Мама говорит, что мы психи

— Чего мне бояться? Дождя? Я с детства ненавижу дождь. В Ангарске ждала автобус под ливнем два часа. Промокла до костей. Автобус так и не приехал. С тех пор любая капля — это сигнал: «Беги. Прячься. Не надейся».

— Не дождя. — Он шагнул ближе. Теперь между ними было только пространство, заполненное влажным воздухом. — Меня. Себя. На то, что может случиться, если мы перестанем прятаться за шутками.

Катя не ответила. Потому что он снова попал в точку. До боли. Она закрыла глаза. Открыла. Вдохнула. Воздух пах мокрым деревом, озоном и им.

— Ладно, — сказала она. Голос хриплый. Честный. — Допустим, боюсь. И что?

— Ничего. — Он отошёл на полшага. Сел на мокрую деревянную лавку. Дерево скрипнуло. — Бойся. Нормально. Страх — не слабость. Так, предупреждение.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Он посмотрел на неё. Взор был прямым.— Но я всё равно иду вперёд. Даже когда страшно и глупо. А логика кричит «развернись».

— Потому что ты псих?

— Я хочу быть с тобой. — Он сказал это без подготовки. Просто. Как факт. — Не идеально. А по-настоящему. И психи не умеют отступать от настоящего.

Катя села рядом. Так, чтобы слышать его дыхание. И чувствовать тепло, исходящее от его плеча. Видеть, как вода стекает по его скуле, шее, ключице.

— Ты странный, — улыбалась она. Смотрела на свои руки. Пальцы всё ещё тряслись.

— Я знаю.

— Ты говоришь то, о чем другие молчат. Прямо в лоб. Без фильтров.

— А ты молчишь о том, о чем другие говорят. Прячешь за сарказмом, сумкой. За Цоем на футболке. За вечным «я сама справлюсь».

— Мы не похожи.

— Мы одинаковые. — Он повернулся к ней. Колено почти коснулось её колена. — Просто у нас разные способы выживания.

— Какие?

— Ты убегаешь. Я догоняю.

— А если не догонишь?

— Догоню. — Он улыбнулся. Та самая. Бешеная. — Я быстрый. И у меня хорошая мотивация.

Катя засмеялась. Звук вырвался сам. Напряжение спало. Не всё, но часть. Точно кто-то открыл форточку в душной комнате. Внутри стало легче. Дышать.

Прибежали Аня и Сергей.

Мокрые. Запыхавшиеся. Злые. Аня несла в руке размокшую коробку с сухарями, которые превратились в кашу. Сергей тащил рюкзак. Который, судя по виду, впитал в себя три литра воды.

— Вы почему не крикнули, где вы? — спросила Аня, вытирая лицо ладонью. Волосы прилипли ко лбу. Тушь потекла, но ей было всё равно.

— Я крикнул! — открестился Дима. Не вставая.

— Крикнул один раз! В конце! Когда мы уже были по колено в болоте!

— А надо больше?

— Надо было стоять и орать! Или фонарик включить! Или написать в чат!

— Я не умею орать, — серьёзно ответил Дима. — Я умею только шутить. И бегать. Орать — это ваш конёк.

Аня закатила глаза. Упала на соседнюю лавку. Рюкзак плюхнулся рядом, из него вытекла мутная лужица. Сергей молча сел, достал из кармана полусухое полотенце, вытер лицо, шею, волосы. Движения были размеренными. Спокойными. Будто дождь — это просто погода. А погода — это просто явление.

— Хорошая погода, — сказал он. Без иронии. Констатировал факт.

— Какая хорошая? — возмутилась Аня. — Мы вымокли! Кроссовки промокли! Телефон умер! Сухари превратились в хлебный клей!

— Зато весело. — Сергей пожал плечами. — В Ангарске так не весело. Там дождь — это пробки и очереди в аптеку за противовирусным. А здесь — приключение.

— Весело ему. — Аня села рядом с Катей. Плечом к плечу. — Ты как?

— Нормально, — ответила Катя. Смотрела на Диму. Он отжимал подол футболки. Вода капала на доски. Ритмично.

— Выглядишь счастливой. — Аня прищурилась. В её взгляде не было осуждения. Только любопытство. И лёгкая усмешка.

— Это от дождя. Адреналин. Кислород.

— От дождя не становятся счастливыми. От дождя мокнут. И болеют. Пьют горячий чай. А ты сидишь и улыбаешься, как дура. Мокрая дура!

Катя не стала спорить. Потому что Аня была права. Не полностью. Счастье пришло не от дождя. Рядом был человек, который не спрятался. Побежал навстречу. Сказал: «Бойся, но иди».

Дождь стихал. Становился мельче. Превращался в морось, которая едва касалась кожи. Тучи разрывались. Сквозь прорехи проглядывали звёзды. Сначала одна. Потом другая. Следом целая россыпь.

— Переждали, — утвердительно сказал Дима. Встал. Потянулся. Спина хрустнула. — Можно идти.

— Куда? — спросил Сергей.

— Обратно. К палаткам и костру. К сухим спальникам.

— А смысл? Мы уже здесь. Под навесом. Крыша есть. Лавки есть. Только тараканов не хватает.

— Здесь — это где? — Дима огляделся. Указал на прогнившие доски, тёмные углы, табличку с выцветшей краской. — Спать на лавках? На промокшем дереве? Под сквозняком? Нет. Завтра поход в горы. К мысу. Надо выспаться. А не ловить радикулит.

— Я высплюсь и на лавке, — буркнул Сергей. — У меня позвонки закалённые.

— Ты выспишься даже на камне. Это талант. Или патология.

— Талант.

Они встали. Отряхнулись. Поправили рюкзаки. Дождевики слиплись, превратились в тяжёлые плащи. Катя натянула капюшон. Волосы мокрые, тяжёлые, пахли дождём и песком. Дима шёл впереди. За ним — она. Потом Аня и Сергей. Спорящие о том, кто виноват в том, что они пошли гулять без прогноза.

Тропа была скользкой. Корни деревьев выступали над землёй, покрытые мхом и водой. Камни блестели. Трава шуршала и тянулась под ногами. Катя ступала осторожно. Искала опору. Смотрела под ноги. Дима шёл впереди. Иногда оборачивался.

— Не отставай, — говорил он. Серьёзный.

— Не отстаю.

— Смотри под ноги. Корни скользкие.

— Смотрю.

— Не смотри на меня.

— Я и не смотрю. — Она смотрела. На его спину. Как мокрая футболка облегает лопатки. На то, как он идёт. Уверенно. Ровно. Будто знает каждый камень наизусть. Или ей так казалось.

Он улыбнулся. Отвернулся. Но шаг замедлил. Подстроился под её ритм.

Они вышли к берегу. Байкал был чёрным. Волны бились о камни, разбивались в белую пену, отступали, возвращались. Ветер нёс запах воды, соли, далёкого леса. Где-то вдали, на другом берегу, светились огни Листвянки или Хужира. Маленькие. Тёплые. Живые. Будто кто-то зажёг фонари специально для них.

— Красиво, — заметила Аня. Остановилась. Смотрела. Забыла про мокрые кроссовки.

— Да, — согласился Сергей. — Страшно красиво.

— Почему страшно? — спросила Катя. Подошла ближе к воде. Ветер трепал куртку.

— Потому что темно. Вода. Неизвестность. Байкал не прощает ошибок. Он забирает тех, кто не уважает его силу.

— Ты философ?

— Я устал. — Сергей зевнул. Широко. Без стеснения. — Усталость делает меня умным. Или хотя бы осторожным.

Аня засмеялась. Звук был лёгким. Летящим. Она толкнула его в плечо. Он не отшатнулся. Просто улыбнулся.

Они дошли до палаток. Костёр догорел. Только угли. Красные. Пульсирующие в темноте. Дима не стал ждать. Подошёл к кострищу. Достал откуда-то сухие ветки берёзы, кору, хвою. Сложил в пирамидку. Чиркнул зажигалкой. Пламя лизнуло кору, разгорелось, охватило ветки, поднялось выше, ярче. Огонь вспыхнул. Осветил лица. Вытащил тени из-под глаз. Сделал мир меньше. Ближе. Реальнее.

— Садитесь, — сказал он. Сел на бревно. Указал рукой. — Грейтесь. Сушитесь. Не превращайтесь в ледяные скульптуры.

Все сели. Катя — рядом с ним. Аня и Сергей — напротив. Молчали. Устали. Промокли. Замерзли. Но уходить не хотелось. Огонь грел. Байкал шумел. Ветер нёс запах сосен.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Катя. Смотрела на пламя. Огонь отражался в её зрачках.

— О чём? — спросил Дима. Подкинул ветку. Искры взмыли вверх, погасли в темноте.

— О себе. Чего я не знаю. О том, что ты прячешь.

— Ты много чего не знаешь.

— Вот и расскажи. — Она повернулась к нему. Жест был мягким, но требовательным.

Дима подумал. Молчал долго. Огонь трещал. Ветер гнал дым в сторону. Где-то вдалеке лаяла собака. Или волк. Ого! И не разберёшь.

— Я учился в музучилище, — сказал он наконец. Будто делился секретом. — В Иркутске. Два года. Бросил.

— Почему?

— Не моё. Мне нужна свобода. А там — рамки. Ноты. Преподаватели, которые говорят «так нельзя», «это не по канону», «ты слишком импровизируешь». А я хочу играть не по нотам. А по настроению. По ветру, дождю. Как горит костёр.

— Ты не любишь рамки?

— Ненавижу. — Он усмехнулся. Но глаза оставались серьёзными. — Рамки — это клетки. Я не птица в клетке. Я… не знаю. Псих. Который хочет летать без карты.

— А что любишь?

— Музыку. Велосипед. — Он посмотрел на неё. Без юмора. — Тебя.

Аня закашлялась. Поперхнулась воздухом. Сергей уставился в огонь. Вдруг обнаружил там признаки философии. Катя покраснела. От слов.

— Ты не можешь так просто взять и сказать, — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Могу. — Он пожал плечами. Движение вышло лёгким, без напряжения. — Я псих. У меня нет фильтра. Нет плана Б.

— Это не отмазка.

— Это правда. — Он улыбнулся. — Я не умею врать. И не хочу. Не умею делать вид, что мне всё равно. Особенно, когда мне не всё равно.

— Плохо.

— Честно. — Он подбросил ещё веток. Пламя взметнулось. Осветило его лицо. Вытащило тени под глазами, линию скулы, шрам на подбородке. — Иногда честность — это плохо. Она требует ответа. Но я выбираю её. Всегда.

Катя молчала. Она думала о том, как он сказал «тебя». Просто. Будто это было очевидным. И он ждал этого момента с самого первого дня. Внутри всё перевернулось. От того, что она не обязана быть идеальной.

— Дима, — сказала она. Не оборачиваясь. Смотрела в огонь.

— М?

— Ты… — Она запнулась. Язык не шевелился. Горло сжалось. — Ты хороший.

— Я знаю. — Он улыбнулся. Не насмешливо. Тепло. — Ты так уже думала. Я чувствовал.

— Я не думала.

— Думала. — Он повернулся к ней. Плечо коснулось её плеча. Намеренно. — Ты молчишь громче, чем говоришь.

Аня встала. Резко. Будто приняла решение.

— Всё, — сказала она. Потянулась. Зевнула. — Я спать. Вы тут сами разбирайтесь со своей химией.

— Какой химией? — спросила Катя. Моргнула. Вернулась из своих мыслей.

— Обычной. Психовской. — Аня махнула рукой. — Удачи. Не замерзните. И не сожгите палатку.

Она ушла в палатку. Молния зашипела. Внутри погас свет от телефона.

Сергей поднялся. Без спешки.

— Я тоже. — Он кивнул им обоим. Просто по-человечески. — Спокойной ночи. Психи.

Он ушёл. Молния. Темнота. Остались вдвоём.

Костёр трещал. Угли светились красным. Жар шёл волнами. Обжигал лицо. Грел спину. Байкал шумел. Ветер нёс запах воды, хвои, далёкого дождя. Звёзды выглянули из-за туч. Яркие.

— И что теперь? — спросила Катя. Боялась спугнуть мгновение.

— Теперь — ночь. — Дима посмотрел на неё. — Мы можем сидеть здесь. Или разойтись по палаткам. Спать. Мечтать. Ждать утра.

— А что ты хочешь?

— Сидеть здесь. — Он не стал шутить или уклоняться. Просто сказал. — С тобой.

— Почему?

— Потому что ты здесь. — Он помолчал. Ветер трепал волосы. Огонь трещал. — Потому что я устал прятаться. Устал бояться, что ты уйдёшь. Я хочу быть рядом.

Катя не выдержала. Она подвинулась ближе. Села так, что их плечи касались. Ткань курток шуршала. Тепло передавалось мгновенно. Будто ток.

— Замерзла? — спросил Дима.

— Немного.

— Я согрею. — Он обнял её за плечи.

Катя не сопротивлялась. Прислонилась головой к его плечу. Закрыла глаза. Вдохнула. Запах дождя, костра, его кожи. Всё смешалось в одно чувство.

— Дима, — шепнула. Будто доверила секрет огню.

— М?

— Я тоже тебя… — Она не договорила. Не смогла.

— Что — тоже? — Он не стал торопить. Ждал.

— Не спрашивай. Ты знаешь.

Он улыбнулся. Поцеловал её в макушку. Губы были тёплыми. Осторожными. Они сидели у костра. Дождь давно кончился. Млечный Путь растянулся над Байкалом, как серебряная река. Где-то вдалеке лаяла собака. Не важно.

— Катя, — прошептал Дима. Голос тихий. Серьёзный.

Катя закрыла глаза. Прислонилась сильнее. Рука его на плече не отпускала. Тепло растекалось по телу. Внутри было тихо. Не пусто. Тихо. Костёр догорал. Угли тлели. Пламя стало ниже, мягче. Но жар оставался.

А за спиной темный Байкал. Как обещание. Или начало. И лето, которое ещё не закончилось. А только набирало силу.