Зови меня Лео. Том II

– Что глядите, идиоты! За оружие, придурки! Сейчас начнется веселье!

Ба-а-бах! Скалы аж сотрясаются. Из прохода, откуда я только что выползла, вырывается столб пыли и дыма. Булыжники, которым присыпан вход в шахту, осыпаются. Мужики на огороженном частоколом пятаке, вскакивают с мест. На лицах – предельное изумление. Я машу им.

– Чего спим? Хватайтесь за мечи, вот же дурни-то! Сейчас сеча будет! Сейчас гоблины повылазиют!

Первыми бегут ко мне на подмогу мои – Чош и Пегий. Затем спохватываются остальные.

Как я и предполагала, заваленный вход в шахту тоже не выдержал взрыва и обнажил зияющую дыру, из которой уже начинают выбираться окровавленные, но весьма разозленные гоблины. Вот для такого случая я приберегла последний бочонок. Недолго думая, поджигаю его и кидаю внутрь.

Отбегаю, ложусь – бац! Херакнуло так, что взрывной волной меня отшвыривает прочь. Звук, отразившись от склонов, усиливает настолько, что чуть барабанные перепонки не лопаются. Меня окатывает галькой и пылью с головы до пят. С трудом поднимаюсь, шарю рукой по земле – вот он, верный бастард со мной. Стискиваю его и бреду, спотыкаясь, в густой непроглядной хмари.

Вижу, как бегут мужики, подхватывают меня под руки, оттаскивают подальше

– Ты цела, Лео? – слышу я. Меня видимо слегка контузило – звуки глухие, словно я в танке. Чош бьет меня по щекам. – Цела, нет? Лео? Скажи что-нибудь!

– Да, да, я цела, всё хорошо, – отвечаю я. – Только оглохла чуток. И пыли наглоталась

Осматриваюсь, одновременно выкашливая пылюку. Пыль постепенно оседает. Местные стоят, сжимая оружие, внимательно наблюдают за входом в шахту. Волож нервно покусывая губы, ходит туда-сюда.

– Ты что наделала? Что ты там устроила? – решается он, наконец, поинтересоваться, но вместо меня ему отвечает Гурк.

– Бать, ты только представь! – ошеломленно шепчет он. – Да она уничтожила гнездовье чертей! Целиком! Ты погляди только, бать! Смотри сколько их!

Когда пыль с дымом рассеиваются, взору предстает эпичное зрелище, достойное полотен Гигера с Бексиньским[1]– горы трупов, склоны усеяны ошметками плоти и всюду кровища, кровища, кровища.

Да это прям геноцид какой-то. Местные так поражены, что некоторое время молча смотрят на эту бойню. И это всё устроила я одна. Ни хера себе подвиг!

– У них была королева, – нарушаю я тишину, немного отряхнувшись и прополоскав горло пивом во фляжке, одолженной у одного из местных.

– Королева? – отзывается Волож.

– Я думаю, это была ваша как ее там Золотко, вот. Но это не точно. Может и не она, кто его знает. Но тварь плодила чертят со скоростью света. Блин, как вспомню, до сих пор мурашки До чего же ужасная тварь премерзкая.

Меня кто-то трогает за плечо.

– Ну чего?

Пегий прикладывает палец к губам.

– Что такое? Говори громче, не слышу!

– Помолчи, говорю, – говорит он и кивает себе за спину. – Я тебе говорил, что язык у тебя длинноват стал?

А там, в метре от нас, стоит, опираясь о посох, Коба. Все оборачиваются к нему. А он смотрит на меня.

– Премерзкая? – глухо говорит он и проходит мимо, переступая через груды мяса.

Черт, неудобно-то как! Правда, что-то я уж больно болтливая стала. С другой стороны – а что такого я сказала? Да, жирнющее слизкое монстрило. Но всё равно, лучше я промолчу.

– Ты куда, Коба? – осторожно спрашивает его Волож.

– Там все раскурочено, – говорит Гурк, выходя навстречу из шахты. – А чуть далее – шахта обвалилась. Ты не пройдешь дальше, Коба. Никого в живых не осталось, Коба, никого.

Каменщик останавливается, тяжело опираясь о посох.

– Лео права, – похлопав его по плечу, говорит Волож. – Может, там и не она была, кто его знает?

– Она, она, – глубоко задумчиво кивает Коба. – Я знал, что она там. Я чувствовал. Отцовское сердце не обманешь. Оставьте меня. Уходите.

– Но Подумай, Коба, что ты тут будешь делать? Тут же настоящая преисподняя! Обиталище безглазово! Пойдем, Коба, помянем Золотко как положено

– Оставьте меня в покое! Дайте мне проститься с дочерью. Дайте в одиночестве проститься с премерзким монстром.

Потупив взор, подхожу к каменщику.

– Ты извини меня за неосторожные слова, Коба, – говорю я и протягиваю ему рисунок девушки. – Это она?

Коба дрожащей рукой берет рисунок и тут его нервы сдают. Она плачет. Я обнимаю его.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Но теперь она свободна. Твоя дочь обрела, наконец, покой.

– Где ты это нашла? – спрашивает он. Слезы капают на бумагу.

– Там, внутри. В логове алхимика. Пойдемте отсюда, друзья. Пойдем, Коба.

__________

[1] Ханс Рудольф «Руди» Гигер (Hans Rudolf «Rüdi» Giger, 1940–2014) – швейцарский художник, работавший в жанре фантастического реализма. Зджислав Бексиньский (Zdzisław Beksiński, 1929–2005) – польский художник-сюрреалист.

Глава 4. Ласточка

– Друзья! В этот, если позволите, знаменательный день, нам несказанно повезло, знаете ли! – торжественно провозглашает Волож с кубком в руке. – А почему, спросите вы? А потому, что нас посетило, не побоюсь этого слова, благословение пречистого пророка нашего, Лёра Юного! Так позвольте же мне, в этот чудесный теплый вечерок, дорогие мои, провозгласить тост за нашу дражайшую гостью, красавицу, коих поискать, да и не сыскать, воительницу, будто бы пришедшую прямиком с Эпохи Героев, чтобы спасти нас – да, да, именно что нас! За Лео друзья! За Лео, и верных рыцарей ее – господина, значится, Чоша, и господина, простите, как вас там? Пегий? Что за имя такое – Пегий? Прозвище что ли? Ну ладно, пусть будет Пегий. Так, о чем это я? Ага, значит, и за господина Пегого! Выпьем! До дна!

– За Лео! – раздаются голоса. – До дна!

Перед хоромами шультейка расставлены в ряд столы, накрыты белоснежной скатертью. Все яства свелись в итоге к разным видам густых, как подлива, овощным супам, колбас, зажаренных на вертелах окороков и прочим мясным продуктам. Плюс свежевыпеченный хлеб, квашенная капустка, твердые сыры, и густая-прегустая кукурузная каша. Ну и спиртное местного разлива, куда ж без этого.

Местные охотно поедают это едово, покрошив в суп кукурузу и закусывая бутербродами с колбасой и сыром. И делают это, следует признать, неряшливо.

Народу собралось немало и среди них отсутствует, по понятным причинам, Коба. В основном мужики. Из баб только я, хозяйка по имени Марира – важная и надоедливая матрона, ее дочь Катрин – пухлая розовощекая стеснительная девица, и всё. Остальные, включая жену Гурка, ту самую, которую он, по его же словам, поколачивает, – хмурую худощавую хромоногую женщину – прислуживают нам.

Замечаю, что прекрасная часть селения косится на меня с интересом, но и недоверием в том числе. Типа, что за кобыла такая? Воительница? Да неужели? С каких это пор у нас бабы не просто начали махать мечом, да еще и чудищ уничтожать? Колдовство, не иначе. Глядишь, и на мужиков морок напустит. Надо бы за ней присматривать, а то, кто его знает!

И пока, значит, все бухают, жрут, рыгают, простите, пердят (по ходу, тут такое в норме), веселятся, чествуют друг дружку, хлопая деревянными кружками о стол, расплескивая бражку и проливая ее не только на бороду, но и на пузо, госпожа Марира, полагая себя дамой искушенной и весьма сведущей во всех женских тонкостях, начинает:

– Позволь, милочка, дать тебе пару советов?

– Позволяю, – отвечаю, с подозрением принюхиваясь к мутной тошнотке, кою здесь величаво именуют ульвексиром, то бишь волчьим эликсиром. Понятен ход мысли – раз село зовется Волчьей Глоткой, то и пойло тоже волчье.

По мне, так слишком громкое название для обычной сивухи.

– Послушай меня внимательно, – приосанившись, говорит Марира, – тебе бы надо привести себя в порядок.

– А что со мной не так?

– Святые угодники, ты еще спрашиваешь? Лео, дорогая, не скрою, ты мне понравилась. Но, учитывая с кем ты якшаешься

– Якшаюсь?

– Не перебивай, пожалуйста. Дай договорить. Итак, милая моя, ты должна сменить свое одеяние на более приличествующее девушке в детородном возрасте. – Марира с гордостью указывает на аляповатый сарафан дочери, застегнутый на все пуговки. Вплоть до подбородка. И чепчик на голове – все в лучших традициях пуританского общества, где женщин закутывают с ног до головы, а мужики делают что хотят. Дочь краснеет еще пуще. – Пойдем, переоденемся, я наряжу тебя, как полагается, и представлю самым знатным нашим сельчанам

Отцепляю свое запястье от ее цепкой хватки. Пальцы у матроны мозолистые, грубые.

– Уважаемая госпожа Марира, – начинаю я осторожно, чтоб в очередной раз не сболтнуть ничего лишнего. – Я признательна вам за заботу, но позвольте мне

– Ничего не хочу слышать! – перебивает она меня. В который раз, интересно? – Ты одета неприлично, скажу я тебе! Посмотри-ка, посмотри – одета в мужские портки – ужас! ужас! Да и манеры твои, голубушка, оставляют желать лучшего. А твои спутники? О! О! Глаза бы мои не видели!

– А что не так в моих спутниках?

– Ты еще спрашиваешь? Не видишь, что ли? Они же, с позволения сказать, отпетые головорезы! Причем, оба. Ты только глянь на них: один уже напился до чертиков, вон, уже и на драки потянуло Ну как дети малые, в самом деле!

Это она о Чоше, который действительно немного перебрал. Как всегда, бывает в таких случаях, надо помериться силушкой. Противостоять ему вызвался тот самый толстяк, получивший смачный слэм между ног. Толстяк тоже пошатывается.

– а другой вообще – продолжает назойливая супруга шультейка, уже начавшего клевать носом.

– Вообще что? – интересуюсь я, раздумывая, как бы избавиться от нее.

– Бесстыдник, вот кто.

К сожалению, ульвексир и на Пегого подействовал не лучшим образом. Он откровенно пожирает глазами Катрин и что-то нашептывает ей на ухо. Катрин, само собой разумеется, смущается, пугается, краснеет и умоляюще поглядывает на родительницу. Настоящая курица без мозгов, честное слово. Улавливаю Пеговы словечки: «герцог», «инкогнито», «Алоизио», «тайная миссия». Что-то новенькое. Вот же подлец, решил хозяйскую дочь охмурить. Хорошо, что у нее мамаша такая зануда, надеюсь, кровинушку не проморгает и в обиду «отпетому головорезу» не даст.

Между тем означенная мамаша – между прочим, тоже подшофе, – продолжает без передыха донимать меня:

– Вот, гляди-ка, – она указывает на дедуса с испитым лицом, – достойный спутник для тебя, милочка.

– Он же старый! И безобразный!

– Зато богатый, обходительный, заботливый. Вдовец – с месяц назад злыдни, которых наши ребята – с твоей, конечно, помощью, – сегодня экхм так доблестно победили, так вот, те злыдни, к сожалению, загрызли его дорогую Аннутку. С тех пор он один и так страдает, бедненький, так страдает. Ты была бы ему хорошей парой, дорогуша.

Богатый, обходительный и заботливый вдовец, икнув, втыкает унылую физию в тарелку с супом.

– Действительно, какой милашка, – язвлю я. – И так страдает, так страдает!

– Ну, раз тебе хочется помоложе, – не обратив внимания на колкость, продолжает Марира, снова вцепившись в меня своей клешней. – Вот, один из моих младшеньких, Гусма. Хороший мальчик, но

Гусма сосредоточенно ковыряется в носу, вытирая сопли о штаны.

– Дурачок? – подсказываю я.

Марира раздраженно хмыкает.

– Тогда вот, – она глазами указывает на потного скуфа со всклокоченной бородой, в которой, как я полагаю, запутались не только хлебные крошки, но и кое-какая живность.

– Вы смеетесь, что ли?

– А что такого? Курт очень добрый. Очень добрый, просто душка. Он будет тебе ноги целовать Облобызает каждый пальчик

Фу!

– Не сомневаюсь в этом, – отвечаю я, содрогнувшись от одной только мысли о том, как добрый Курт будет слюнявить мои ножки.

– В общем, лапушка, я понимаю, ты устала, – говорит она чуть погодя. – Ты отдохни, поспи – я уже приготовила тебе покои, а завтра мы поговорим, подберем тебе подходящую пару. У нас найдется достойные мужи, ты будешь в надежных руках. Будешь верной женой, будешь за лошадьми ухаживать, детушек рожать, хозяйство вести Станешь порядочной дамой и занятие свое сомнительное оставишь. Непорядок это – щеголять в таких срамных одеждах пред всем честным народом, да еще и с мечом. Нет, нет, милая моя Лео, ты сейчас же бросишь это занятие, а уж я о тебе позабочусь

Я ухватываюсь за предложение поспать и откланявшись, ретируюсь. Пока готовились к пиршеству, я уже успела вымыться – в кадке, на заднем дворе, среди шмыгающих туда-сюда кошек, собак, кур и гусей, – одежду мою почистили, так что можно просто завалиться набок.

Устала немного. Устроившись на кроватке, думаю, вот же приставучая манда, эта госпожа Марира. Хотя, в этом мире, полном предрассудков, такая как я, выше ее понимания. Выйти замуж, нарожать прыщавых отпрысков, убить свою молодость, стоя за плитой и стесывая ладони о грязные трусиля муженька с двумя извилинами в мозгу, у которого вся романтика сводится к скоротечному пьяному половому акту темной ночью – сунул на пару секунд удава в щель и вынул, спустив яд.

Нет, такое счастье не по мне. Как проснусь, надаю оплеух паршивцам, чтобы неповадно было впредь бухать сверх меры, берем обещанных лошадок, выбираем оружьице, и прочь отсюда!

С этими мыслями и засыпаю. Местные еще долго шумели. Кто с кем-то сцепился. Крики, ругань, возня. Куры кудахчут, кто-то что-то ломает. Посмеявшись, поворачиваюсь на другой бок, забываюсь счастливым крепким сном.

Кажется, только заснула, а уже светает. Так неохота вставать. Поворачиваюсь на другой бочок, намереваясь еще подремать часок, как слышу назойливый стук в дверь.

Марира, точно она. Стоит, душнила, кряхтит. Так и знала – в покое не оставит. Воложа даже жалко.

– Да? – сонно отзываюсь я.

Входит. Вид – крайне недовольный.

– Одевайся, – холодно говорит она, глядя в окно.

– Который час? Рано еще!

– Одевайся, милочка, разговор есть, – повторяет она, разворачивается и уходит. – Мы ждем тебя внизу. Во дворе.

– Что-то случилось? – спрашиваю я, но супруга шультейка уходит с оскорбленным видом. – Значит, правда что-то случилось, – говорю сама себе, натягивая штаны. – Ладно, посмотрим.

Внизу, в вестибюле сидит и ревет, размазывая сопли по лицу, растрепанная Катрин с одной лишь изрядно помятой сорочке. Мамаша, сложив руки на груди, недовольно смотрит на дочь.

А во дворе, в окружении доброго десятка вооруженных людей, перед Воложем с Гурком стоят на коленях побитые мои, как говорил шультейк, верные рыцари.

У Чоша разбиты губы, на груди, плечах – гематомы, глаз заплыл, у Пегого на теле следы от плетки. Оба уткнули взгляды в землю, на меня не смотрят.

Так вот откуда шум. Это было не веселье, а нечто иное.

– Что случилось? – спрашивая, чувствуя, как у меня стремительно портится настроение.

– Что случилось? – чуть не взвизгивает Волож. – Ты знаешь, что устроили твои дружки, Лео?

– Что? – мрачно интересуюсь я.

– Этот, – шультейк указывает на здоровяка, – устроил настоящее побоище! Ему и так не сиделось, то с одним поборолся, то с другим, а когда, наконец, его кое-как утихомирили, когда уж мы подумали, что всё, заснул молодчик, так он вскочил, схватил дрын и давай все крушить! Весь сарай разнес! Но ему того показалось мало, он начал курятник ломать – куры разбежались, но большинство он, словно бес какой, убил. Так и приговаривал – умрите, дескать, кровопивцы! Хвать по курёнку – птица вшмятку, а он давай рычать и плеваться!

Чош с виноватым видом глядит на меня и снова опускает голову.

– Пришлось наваливаться на него толпой, еле-еле скрутили. Орал, как безумный, кусался! Вон, Карлу чуть палец не откусил. Вот так за гостеприимство отплатил, супостат! Вот таков твой дружочек, Лео!

– А другой что? – еще более упавшим голосом спрашиваю я.

Гурк подходит ко мне и, стиснув кулаки, говорит, а вернее, кричит, брызжа мне в лицо слюной:

– Эта сволочь – Алоизио, или как его там! – он обесчестил мою сестру! Ты слышишь меня? Он – твой друг, так? – обесчестил мою сестру Катрину! С поличным поймали гада!

Мамаша за кровинушкой не углядела, и дуреха попала-таки в загребущие лапы «отпетого головореза». Что ж, в кои-то веки «герцогу» удалось попарить своего дружочка. Вот только не в ту дырочку сунул, походу.

– Не кипятись, Гурк, отойди в сторонку, – говорит его отец и отводит пышущего гневом сына в сторону. – Вот такие дела, Лео, – вздыхает он. – Вот так вы отплатили нам за доброту. А мы вам кров дали, приют. Пир закатили в вашу честь. Даже награду пообещали.

– Шиш им, паскудам, а не награду! – орет, удерживаемый товарищами, Гурк. – Она пусть катится, откуда пришла, а они заплатят за содеянное сполна! Зубы уродам повыбиваю! Порешу обоих, а этому мелкому бесу хер отрежу и заставлю съесть! Да, да, отец, я так и сделаю!

Я подхожу к моим. Гляжу на них. Они не решаются поднять голову, и я слышу, как внутри них все бурлит. Они в смятении, они боятся и главное – мучительно размышляют, как загладить вину передо мной. Что сказать. Но слов у них нет.

– как ты понимаешь, Лео, – слышу я голос шультейка, – никакой награды не будет. После такого

Я разворачиваюсь, подхожу ко входу в дом. Дорогу загораживает Марира.

– Ты куда? – ледяным тоном интересуется она.

– Забрать вещи. Меч, кинжал, рюкзак.

– Стой здесь, сейчас вынесем. Герта! Принеси вещи Лео и побыстрее. А ты пока подумай, как и что делать дальше будешь. Мой муж и сын хотят, чтобы ты ушла, но я против. Я сказала им – Лео не виновата. Лео останется с нами и вместе мы покараем

– Вот не надо мне тут, мать! – не унимается Гурк, уже багровый о ярости. – Как стало возможным то, что случилось? Как совратитель сумел забраться к ней в постель? А она сама головой своей думала, или нет? И кому теперь нужна порченная деваха? Я давно говорил – пороть надо дуру! Смертным боем надо было приличия вколачивать, по-другому стервы не разумеют!

Марира пытается что-то возразить, но сынок не дает ей и пикнуть:

– Не смей! Это позор! Это позор нашей семьи! Ты виновата!

Я выхватываю из рук служанки свои вещи и молча ухожу. Слышу недоуменные вопросы: «ты куда? постой, мы же не договорили! Лео? ты бросишь их?»

Чош с Пегим мысленно умоляют им помочь, но я неумолима. Это – оскорбление. Их поведение недопустимо. Поганцы оскорбили лично меня, перечеркнули все мои старания! Я залезла в логово чуть ли не к самому дьяволу, а они?

Ну и черт бы с ними! Пусть их порежут разгневанные сельчане. Обойдусь. Плохо будет без них, но ничего, справимся.

Я предателей не прощаю. Как они могли так поступить? Ладно Чош, перепил, крышу снесло, но Пегий! Он что, правда маньяк? Вот и делай добро! Пригрела на груди змею! Как можно гадить в доме, где дали тебе приют? Не передергивает он, видите ли. Принципиальный какой! Не прощу! Ни за что, будь я проклята!

Да и Чош хорош! Ладно бы натворил что-нибудь посущественнее, вон, хотя бы, схлестнулся с кем, так ведь устроил резню, да не кому-то, а курам! Курам! Боже, какой стыд!

Охваченная такими невеселыми мыслями, сердито топая по тракту, накручивая себя, может и сверх меры, не заметила, как удалилась на порядочное расстояние от злосчастной Волчьей Глотки. Останавливаюсь. Делаю глубокий вдох.

– Так, подруга, давай успокоимся. Не надо кипятиться. Спокойнее, спокойнее. Подвиг, конечно, состоялся, но с наградой снова вышла накладочка. Не везет, что делать. Опять с пустыми руками возвращаться, да еще и без этих дурней. А так хорошо всё начиналось

Слышу топот копыт. Кто-то догоняет меня. Оборачиваюсь.

Волож. Что еще ему надо, интересно?

– Постой, Лео! – обливаясь потом, кричит он. – Ну, постой, постой! Погоди, давай поговорим спокойно!

– О чем?

Волож спешивается.

– Сейчас, Лео, дай отдышаться. Ох, немолод уже. Ух! В боку аж закололо

– Чего вам надо?

– Давай поговорим, Лео. Поговорим без эмоций.

– Спрашиваю еще раз: о чем нам разговаривать?

– Не обижайся, Лео! Ну погорячились мы, с кем не бывает. Ты пойми – то, что твои сотоварищи устроили, это ведь, по меньшей мере неуважение. Но ты, Лео Ты-то не виновата!

– Что, супруга пристыдила?

– Нет, не она. Это Гурк. Он сказал, что ты заслужила награду. Как поглядели мы тебе вслед, так он первый и очнулся. Непорядок, сказал! Сам хотел прискакать, но я, как голова, решил – нет. Мне надо. Понимаешь, Гурк он больше всех сил положил на защиту села, ожесточился малясь, но справедливость в нем есть. Вот чего не отнять, так этого! Наследник! Есть кому оставить хозяйство! Короче! Лео, еще раз скажу: прости нас. Мы, посовещавшись, решили

Волож хлопает лошадку по холке. Тут я обращаю на нее внимание – вороная, красивая, статная. Чудо, а не лошадка. Я влюбляюсь в красотку мгновенно.

– Она твоя, Лео. Ты заслужила.

– Как ее зовут? – завороженно глядя на нее, спрашиваю я.

– Ласточка.

– Волож, но она же такая такая

– Лучшая! Что есть, то есть! Лучшая!

– Это очень дорогой подарок, Волож.

– Ты однозначно заслужила. Неизвестно, что бы с нами стало, если бы не ты. Может, и съезжать пришлось бы. Так что принимай даже не задумываясь. А кроме того, вот еще, вдовесок, чуть не забыл. Помню, ты по дороге назад упоминала, что любишь стилеты. Так что вот.

Он вручает мне простой, но добротный стилет.

– Не откажусь, – говорю я, принимая подарок. – Спасибо.

Сажусь в седло. Ласточка так и пышет здоровьем, прямо чувствую, как перекатываются мышцы. Ретивая, озорная – сразу заметно.

Мы споемся.

– Вижу, вы уже поладили, – говорит Волож, поглаживая Ласточку по гриве. – Ну а с этими что? Может, подождешь? Обожди маненько, Лео, мы их проучим хорошенько, да отпустим. Мы не такие, убивать не в нашей привычке.

– Вот еще! – фыркаю я. – Делайте с ними что хотите. Можете в рабстве у себя оставить. А если отпустите, сами дорогу найдут, не маленькие. Бывай, Волож!

И пришпориваю Ласточку.

– Прощай, Лео! Не поминай духом! Отпустим мы твоих горемык, отпустим. Помнем чуток, да отпустим! Но проучить надо, чтоб в дальнейшем неповадно было, сама понимаешь!

p. s. Спустя пару дней оба вернулись – побитые, помятые, босые, в рубище, из оружия – дубины. И хотя я уже давно простила их, виду не подала. Устроила им взбучку. Еще раз подобное повторится, заверила я их, то всё. Конец. Так и сказала. Пусть гадают, что это значит: изгнание, или что похуже.

С тех пор да кого я обманываю! Мужики такие – и правда как дети малые! За ними глаз да глаз! Только если они начинают меня расстраивать, я сразу озвучиваю придуманные мною прозвища: бич пернатых и Алоизио-совратитель.

Что их очень даже бесит.

Уже зимой, очень снежной и суровой, мы совершили четвертый подвиг. Славный подвиг! Заодно познакомились с двумя весьма одиозными дамами, одна из которых

Но всему свое время.

Глава 5. Бешеная яга Козья

Несомненно, тут придется к месту тот самый процитированный в самом начале витиеватый отрывок из эпичного сочинения Джанкарло, мать его так, Руиса Руидоло, обо мне ненаглядной, которое он втайне продолжает писать. Так и липнет с расспросами – что, да почему, да как. Якобы для бестиария. Ага, так я и поверила.

Но я дамочка попроще, поэтому начну соответственно – было чертовски много снега, чертовски много солнца, отчего снег, будь он проклят, слепил глаза, и также было чертовски холодно. И ветрено.

– Лео, куда мы идем, можешь объяснить? – недовольно кутаясь в тулуп, спрашивает Чош. После Волчьей Глотки он стал слишком ворчлив. Всё ему не нравится, всё не так. Близко к сердцу принял тот злосчастный загул с последующей показательной экзекуцией, не в пример Пегому. Пегий если и переживал, то недолго. Вон – плетется сзади. Он ростом невелик, и кажется, ему тяжелее всех дается подъем, – снега по пояс, – но терпит, лишь изредка сплевывает и сморкается.

И улыбается. Точнее, скалится.

Единственное последствие описанных выше событий – мои потуги сбить с него обаяние психопата он отверг раз и навсегда. Так что перед нами снова старый добрый змеище. И пусть, мы привыкли.

– Тот пастух сказал, что там, за ущельем, и должно быть вольное поселение, – отвечаю я, проклиная про себя снежные заносы. – Если идти по тропе, вскоре дойдем

– И где же тут тропа? – продолжает он бурчать. – Только снег, да горы.

– Ну прости, что в этой глухомани некому снег расчищать.

– Премся куда-то, неизвестно куда Может, тот пастух сбрехнул? По роже видно было – дурак и плут. Может, они все брешут?

– А может, ты просто прекратишь гундеть?

– Достало всё. В задницу всё! Где это видано – лезть неизвестно куда только из-за бумажки! Да мало ли что там накалякано, мало ли кто присобачил ее туда, да и мало ли кто сочинил! Безумцы какие-то играются в свои игры, а мы и верим! Премся в пасть к безглазому! А с другой стороны – и хорошо! Пусть нас порешит какое-нибудь зверье! Лучше сдохнуть, чем так жить