратников кивнул и постучал пальцем по доске рядом со второй строкой.

— Метка, — сказал он. — После такой доставки часто остаётся метка адресата. Невидимая, но рабочая. Она не вредит напрямую. Она просто говорит: этого можно найти снова.

Я сглотнул.

— То есть могут прийти ещё раз?

— Придут, — ответил Ратников. — Вопрос только — когда и при каких свидетелях.

Он посмотрел на Рудницкого:

— Вы понимаете, что если вы сейчас поставите на кандидата охранную печать уровня сигнал, Сектор её увидит?

Рудницкий слегка напрягся.

— Я Форматор. Я могу сделать так, что увидят не сразу.

Ратников качнул головой:

— Всё равно увидят. А Сектор любит, когда вы действуете предсказуемо.

Он снова посмотрел на меня:

— Важный вопрос. Что вы подписывали в последние две недели?

— Ничего, — сказал я и тут же поправился. — Никаких договоров. Только журналы посещений.

— Журналы тоже подписи, — сухо заметил Ратников. — И иногда в них прячут лишний пункт.

Рудницкий холодно вмешался:

— Я проверял.

— Хорошо, — сказал Ратников. — Значит, пока вас не взяли на поводок официально.

Я не удержался:

— Поводок?

Ратников открыл ящик стола и достал тонкий металлический браслет без украшений. На внутренней стороне шёл мелкий узор.

— Контрактный обруч, — сказал он. — Самый наглядный вариант. Надевают на запястье — для стабилизации. На деле он режет силу и держит условия.Есть и второй вариант — контрактная печать без обруча. Её ставят прямо на человека. Она хуже тем, что незаметна.

Он положил браслет обратно, словно даже воздух не хотел держать его долго.

— Вам предложат простое соглашение и скажут: это для вашей безопасности, — продолжил Ратников. — Не верьте.

— Мне уже написали не подписывать, — сказал я.

Ратников на миг задержал на мне взгляд.

— Кто?

Я вспомнил серые глаза в моей комнате — и то, как они не оставили в памяти ничего лишнего.

— Посыльная, — сказал я. — Или кто-то в этой роли.

Ратников кивнул, будто это подтверждало его мысль.

— Правильно. Роль. И вот что важно: этой ролью умеют пользоваться разные руки. ИСВП любит такие инструменты. Канцелярия — иногда берёт в аренду. Сектор ненавидит, но тоже учится.

Рудницкий спросил резко:

— Вы уверены насчёт канцелярии?

Ратников ответил так же резко, но без эмоций:

— Я уверен в одном: если письмо пришло без лица, это значит, что отправителю невыгодно, чтобы вы знали, кто он. Всё остальное — детали.

Он встал и подошёл к доске, к первой строке.

— Теперь урок, кандидат, — сказал он. — Печати бывают разные. Кто-то силён на земле и металле — Материалисты. Кто-то на человеке — Корректоры. Кто-то в воздухе — Форматоры. Кто-то в огне.А есть ментальные печати. Они держатся на слове и памяти.

Он повернулся ко мне:

— И по слухам, у вас склонность ментальная .

Я не ответил.

Ратников не требовал ответа. Он словно проверял не мои слова, а то, как я держу паузу.

— В Академии вас будут звать на дуэли, — продолжил он вдруг. — Не потому что вы всем понравились. А потому что дуэль — это способ спровоцировать вас показать, что вы умеете, проверить на слабину.

— Теперь по делу, — сказал Ратников. — Вы принесёте мне завтра конверт и всё, что было внутри. Ничего не переписывать. Ничего не отдавать на минуту. Даже другу.И ещё: сегодня вы не останетесь один ни на минуту.

— Это из-за метки? — спросил я.

— Из-за привычек людей, — ответил Ратников. — Метка просто делает им удобнее.

Рудницкий спросил:

— Можно ли метку снять?

Ратников помолчал.

— Можно попробовать прожечь, — сказал он. — Огневиком. Но если метка умная, она среагирует.Можно заглушить Форматором — зоной.Можно снять Корректором, если метка телесная.А можно сделать проще: устроить встречу так, чтобы следующий курьер пришёл при свидетелях.

Он посмотрел на меня:

— Кандидат, вы готовы к тому, что вас попробуют выдернуть ночью для формальности?

Я вспомнил, как легко в Академии делается вид, что ничего страшного.

— Да, — сказал я.

Ратников прищурился:

— И что вы сделаете?

Я хотел сказать: Я запрещаю, Я приказываю, — и внутри отозвалась знакомая, опасная готовность, будто слово уже ищет, куда лечь печатью.

Я проглотил её.

— Я позову свидетелей, — сказал я. — И не пойду один.

Ратников кивнул, и в этом кивке было больше одобрения, чем в любой улыбке.

— Вот и учитесь, — сказал он. — Не силой. Порядком.

Он закрыл папку на столе.

— И последнее. Если кто-то скажет вам: Это просто формальность, — считайте, что вам сказали: Это ловушка.

Мы вышли.

В коридоре всё было обычным: шаги, голоса, чужой смех. Только я теперь чувствовал кожей простую вещь: печати — не легенды. Они ставятся на воздух, бумагу и людей. А метки остаются.

И если Ратников прав, мне скоро назначат либо формальность, либо дуэль.

В Академии это иногда одно и то же.

Глава 3

«Подпись Бельской»

Рудницкий шёл так, будто у него в голове уже стояла печать маршрута: без лишних поворотов, без остановок, без разговоров на лестницах. Я шёл рядом и ловил себя на странной мысли: раньше я боялся людей. Теперь я начал бояться бумаг, которые они могут протянуть.

— Куда мы? — спросил я, когда мы свернули в сторону лабораторного корпуса.

— К эксперту, — ответил Рудницкий. — Нужна подпись.

— Ещё одна?

— Ещё одна, — подтвердил он. — Совет любит, когда риск написан не одним человеком.

На двери лаборатории висела аккуратная табличка:

МАГИСТР БЕЛЬСКАЯ

ПЕЧАТИ РАЗРУШЕНИЯ И СНЯТИЯ

Посторонним не входить.

Под табличкой другой рукой было дописано:

Если вошли — не трогайте ничего. Особенно если вам просто интересно.

Рудницкий постучал. Открыли сразу, словно нас ждали.

На пороге стояла женщина в тонких перчатках. Волосы собраны, взгляд прямой. Такая смотрит на человека и сразу видит: где у него привычка врать, где страх, а где печать.

— Рудницкий, — сказала она без приветствия. — Я слышала, вы водите за собой неприятности.

— А это, значит, одна из тех неприятностей? — Она перевела взгляд на меня.

— Кандидат Шереметьев, — представил Рудницкий.

Бельская помолчала секунду.

— Заходите. Но ничего не трогайте. Желательно и не дышите.

Внутри лаборатория была заставлена столами и стойками. На одном — металлические пластины с узорами печатей. На другом — камни с вырезанными линиями. У стены — лампа с прозрачным пламенем, внутри которого на мгновение будто проступали знаки.

Бельская заметила, куда я смотрю.

— Это не игрушка, — сказала она. — Там печать на огне. Она не греет. Она режет.

Пётр, будь он рядом, наверняка бы заинтересовался. Я только отступил на полшага.

Рудницкий вынул папку.

— Нужна ваша подпись, — сказал он. — Экспертное подтверждение: попытка контрактного контроля может повредить одарённому.

Бельская усмехнулась:

— Повредить. Какая нежная формулировка. Контрактный браслет делает из человека удобную вещь. Это не повреждение. Это перепрошивка.

Она подошла к столу и достала из ящика тонкий обруч — на вид простой браслет, матовый металл, без украшений. Но узор на внутренней стороне был слишком правильным, будто его резали не руками.

— Вот, — сказала она и положила браслет на стол между нами. — Учебный образец. Его надевают на запястье. Внутри печать. Снаружи — забота.

Я посмотрел на браслет и почувствовал неприятный холод в груди, словно меня уже примерили.

— А второй вариант? — спросил я, вспоминая слова Ратникова.

Бельская кивнула:

— Контрактная печать без браслета. Её ставят прямо на человека. Обычно на внутренней стороне ладони или за ухом — чтобы скрыть.Снять сложнее. Доказать — почти невозможно, если нет свидетеля и мастера.

Рудницкий подвинул к ней лист.

— Подпись, — повторил он.

Бельская взяла лист, пробежала глазами и остановилась на формулировке. Перчатка на её пальцах чуть скрипнула.

— Вы здесь пишете: возможен необратимый вред,— сказала она. — Совет это прочитает и скажет: слишком громко. Попросит заменить на нежелательные последствия.

— Не заменим, — ответил Рудницкий.

— Тогда вам нужен не только мой автограф, — Бельская подняла глаза. — Вам нужны свидетели, что я это сказала и что я это видела.

Рудницкий спокойно:

— Поэтому я привёл кандидата.

Бельская покачала головой:

— Пётр!

Я резко вскинул голову.

Дверь открылась, и вошёл Пётр. На нём была форма, на рукавах — следы сажи, будто он недавно тренировал огневую печать и не до конца отмыл руки.

— Вызывали? — спросил он, и, увидев меня, приподнял бровь.

—Ты? — не удержался я.

— Я здесь иногда работаю, — буркнул Пётр. — Принеси, подай. Прожги вот здесь и не мешай. Огневик — универсальный инструмент, когда кому-то надо быстро и грязно...

Бельская ткнула пальцем в лист:

— Будешь свидетелем. И не вздумай спорить, Пётр.

Пётр вздохнул так, будто его опять назначили виноватым заранее.

— Ладно, — сказал он. — Свидетель так свидетель.

Бельская сняла перчатку с правой руки и достала тонкую печать-перстень. Не драгоценность — инструмент. Положила лист на стол, прижала перстень к бумаге.

— Слушайте внимательно, — сказала она. — Я фиксирую то, что видела. И то, что любой мастер печатей знает, но не любит произносить вслух.

Она выдохнула — и произнесла короткую фразу. Без заклинаний и громких слов. Но воздух в лаборатории словно стал чуть плотнее.

— Контрактный контроль опасен для одарённых с сильными ментальными печатями.— Попытка успокоить таких браслетом или скрытой печатью часто вызывает срыв.— Риск высокий.

Перстень оставил на бумаге знак. Не чернильный — скорее, как отпечаток на самой ткани листа.

Пётр поставил подпись свидетеля. Рудницкий — свою. Бельская подписала последней, быстро, будто хотела отстраниться от сказанного.

— Всё? — спросила она.

— Почти, — сказал Рудницкий. — Вы ещё объясните кандидату, что такое якорь. Но коротко.

Бельская посмотрела на меня, и в её взгляде снова мелькнуло личное раздражение — будто я был ошибкой, которую она не заказывала, но должна учитывать.

— Якорь, — сказала она, — это заклинание, которое ломает печати. Не снимает аккуратно. Именно ломает.Ставится чаще на воздух или на камень — так проще поймать чужую печать в зоне. Иногда — на огонь, если есть огневик, который не сгорит вместе с ней.

Пётр фыркнул:

— Намёк понял.

— И хорошо, — сухо ответила Бельская. — Якорь — это шум. Его нельзя сделать незаметно. Кто ломает печати, тот объявляет войну всем, кто любит печати ставить.

Я сглотнул.

— У меня якорь? — спросил я прямо.

Бельская помолчала, будто выбирала честность или безопасность.

— У тебя склонность, — сказала она. — Ментальная.А якорь рядом с такими, как ты, часто появляется сам. Иногда как защита. Иногда как проклятие.

Пётр ухмыльнулся:

— Добро пожаловать в Академию. Тебя будут провоцировать, здесь любят дуэли. И любят выигрывать чужими руками. Если ты кому-то мешаешь, тебя сначала вызывают по правилам. Официально - протокол, судья, свидетели.А за ширмой — трибуны, ставки и политика.

Бельская добавила ровно:

— Идеальный способ заставить менталиста сказать лишнее слово.

Рудницкий посмотрел на меня строго:

— Поэтому вы учитесь молчать, когда хочется говорить.

— А если меня вызовут? — спросил я.

Пётр пожал плечами:

— Тогда у тебя есть секундант. Я, например, могу выйти и прожечь полполя, чтобы тебя не размазали.

Бельская подняла руку, прекращая наш обмен.

— Слушай ещё, кандидат, — сказала она. — Если к тебе придёт посыльная или кто-то с письмом без лица — не хватай и не удерживай. Там почти всегда печать на воздухе. Она уходит, если ты рванёшь.

— Тогда как? — спросил я.

— Свидетель, — сказала Бельская. — И Форматор рядом, чтобы закрыть зону.И огневик, — она кивнула на Петра, — чтобы подсветить и прожечь лишнее.

Пётр поклонился нарочито:

— Служу Академии и вашему плохому характеру, магистр.

— Молчи, — отрезала Бельская, но в уголке её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Она подошла ближе ко мне и сказала уже тише:

— Я работаю с теми, у кого печати не всегда спрашивают разрешения, — перебила Бельская. — Не делай вид, что ты особенный. Делай вид, что ты осторожный.

Рудницкий закрыл папку с подписью.

— Спасибо, — сказал он.

Бельская махнула рукой:

— Не за что. Я подписала не из жалости. Я подписала потому, что мне не нравится, когда людей вешают подобные браслеты.

Мы вышли из лаборатории.

В коридоре Пётр сразу стал другим — менее официальным, более живым.

— Так, — сказал он. — Ты сегодня один не ходишь. Вообще.

— Я и не собирался, — ответил я.

Пётр фыркнул:

— Все так говорят. Потом просто на минуту — и привет.

Рудницкий остановился у окна.

— Теперь у нас есть подпись Бельской, — сказал он. — Совет не сможет сделать вид, что не видел риска.

— Значит, всё будет нормально? — спросил я.

Рудницкий посмотрел на двор, где студенты смеялись и бегали, будто печати существуют только в учебниках.

— Нет, — сказал он. — Теперь всё будет официально. А это всегда означает: нас начнут толкать на сцену.

Пётр усмехнулся:

— И угадай, кто будет первым, кто захочет посмотреть, как менталист держится на дуэльном поле?

Я не ответил.

Потому что уже знал: если меня действительно начнут вызывать, мне придётся учиться не только печатям.

Мне придётся учиться не произноситьто слово, которое очень хочет стать печатью.

Глава 4

«Формальность»

До общежития мы дошли втроём: я, Рудницкий и Пётр.

У входа дежурная смерила нас взглядом.

— Опять вы, — сказала она Рудницкому. — Ещё и группу поддержки с собой привели? А, у меня потом пол в коридоре дымится, — пробормотала она, посмотрев на Петра.

Пётр поднял руки, показывая ладони:

— Я сегодня белый и пушистый. Ничего не поджигаю без причины.

— Без причины, — повторила дежурная и фыркнула так, будто это самое опасное уточнение в мире.

Мы поднялись на этаж. Коридор был почти пуст — только где-то в конце хлопнула дверь, и шаги быстро затихли. Обычная жизнь, обычный вечер.

У моей комнаты Пётр остановился первым.

— Как договаривались, — сказал он. — Ты — за мной не лезешь. Я смотрю.

— Я и не лезу, — ответил я, стараясь говорить ровно. Это почему-то было важнее, чем обычно.

Пётр подошёл к двери, не касаясь ручки, и провёл пальцами в воздухе вдоль рамы. Не жест мага, а жест человека, который знает, где любят прятать сюрпризы.

— Тут что-то было, — сказал он.

Рудницкий напрягся.

— Печать?

— Не сильная, — Пётр прищурился. — Скорее след. Как будто дверь открывали не ключом.

— Отмычкой? — спросил я.

— Печатью-ключом, — поправил Пётр. — Такая оставляет запах, если умеешь чувствовать.

Рудницкий коротко:

— Открываем. Спокойно.

Ключ повернулся.

В комнате всё выглядело почти как всегда. Почти.

На столе лежал лист бумаги.

— Стой, — резко сказал Пётр.

Я замер в дверях.

Рудницкий шагнул ближе, но тоже не подошёл к столу вплотную. Вместо этого он поднял ладонь — и воздух между ним и листом словно стал чуть плотнее. Форматорская привычка: сначала отделить себя зоной, потом проверять.

— На бумаге печать, — сказал он.

Пётр кивнул:

— И метка. Пахнет приглашением.

— Приглашение куда? — спросил я.

Пётр посмотрел на меня с раздражённой жалостью:

— Туда, где ты останешься один.

Он достал тонкие деревянные щипцы — смешно простые на вид — и осторожно подцепил лист за угол.

— Почему дерево? — спросил я.

— Металл иногда коробит печати, — буркнул Пётр. — А дерево обычно тупое. Как некоторые студенты.

Рудницкий фыркнул, но не спорил.

Пётр перенёс лист к окну и положил на подоконник. В дневном свете бумага была просто бумагой. Но в полумраке комнаты, на фоне стекла, проступили линии — не чернила, а словно рисунок в самой ткани листа. Скрытая печать.

Я почувствовал лёгкий холодок за ухом. Метка адресата как будто напомнила: это тебе.

Пётр прочитал вслух, медленно:

Кандидат Шереметьев.Вам предлагается защита.Для подтверждения явитесь сегодня после отбоя к малой аудитории 3.Один.Это формальность.

— Они хотят, чтобы я пришёл, — сказал я.

Рудницкий смотрел на лист так, будто видел не текст, а цепочку действий.

— Это ловушка, — сказал он. — Но ловушка, в которую можно играть вдвоем.

Пётр поднял бровь:

— Ты хочешь сыграть в их игру?

— Я хочу, чтобы следующая попытка была при свидетелях, — спокойно сказал Рудницкий. — Ратников тоже этого хочет.

Я сглотнул.

— А я? — спросил я. — Что мне делать?