Мама говорит, что мы психи

— Это плохо?

— Нет. — Она покачала головой. Кудри скользнули по плечам. — Это странно. Непривычно. Будто я живу не свою жизнь, а чужую. Ту, которую придумала для кого-то другого.

— Странно — это нормально. Для нас.

— Для психов?

— Для психов. — Он кивнул. — Мы же договорились. Мы не обязаны быть нормальными. Тебе разве мама не говорила?! Нормальные скучные. Они планируют отпуск за полгода, проверяют погоду перед выходом из дома, не прыгают через бордюры. А мы — живём. Мы—психи! Это звучит гордо.

Катя улыбнулась. Наконец отпила воды. Она была тёплой, почти горячей. Но ей показалось, что это лучший напиток в мире.

— Фу, — сказала она всё же.

— Тёплая?

— Кипяток.

— А я люблю. — Дима отпил из своей бутылки, запрокинув голову. Капля скатилась по подбородку. — Горло греет. Как чай.

— Ты странный.

— Я псих. Мы уже выяснили.

Они сидели на скамейке. Солнце садилось за верхушки тополей, окрашивая небо в оттенки персика и фиолетового. Фонтан работал, вода блестела, ломаясь о бетон. Дети бегали вокруг, брызгали друг друга, кричали. Какой-то мальчик уронил мороженое в вафельном стаканчике и заорал. Мать его успокаивала, вытирала руки салфеткой, что-то бормотала.

— Смотри, — сказал Дима. — Жизнь.

— Кого?

— Всех. — Он обвёл рукой парк. Жест был широким, включающим многое. — Люди гуляют. Смеются. Ругаются. Целуются. Живут. Без сценария и страховки.

— А мы?

— А мы — часть этого. Не больше, но и не меньше.

— Ты философ?

— Я просто Дима. Который псих. Иногда смотрит по сторонам.

Катя засмеялась. Звук был лёгким, летящим. Она почувствовала, как внутри что-то разжимается. Узел, который она носила годами, ослабевал. Не потому, что проблемы исчезли. А потому, что рядом был человек, который не требовал от неё быть другой.

Аня подошла к ним. Тени сгустились. Фонари вдоль аллеи щёлкали, загораясь жёлтым светом.

— Ну что, герои? — спросила она. — Скоро стемнеет. Парк закрывается для велопрогулок. Камеры включают.

— И что? — спросил Дима.

— И надо разъезжаться. Бабушка Кати, наверное, уже звонит. Сергей, я тебя довезу?

— Да, — коротко ответил Сергей. Подошёл ближе. Кивнул им обоим. Без слов. Просто по-человечески.

Аня махнула рукой на прощание. Сергей поправил шлем. Их шаги затихли за поворотом аллеи.

Остались вдвоём. Два психа.

Фонтан шумел. Лавочка была тёплой от дневного солнца. Катя чувствовала это тепло через ткань джинсов. Оно впитывалось в кожу, растекалось по бёдрам, успокаивало дрожь в ногах.

— И что теперь? — спросила она.

— Можем ещё покататься.

— Темно уже.

— А мы включим фары.

— У меня нет фар.

— У меня есть. На руле. Поедешь за мной. Будешь видеть мой свет.

Катя подумала. О том, что бабушка скажет: «Ты где шляешься, уже девятый час». Подумала о том, что завтра на работу, отчёт, дедлайн. Что это глупо — кататься в темноте по неосвещённому парку, где дорожки петляют, корни деревьев вылезают на асфальт, а тени кажутся длиннее, чем нужно.

— Давай, — согласилась она. Ну, а что?!

Они сели на велосипеды. Дима нажал кнопку на руле. Маленький белый кружок света вырвался из темноты, прыгнул на асфальт. Выхватил трещины, опавшие листья, следы шин.

— Держись за мной, — указал он. Голос стал серьёзнее.

— Держусь.

Она не держалась. Но ехала следом. Метр в метре. Колесо к колесу. Педали крутились в ритме его дыхания.

Парк опустел. Только редкие прохожие. Влюблённые на дальних лавочках, чьи силуэты сливались в одну тень. Собачники с таксами, которые тянули хозяев в кусты. Темнота сгущалась, становилась густой, бархатной. Фары выхватывали только клочки мутной реальности. Кусок скамейки, ствол дерева. Вывеску «Аптека 24», мигающую вдалеке.

Катя смотрела на спину Димы. На футболку, которая налипла от пота, показывая очертания лопаток. На затылок, где волосы топорщились. Как он поворачивает голову, проверяя, не отстала ли она. В свете фар его профиль казался резким, почти скульптурным.

— Не отставай, — крикнул он. Голос эхом отразился от стволов.

— Не отстаю.

Она не отставала. Ехала. Дышала. Жила.

Они выехали к набережной. Здесь было светлее. Фонари горели ровным жёлтым, отбрасывая длинные тени на брусчатку. Вода в Китое стала чёрной, почти маслянистой. Она не текла, а стояла, тяжёлая, неподвижная. Отражая темные здоровенные сосны. Пахло рекой, илом, далёким дымком с острова и мокрым камнем.

— Давай остановимся, — предложил Дима.

— Давай.

Они припарковали велосипеды у металлического ограждения. Там, где спуск на площадку для загорающих, качели на цепях под импровизированным мостиком. Замки щёлкнули. Катя подошла, посмотрела вниз. Цепи качелей скрипели, бросая смутные тени на песок. Вода была неподвижной. Отражала огни так чётко, будто внизу был второй мир. Вверх ногами.

— Красиво, — мечтательно протянула она.

— Да, — ответил Дима. Но смотрел не на воду. На неё.

Катя почувствовала его взгляд. Спиной. Затылком. Каждой клеткой. Он был тяжёлым, тёплым.

— Чего ты смотришь? — спросила она, не оборачиваясь. Без сарказма.

— На тебя.

— Почему?

— Ты красивая.

Катя замерла. Воздух в лёгких застыл. Он никогда не говорил этого раньше. Шутил. Дразнил. Злил. Бросал фразы как мячики, чтобы она ловила или отбивала. Но такого — прямо, без улыбки и подкола! Без защитного слоя юмора — не было. Слова упали в тишину, как камни в воду. Пошли кругами.

— Тёплая вода? — спросил он вдруг. Сменил тему. Но голос остался прежним.

— Что?

— В Китое. Вода тёплая?

— Не знаю. — Она повернулась. Ветер шевелил пряди на лбу. — Проверь.

— Проверю.

Он спустился. Движение было ловким, привычным. Сел на край. Снял кеды. Носки. Опустил ноги в воду. Брызги упали на асфальт тёмными точками.

— Холодная, — сказал он. Поморщился. Но не убрал ноги.

— Значит, не тёплая.

— Зато освежает. Как пощёчина. На тебе! На тебе!

Он сидел. Болтал ногами. Смотрел на неё, снизу вверх. Вода омывала щиколотки, уходила в темноту.

Катя смотрела на него. Вдруг подумала: «Какой же он дурак. И какой же…» Она не закончила мысль. Слово не поместилось в голове. Слишком большое, настоящее. Взрослое. Села рядом. Свесила ноги. Тоже разулась. Кеды отставила. Носки свернула. Опустила стопы в воду.

Холод ударил мгновенно. По-настоящему. Ледяной, пронизывающий, выжимающий дыхание из лёгких. Она ахнула, дёрнулась, но не убрала ноги. Привыкла.

— Ты же сказал холодная, — фыркнула она. Зубы стучали.

— Я сказал.

— Почему я не поверила?

— Потому что ты псих. — Он улыбнулся. Зубы блеснули в свете фонаря. — Психи не верят в очевидное. Верят в то, чего нет. Или в то, что есть, но прячется.

— Мы верим в чудеса.

— А это — чудо?

— Это — вечер. Набережная. Вода. — Она помолчала. Ветер трепал волосы. — Ты.

Дима не ответил. Он просто смотрел. Пальцы на коленях слегка барабанили.

Они сидели так. Болтали ногами. Смотрели на тёмную воду. Где-то за спиной, у поющих фонтанов, играли уличные музыканты. Гитара, бубен, хриплый голос. Пели Цоя. «Звезда по имени Солнце…» Мелодия плыла над водой, возвращалась эхом от бетонных стен.

— Слушай, — сказала Катя. Спросила в пустоту. — А ты веришь, что люди могут меняться?

— Думаю, да.

— А я не верю.

— Почему?

— Потому что я пыталась. Много раз. — Она сжала пальцы на холодном металле парапета. Костяшки побелели. — Меняла привычки. Меняла окружение. Себя. И каждый раз возвращалась к старой. К той, которая кричит, бросается сумками, не умеет тормозить.

— Может, не надо меняться?

— А что надо?

— Просто быть.

— Быть кем?

— Собой. — Он повернул голову. Свет фонаря выхватил линию его скулы, тень на шее. — Например, ты — Катя. Которая кидается сумками. Спасает котов. Боится велосипеда, но всё равно садится на него. Рисует на асфальте. Смеётся, когда должна злиться. Злится, когда должна смеяться. Это не плохо. Это — ты. Та, которая делает все, даже когда страшно.

Катя промолчала. Горло сжалось. Потому что он попал в точку. Не в цель. В точку. В самое сердце, которое она прятала под слоями сарказма, футболкой с Цоем, порванными джинсами и вечной готовностью к бою.

Они сидели так долго. Вода холодила ноги. Ветер трепал волосы. Музыка стихла. И город затихал где-то. Наверное, огни там гасли в окнах. Один за другим.

— Нам пора, — сказал Дима. Слова давались с трудом.

— Да, — ответила Катя.

Они не пошевелились.

— Правда пора, — повторил он.

— Я знаю.

Они ещё посидели минуту. Две. Потом встали. Вытерли ноги о бетон. Надели носки. Кеды. Зашнуровали шнурки. Чтоб их. Не торопясь. Будто время можно было растянуть пальцами.

— Я провожу тебя, — предложил Дима.

— Я знаю.

Они поехали. Медленно. По пустым улицам. Фонари скользили по асфальту, выхватывая вывески, скамейки, закрытые киоски. Город спал. Только они ехали.

У подъезда Катя слезла с велосипеда. Замок щёлкнул. Она вернула его на стоянку.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За вечер. За фару. За то, что не дал врезаться в дерево. За воду. За всё.

— Это тебе спасибо. Что согласилась. И не убежала.

Катя хотела сказать что-то ещё. Важное. То, что лежало на языке, но не находило формы. Нет, не нашла. Не сказала.

— Завтра увидимся? — спросил Дима. Встал рядом. Руки в карманах. Взгляд прямой.

— Увидимся.

Он кивнул. Развернулся. Поехал. Колёса зашуршали по асфальту. Свет фары растворился на повороте.

Катя стояла у подъезда. Смотрела ему вслед. Потом достала ключи. Открыла дверь. Зашла. Поднялась по лестнице. На втором пролёте остановилась. Прижалась спиной к стене. Сердце колотилось. Ладони всё ещё помнили холод руля и тепло его взгляда. На переносице горело место, где был его палец в кафе. А щиколотки холодила вода Китоя.

И впервые за долгое время она не испугалась этого слова. «Настоящий». Оно звучало не как обещание чего-то. А как факт.

Катя улыбнулась. Вошла в квартиру. Закрыла дверь. Услышала ворчание бабушки.

И пошла рисовать

Глава 5. ПЕРВОЕ НЕДОПОНИМАНИЕ С РЕВНОСТЬЮ

Катя не считала себя ревнивой.

Вообще. Она могла спокойно смотреть, как Аня заливалась смехом, переписываясь с Катиным бывшим. Могла не обращать внимания, когда бариста в новой кофейне на Михайлова слишком долго смотрела на Диму, пока тот оплачивал заказ. Ревность казалась ей чем-то устаревшим, как стационарные телефоны или бумажные карты. Контролировать, проверять, требовать — это не про неё. Она была за свободу. За лёгкость. Чтобы каждый был сам по себе. Но рядом. Оказывается.

Что-то пошло не так.

Они ехали в Листвянку. Утро выдалось ясным, но с тем самым коварством, о котором знали только местные. К полудню небо затягивает серой пеленой, а к вечеру вываливается шквальный дождь. Машина — старая «Тойота Лэнд Крузер» Дмитрия, с потёртым кожаным салоном, магнитолой —катилась по трассе Р255 «Байкал». Магнитола иногда ловила только помехи. И кондиционер, дул то ледяным, то тёплым воздухом. Навигатор на приборной панели, подключенный к телефону Димы, мягко гудел. Пересчитывая маршрут из-за утренней пробки на выезде из Ангарска. Экран показывал: «1 час 15 минут до Иркутска. Ещё 45 минут до Листвянки». Катя сидела на переднем пассажирском. Дима — за рулём, одна рука на баранке, другая лениво переключала треки. Сзади устроились Аня и Сергей. Аня листала ленту в телефоне, Сергей дремал, уронив голову на стекло. О великий миг единения!

В колонках пел Цой. Настаивал! «Мы ждём перемен…». Голос хриплый, знакомый до дрожи, заполнял салон, смешиваясь с гудением шин и ровным шумом мотора.

Катя смотрела в окно. За стеклом мелькали сосновые перелески, выгоревшая трава, редкие деревни с покосившимися заборами и спутниковыми тарелками на крышах. Где-то вдали тянулся дым от костров или сжигаемого мусора. Воздух за окном, если бы стекло опустилось, пах бы пылью, нагретой хвоей и рекой.

— Хорошо летом, — задумчиво промурчала она.

— Хорошо, — согласил Дима, не отрывая взгляда от дороги. — Особенно когда едешь к Байкалу.

— Ты часто туда ездишь?

— Не очень. Но люблю.

— С кем обычно?

Вопрос вылетел сам. Легко. Будто между делом. Но внутри Катя почувствовала, как что-то сжалось. Маленький, острый узелок под рёбрами. Она не хотела его задавать. Но пальцы сами вцепились в край джинсовой куртки, брошенной на колени.

Дима посмотрел на неё. Боковым зрением. Улыбнулся. Уголок рта приподнялся, в глазах мелькнуло знакомое веселье.

— С друзьями.

— С девушками?

Слова повисло в воздухе. Тяжёлыми, ненужными, резкими. Катя тут же пожалела. Хотела отмотать назад. Сказать, что это шутка. Что ей всё равно. Но язык прилип к нёбу.

Аня сзади хмыкнула. Звук был тихим, но в тишине салона прозвучал как выстрел.

— Катя, — сказала она, отрываясь от экрана. — Ты допрос устраиваешь? Или просто репетируешь роль следователя?

— Я просто спросила, — огрызнулась Катя. Твёрже, чем она планировала. Защищалась. — Не понимаю, что такого.

— Ты ревнуешь, — проснулся Сергей. Предположил без насмешки и оценки. Просто констатация факта. Будто сказал: «Идёт дождь».

— Нет, — выпалила Катя. Слишком быстро и громко. Слова снова разлетелись, не найдя опоры.

Дима ничего не сказал. Просто улыбнулся шире. Переключил передачу. Машина мягко качнулась. Он смотрел на дорогу, но Катя чувствовала его внимание. Оно было тёплым. Терпеливым. Он ждал, когда она сама разберётся с этим узлом внутри. Не торопил. Ехал дальше.

Она отвернулась к окну. Ревность была глупой. Нелепой. Они знали друг друга четыре дня. Четыре дня смеха, падений, мороженого, котов, велосипедов и мокрых ног в Ангаре. Но почему-то именно сейчас, в движущемся автомобиле, в двух часах от дома, внутри всё перевернулось. Она уже привязалась. Уже считала его своим. Страшно.

В Листвянку они въехали ближе к полудню. Дорога свернула с трассы, нырнула в сосновый бор, выскочила к набережной. И Байкал открылся сразу. Весь. От горизонта до горизонта. Вода сегодня была тёмной. Свинцовой, почти чёрной, с лёгкой рябью, которую гнал утренний ветер. Солнце ещё не пробилось сквозь облака, но воздух уже звенел особой свежестью. Пахло хвоей, илом, далёким дымком и чистой водой.

— Ничего себе, — выдохнула Катя. Забыла про узел и лишний вопрос. Просто смотрела. Не могла оторваться.

— У нас в Ангарске Ангара тоже ничего, — заметил Дима, паркуя машину у платной стоянки, где на шлагбауме висел QR-код для оплаты. — Но Байкал — другое. Он не река. Он — характерище!

— Другой, — согласилась она. Вышла из машины. Ноги затекли. Спина ныла. Но внутри все пело. И даже летали подлые бабочки в животе!Предательницы!

Они пошли к причалу. В Листвянке летом всегда людно. Деревянный променад гудел под сотнями ног. Туристы с беззеркальными камерами и стабилизаторами. Местные продавцы копчёного омуля, развешивающие рыбу на решётках. Собаки, тощие и бойкие, носились между ног, гоняясь за чайками и выпрашивая кусочки. Где-то играла живая музыка. Кто-то торговал сувенирами из берёсты. Воздух был густым, шумным, насыщенным до предела.

Аня побежала вперёд. Сбросила кроссовки прямо на дорожку, закатала джинсы по колено, шлёпнула босиком к воде.

— Холодно! — закричала она, подпрыгивая на одной ноге. — Блин, как лёд!

— Байкал не прогревается, — крикнул Дима, подходя к ней. Встал рядом. Заговорил о чем-то, наклонившись ближе. Аня засмеялась. Голову запрокинула. Волосы блеснули на солнце.

Катя смотрела на них. Стояла в пяти метрах. Не двигалась. Сердце кольнуло. Резко. Больно. Она не поняла — почему. Аня — её лучшая подруга. С детства. От драк в песочнице и ночных разговоров на балконе. До молчаливой поддержки, когда мир рушился. Дима — просто парень. Четыре дня. Но внутри что-то сжалось. Не в кулаке. В груди. Точно она уже потеряла его. Хотя ещё не успела найти.

— Пойдём, — раздался голос рядом. Сергей. Появился из ниоткуда, как всегда. Тихий. Незаметный. — Я покажу тебе нерпу.

— Нерпу? — Катя моргнула. Вернулась из своих мыслей.

— Чучело. В музее Байкала. Там же аквариум. Настоящая живая сидит за стеклом.

— Не хочу чучело, — буркнула она. — И не хочу аквариум. Хочу… не знаю. Воздух. Тишину.

— Тогда пойдём есть омуля, — сказал Сергей без эмоций. — Там тихо. Пахнет дымом. Там можно подумать.

Катя посмотрела на Диму. Тот всё ещё стоял у кромки воды. Смеялся с Аней. Что-то показывал пальцем в сторону горизонта. Не оборачивался, не искал её взглядом. Будто её не существовало, она была фоном. Декорацией.

— Ладно, — решила она. Голос глухой.Недобрый. — Пошли.

Уличное кафе находилось в стороне от основной толпы. Деревянные столы, покрытые потёртой клеёнкой. Пластиковые стулья, шатающиеся на неровном настиле. Пахло рыбой, угольным дымом, луком и чем-то пряным. Над входом висел вывеска: «У Михалыча». На столе — QR-код меню, подставка для салфеток, пепельница.

— Два горячего копчения, — заказал Сергей продавцу-мужчине в фартуке, покрытом рыбьей чешуёй. — И хлеб. Свежий.

— А пиво? — спросила Катя. Смотрела в сторону причала. Не на меню.

— Я за рулём, — напомнил Сергей.

— Я не про тебя. Я про себя.

Сергей улыбнулся. Кивнул продавцу. Тот пробил заказ, протянул две запотевшие бутылки. Стекло было холодным. Катя взяла. Сделала глоток. Пиво горькое, холодное, освежающее. Но вкус не принес облегчения. Внутри всё ещё ныло.

Они сидели. Ели рыбу. Мякоть отходила от костей легко, пахло костром и глкбиной. Молчали. Катя смотрела в сторону воды. Дима и Аня уже не смеялись. Они просто стояли. Плечи почти касались. Смотрели на воду. Разговаривали. О чём можно говорить, стоя у Байкала, когда всё вокруг шумит, а ты молчишь? О прошлом? Планах? О ней?

— Ты чего? — спросил Сергей. Разломил хлеб. Положил кусок на салфетку.

— Нормально.

— Нормально! У тебя вид — как у кота, которому наступили на хвост. Спина выгнута. Глаза горят. Руки трясутся.

— Я не кот.

— А кто?

— Псих. — Она откусила хлеб. Жевала медленно. — Мы все здесь психи. Ты, я, они. Даже рыба.

Сергей кивнул. Взгляд был спокойным. Взрослым.

— Дима — добрый, — доложил он. — Со всеми такой. Открытый. Не делит на своих и чужих. Он просто… хороший.

— Я не заметила.

— Заметила. Просто не хочешь признавать. Если признаешь — придётся поверить, что ты для него не просто «ещё одна». А это страшно.

Катя промолчала. Рыба застряла в горле. Она запивала пивом. Смотрела, как Дима проводит рукой по волосам. Аня кивает. И между ними нет расстояния. Не физического. Эмоционального. Будто они знали друг друга годами. И у них есть общий язык, которого нет у неё.

Доела омуля. Вытерла руки о джинсы. Встала. Стул скрипнул.

— Пойду к ним.

— Иди, — согласился Сергей. Не удерживал и не давал советов.

Она пошла по деревянному настилу. Мимо причалов, где качались лодки на волнах. Старика в кепке, продающего янтарь на самодельной подставке. Пары туристов, делающих селфи с видом на воду. Ноги были тяжёлыми. В груди — камень. Она знала, что это глупо. Не по-взрослому. Но психи не бывают взрослыми. Психи бывают честными. Даже когда честность режет. Больно.

Дима и Аня стояли у старой, выкрашенной в синий цвет лодки. Привязанной к пирсу ржавой цепью. Аня показывала пальцем на что-то в воде.

— Нерпа! — сказала она. Голос звонкий. — Смотри! Голова показалась!

Катя подошла. Посмотрела. Вода была мутной у берега, тёмной дальше. Рябь. Блики. Ничего.

— Уплыла, — сказал Дима. Не оборачиваясь. Смотрел в ту же точку.

— Ага, — ответила Катя. Голос колкий. — Удобно. Вода всё скрывает. Нерп. И ответы.

Дима повернулся. В глазах — понимание. Он ждал этого момента. Знал, что она придёт. С этим взглядом и тоном.

— Ты чего? — спросил он. Без насмешки.

— Ничего. Ела омуля. Рыба вкусная. Копчение идеальное. Хлеб свежий. Всё как в лучших ресторанах.

— Катя.

— Что?

— Перестань.

Она замерла. Слова зависли. Внутри всё сжалось. Хотела ответить и лягнуть. Развернуться и уйти. Но вместо этого села на песок у края настила. Обхватила колени. Смотрела на воду. Тёмную, холодную, равнодушную воду.

Дима сел рядом. Песок шуршал под ногами. Ветер трепал полы его футболки.

— Ты злишься, — заметил он.

— Нет.

— Я же вижу.

— Что ты видишь?

— Как ты смотрела на меня и Аню. Весь день. С самого выезда. Ты считываешь каждый взгляд. Секунду, когда я не смотрю на тебя.

Катя резко повернула голову. Глаза горели. Не слёзы. Огонь. Глупый, детский, обидный.

— Я не ревную.

— А кто тогда «удобно» сказал про нерпу? Какая разница, уплыла нерпа или нет? Она тут. Или нет. Вода останется холодной. Байкал будет шуметь. Я всё равно буду рядом.

Она не ответила. Потому что он был прав. До дрожи в пальцах. Она села, уткнулась подбородком в колени. Смотрела на рябь.

— Просто… — начала она. И замолчала. Слова не лезли. И горло сжалось.

— Просто что?

— Просто ты с ней смеёшься. Стоите близко. Она тебя понимает. Не спрашивает глупых вопросов. Она не цепляется. А я… цепляюсь. Спрашиваю. Я боюсь. И это меня бесит. Потому что я не хочу быть такой. Той, которая портит момент своей неуверенностью.

Дима молчал. Секунду. Две. Потом вздохнул. По-человечески.

— Она моя подруга, — уверенно ответил он. Твёрдый. — Как Сергей. Те, кто знает меня до того, как я научился прятаться. Аня — часть моего прошлого. И настоящего. Но не будущего.

— Я знаю.

— И ты тоже моя. — Он помолчал. Ветер подул сильнее, принёс запах сосен и воды. — Или уже?

Катя подняла глаза. Посмотрела на него. В его взгляде не было игры или подкола. Только вопрос. Открытый. Ожидающий ответа, который может всё изменить.

— Не знаю, — честно призналась она. Голос подводил. — Я не знаю, что я для тебя. Не знаю, что ты для меня. Когда ты с ней смеёшься, мне хочется исчезнуть. А когда ты смотришь на меня — хочется остаться. Навсегда. Это ненормально. Очень психовато. Но это так.

— А я знаю. — Он взял камешек с песка. Гладкий. Тёмный. Кинул в воду. Всплеск был тихим. Круги пошли по воде, растворяясь в ряби. — Моя. Не потому, что я так решил. А потому, что ты позволяешь мне быть рядом. Даже когда ты злишься, молчишь. Кидаешь сумки и падаешь с велосипедов. Ты — моя.

— Нагло. Но — круто! — выдохнула Катя. Внутри что-то разжалось. Узел не исчез. Но перестал душить.

— А ты ожидала чего-то другого? — Он улыбнулся. Бешеной улыбкой. Честной. — Я псих, не умею тонко. Что говорю, то м думаю. А думаю я о тебе.

— Я тоже псих, — согласилась она, уже мягко. — Поэтому мы и сидим здесь. Вдвоём. На песке. У Байкала. Потому что психи находят друг друга. Парные случаи, знаешь?

B Катя не выдержала. Улыбнулась. Сначала уголком рта. Потом шире. До слёз в уголках глаз.

— Ты невыносим.

— Я знаю.

— И самодовольный.

— Тоже знаю.

— И я тебя всё равно… — Она не договорила. Слова застряли. Слишком большие и настоящие.

Дима ждал. Не подталкивал. Просто смотрел.

— Что?

— Ничего, — отрезала Катя и нахмурилась. Отвернулась. Спрятала улыбку в волосы. — Не дождёшься.

— Уже дождался. — Он показал на неё. — Ты улыбаешься, уже не злишься. Просто хочешь, чтобы я понял. Ты — первая. Кто не пытается меня исправить. Принимает мой хаос. Первая, кого я буду выбирать. Каждый день. Даже когда будет трудно. И глупо. Аня — друг. Ты — другая.

Катя замерла. Воздух в лёгких застыл. Внутри всё перевернулось. От того, что он видит её. Не идеальную. А настоящую. Ту, которая боится, злится. Любит слишком сильно и, может быть, рано.

— Какая? — шепнула она.

— Ты сама знаешь. — Он не стал объяснять.

Встал. Протянул руку. Ладонь открытая. Ждущая.

— Пойдём. Надо ехать на Ольхон. Вернуться в Иркутск. Потом по Баяндаевскому тракту. Эт тебе не до Листвянки от Иркутска. Далеко. Зато просторы и красоты равнин. Лошадки всякие, воздушные шары и прочая прелесть. Пока дизельные паромы ходят. Ехать шибко прилично. Давай! Пока мы не передумали. И бог погоду дает.

— Я не готова, — ответила Катя. Грустно посмотрела на его ладонь.

— К чему?

— К тебе. Что это не игра. Не лето. И не временно.

— Я тоже не готов к тебе, — Серьезно согласился он. Даже кивнул. — Но это не мешает нам быть рядом. Быть рядом — уже начало. Остальное — потом.

Катя взяла его за руку. Ладонь была тёплой. Шершавой. Она встала. Песок осыпался с джинсов. Ветер трепал волосы. Внутри было тихо. Как после грозы. Воздух очистился и можно дышать.

Они пошли к машине. Аня и Сергей уже сидели на заднем сиденье. Аня листала телефон. Сергей дремал, уронив голову на стекло.

— Всё нормально? — спросила Аня, не поднимая глаз. Но в голосе была забота. Без осуждения.