Пока бьется сердце

— Я не услышал будильник, — пробормотал он, натягивая брюки и пытаясь застегнуть рубашку. — Две минуты. Клянусь, буду готов через две минуты.

Волкан кивнул и вышел в коридор. И действительно — ровно через две минуты они вдвоём уже шагали к машине. Оба в деловых костюмах, оба сосредоточенные.

— Помнишь, как себя вести? — негромко спросил Волкан, заводя мотор.

— Друг, ну не обижай меня, — Али усмехнулся. — Я тебе ведь сам какие-то идеи предлагал. Всё помню.

— Тогда давай сыграем в эту игру и выйдем победителями. Мы обязаны.

Вскоре они примчали прямо к офису «Ткани Улусой». И, войдя внутрь, были встречены самим господином Искандером. Рядом с ним стояли ещё двое мужчин. В первом Волкан сразу узнал Мустафу — того самого безумца, что ради сестры чуть не сел в тюрьму, украв его пистолет. У парня глаза вмиг округлились, и в них отчётливо читался непомерный страх. Страх, что Волкан сейчас, здесь, при всех, поведает отцу о том позорном дне их знакомства. Второго мужчину Волкан не знал, но был уверен: это старший сын, Хазар. Высокий, в строгом костюме, с аккуратной бородой и усталым лицом.

— Добрый день, господин Искандер, — Волкан первым протянул руку, открыто и уважительно.

— Здравствуй, Волкан, — ага ответил крепким рукопожатием. — Кто же с тобой?

— Мой партнёр — Али. Мой друг и некровный брат, который всегда со мной, даже в бизнесе. — Али тоже пожал руку аге. — А с вами, как я понимаю, сыновья? Верно?

— Верно. Мои Хазар и Мустафа.

— С Мустафой мы уже виделись, — Волкан спокойно, без тени насмешки, протянул руку парню. — В больнице случайно встретились. Моя мама перенесла операцию на сердце, вот и пересеклись в коридорах. А вот второго вашего сына, — он повернулся к Хазару, — ещё не довелось узнать.

— Пусть всё это останется в прошлом, — с искренним сожалением произнёс ага, имея в виду, видимо, всё сразу: и операцию матери, и больницу, и беды, что свалились на всех.

Хазар и Волкан обменялись рукопожатием — твёрдым, мужским. Али тем временем вдруг занял позицию переговорщика и вышел вперёд, шагая рядом с Искандером и Хазаром, начал что-то обсуждать уже на ходу. Волкан и Мустафа чуть отстали.

— Волкан, спасибо, — едва слышно произнёс Мустафа, наклонившись к нему. — Спасибо, что не сказал отцу о моём позорном поступке. Я я не знаю, что бы делал.

— Ничего, брат мой, — Волкан чуть улыбнулся. — Это всё в прошлом. Я же сказал. Мы тогда всё решили, и нечего к этому возвращаться.

— Но как вы с отцом познакомились? Как вдруг решили работать вместе?

— Твой отец сам подошёл ко мне вчера. Я сидел в кафе, работал, а он подошёл и заговорил. Кто-то рассказал ему, что я ищу, куда вложить средства. Ну а я с удовольствием согласился обсудить. — Волкан на секунду задумался. — И вот мы здесь. Судьба, наверное.

Все пятеро поднялись в переговорную — просторную, светлую, с большим круглым столом и окнами во всю стену. Заняли места друг напротив друга. Искандер-ага в центре, Хазар и Мустафа по бокам от него, а Волкан и Али — напротив. Али достал из портфеля документы, ручку, блокнот. Волкан откинулся в кресле и приготовился слушать.

Искандер-ага занял место в центре, Хазар и Мустафа — по бокам от него, словно стражи. Напротив расположились Волкан и Али, разложившие перед собой документы.

— Итак, господин Искандер, — Волкан первым нарушил молчание, откидываясь в кресле, но сохраняя прямую, уверенную осанку. — Прежде чем мы перейдём к деталям, я хотел бы услышать о вашей компании из первых уст. Чем вы гордитесь больше всего? Что считаете своим главным достижением?

Ага прокашлялся и расправил плечи. Этот вопрос явно пришёлся ему по душе.

— «Ткани Улусой» существуют уже больше сорока лет, — начал он, и в голосе его зазвучала сдержанная гордость. — Мой отец начинал с одной маленькой лавки на базаре. Теперь у нас шесть магазинов по всему Мидьяту, офис, склады и собственное небольшое производство. Мы одеваем весь город — от простых работяг до уважаемых семей. Наши ткани знают и в Мардине, и в Стамбуле. Качество, проверенное поколениями.

— Впечатляет, — кивнул Волкан. — Али, что думаешь?

Али, всё это время молча изучавший какие-то цифры в своём блокноте, поднял голову.

— Я тут прикинул кое-что навскидку, — он подвинул блокнот Волкану. — Шесть магазинов, свой склад, производство Если грамотно вложиться в маркетинг и расширить сеть хотя бы до десяти точек, можно увеличить прибыль вдвое за пару лет. Особенно если добавить онлайн-продажи. Сейчас это перспективно.

Хазар, до этого молча слушавший, одобрительно кивнул.

— Мы как раз обсуждали это несколько месяцев назад. Хотели запустить интернет-магазин, но не хватило средств и нужного специалиста.

— Это мы можем решить, — Волкан перевёл взгляд на агу. — У меня есть люди, которые занимались запуском онлайн-продаж для ювелирной сети. Опыт есть, наработки тоже. Но прежде чем мы двинемся дальше, позвольте задать один вопрос. Прямой.

Искандер чуть напрягся, но кивнул.

— Спрашивай, сынок. В бизнесе не должно быть недомолвок.

— Почему от вас ушёл предыдущий спонсор? — Волкан обвёл взглядом всех троих. — Господин Джамиль Денмез, насколько я знаю, работал с вами десять лет. Это долгий срок. И вдруг он разрывает контракт — резко, без предупреждения. Что случилось? Я должен понимать, с чем имею дело, прежде чем вкладывать деньги.

В переговорной повисла тяжёлая тишина. Хазар отвёл глаза и уставился в стол. Искандер поджал губы, и на его лице отразилась внутренняя борьба. Но прежде чем он успел что-то сказать, Мустафа, сидевший с краю, вдруг сжал кулаки и выпалил:

— Это всё Хакан Узуноглу. Он переманил Джамиля. Он хочет уничтожить нашу семью.

Волкан медленно перевёл взгляд на Мустафу. Его лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то острое.

— Хакан Узуноглу, — повторил он, и это имя прозвучало в тишине как удар колокола. — Объясните.

— Мустафа! — одёрнул сына Искандер, но было поздно.

— А что скрывать, отец? — Мустафа повернулся к нему, и в его глазах стояла боль. — Мы уже обожглись на том, что молчали. Больше нельзя.

Волкан перевёл взгляд на агу и спокойно, но твёрдо произнёс:

— Господин Искандер, если я стану вашим партнёром, я должен знать, с кем имею дело. И с какими рисками. Если за разрывом контракта стоит личная вражда, я должен понимать её причины. Это честно.

Ага тяжело вздохнул. Он долго молчал, глядя в стол, и наконец поднял голову. Его глаза, обычно строгие и непроницаемые, сейчас были полны боли и стыда.

Ага тяжело вздохнул. Он долго молчал, глядя в стол, и наконец поднял голову. Его глаза, обычно строгие и непроницаемые, сейчас были полны боли и стыда.

— Моя дочь Лале семь лет назад должна была выйти замуж за Хакана Узуноглу, — начал он сухо, без эмоций, словно зачитывал деловой отчёт. — В день свадьбы она сбежала вместе с братом. С тех пор Хакан не может ей этого простить. Недавно он узнал, что у Лале от него дочь. И теперь он мстит. Сначала ворвался в их квартиру и навредил ей. Теперь взялся за мой бизнес, переманил Джамиля. Он не успокоится, пока не уничтожит нас. Это всё, что я могу сказать.

Волкан перевёл взгляд на Мустафу. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и едва заметно мотал головой — коротко, почти умоляюще: «Не говори, что ты уже всё знаешь. Не выдавай меня». Волкан понял без слов. Он чуть заметно кивнул и отвёл глаза.

— Теперь мне всё ясно, — произнёс он, и голос его зазвучал жёстче. — Господин Искандер, Мустафа, Хазар Я предлагаю вам нечто большее, чем просто сделку. У меня есть ресурсы, связи и возможности, которых нет у Хакана Узуноглу. Я предлагаю не просто вложить деньги в ваш бизнес. Я предлагаю полное уничтожение Хакана. Не убийство — я говорю о том, чтобы лишить его власти, денег, влияния. Чтобы он больше никогда не смел угрожать вашей семье.

— Почему вы хотите нам помочь? — тихо спросил Хазар, всё ещё хмурясь. — Кроме бизнеса, я имею в виду.

Волкан на мгновение замолчал, подбирая слова.

— У меня есть свои причины не любить Хакана Узуноглу. Этого достаточно. — Он не стал вдаваться в подробности. — Но чтобы наше сотрудничество было нерушимым, чтобы Хакан не мог даже близко подойти к вашей дочери и внучке, я предлагаю скрепить наш союз по-настоящему. Породниться.

В переговорной повисла гробовая тишина. Ага замер, не веря своим ушам. Хазар поднял брови. А Мустафа подался вперёд и впился в Волкана взглядом.

— О чём вы говорите, Волкан-бей? — переспросил Искандер. — Какое именно родство вы имеете в виду?

Волкан выпрямился в кресле, и его голос прозвучал ровно, спокойно, с той же уверенностью, с какой он заключал многомиллионные сделки.

— Я прошу руки вашей дочери, Искандер-ага. Лале Улусой. Я возьму её и её дочь под свою защиту. Хакан не посмеет тронуть члена семьи Кая — это он прекрасно знает. С вашего благословения, разумеется.

Повисла гробовая тишина — такая глубокая, что было слышно, как жужжит кондиционер и как где-то вдалеке за окном проехала машина. Ага замер, не веря своим ушам. Хазар поднял брови. А Мустафа — Мустафа вскочил со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад и ударился о стену.

— Что?! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Что ты себе позволяешь, Волкан?!

Он упёрся ладонями в стол, нависая над ним, его глаза метали молнии.

— Вы оба думаете, если у вас есть деньги и связи, то можно просто так заявиться и просить руки моей сестры, как будто она — товар на рынке? Как будто её можно купить в обмен на защиту?! — Он тяжело дышал, ноздри его раздувались. — Лале не продаётся! Она не разменная монета в ваших деловых играх!

Волкан не шелохнулся. Он сидел, сохраняя ледяное спокойствие, и смотрел прямо на Мустафу, не отводя глаз и не оправдываясь.

— Сядь, Мустафа, — тихо, но твёрдо произнёс Искандер.

Мустафа не сел. Он продолжал сверлить Волкана взглядом, полным ярости и недоверия.

Хазар промолчал. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел куда-то в сторону, каменный и безучастный. Не поддержал брата, но и не остановил. Просто молчал.

Искандер поднялся со своего места — медленно, тяжело опираясь на стол. Его лицо было бледным, но исполненным достоинства.

— Волкан, — произнёс он глухо, — я ценю твоё предложение. И ценю твою прямоту. Но ты должен понять одну вещь. — Он поднял на него свои старые, уставшие глаза. — Я не продаю свою дочь. Ни за деньги, ни за защиту, ни за что на свете. Она уже достаточно настрадалась, чтобы её судьбу решали мужчины в переговорной.

Волкан выслушал молча, не перебивая. Затем медленно поднялся. Али, сидевший рядом, тоже встал.

— Я услышал вас, Искандер-ага, — спокойно произнёс Волкан. — И я уважаю ваше решение. — Он взял со стола свой ноутбук. — Мы выйдем, чтобы вы могли обсудить всё внутри семьи. Если захотите продолжить разговор — позвоните. Моё предложение о сотрудничестве остаётся в силе. Дверь открыта.

Он коротко кивнул Хазару, затем Мустафе — без тени обиды, — и вместе с Али покинул переговорную. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

В коридоре Али негромко спросил:

— Ты ожидал, что они так отреагируют?

— Да, — коротко ответил Волкан. — И я бы на их месте поступил так же. Но это ничего не меняет. Я своего решения не меняю.

Глава 11

Лале сидела в своей комнате, укутанная тёплой пуховой шалью, и пила горячий чай из тонкой фарфоровой чашки — той самой, с золотым ободком, из которой пила ещё в детстве. Рядом, поджав ноги, сидела Эсин на краю кровати, а на полу, на мягкой подушке, устроилась Нурай. Они что-то спрашивали, наперебой рассказывали девушке последние новости, смеялись, но Лале всё не могла оторваться от разглядывания комнаты.

Всё здесь было точно таким же, каким она помнила. Нежно-персикового цвета каменные стены, которые она сама выбирала когда-то с мамой. Её маленький комод — на нём до сих пор стояла шкатулка с бусинами и лентами, а внутри лежали пожелтевшие от времени эскизы платьев. Ведь когда-то она мечтала стать модельером — рисовала до глубокой ночи, придумывала фасоны, ткани, кружева. На столе лежали те самые романы, которые она с упоением читала ночью под одеялом, светя себе карманным фонариком. А на потолке на потолке было звёздное небо. Фосфорные звёзды и маленький полумесяц, которые они с Эсин нарисовали больше десяти лет назад, сидя друг у друга на плечах и хохоча до упаду. Никто ничего не тронул. Никто не разрушил. Ни единой вещи не сдвинули с места. И это вводило её в недоумение — почему семья, которая, казалось, вычеркнула дочь из своей памяти, ничего не посмела здесь тронуть? Словно ждали. Словно надеялись.

— Дорогая моя, — с нежностью произнесла Эсин, поднимаясь и поправляя платок, — мне пора, прости. Поеду на учёбу, пары никто не отменял.

— Ты учишься? — у Лале округлились глаза, и она даже отставила чашку.

— Да, — Эсин смущённо улыбнулась, — последний курс. Ещё немного — и смогу пойти работать. Я буду учителем. Младших классов. Помнишь, я всегда любила возиться с детьми?

— Помню, — Лале сжала руку сестры, притянула её к себе и поцеловала в щёку. — Я так за тебя рада. Так горжусь тобой.

Дверь комнаты тихо отворилась, и лёгкой, почти неслышной поступью вошла мама. Эла остановилась на пороге, обвела взглядом комнату — ту самую, в которую не заходила много лет. Эсин тут же понимающе поднялась, за ней — Нурай. Обе молча кивнули и выскользнули в сад, прикрыв за собой дверь. Эла заперла её изнутри, медленно подошла к кровати и присела на стул рядом. Лицо Лале накрыла тихая, трепетная улыбка. Так давно она не могла представить такой обычной, простой картины: она сидит в своей комнате, рядом — мама, и между ними — тихий, спокойный разговор. Как раньше. Как всегда.

— Я тебя не побеспокоила? — спросила Эла, и голос её прозвучал мягко, почти робко.

— Что ты, мама, — Лале покачала головой, — я так рада тебя видеть. Так рада.

— Я хочу немного поговорить, дочка. Пока мы одни. Пока никто не слышит.

Лале насторожилась. Сердце ёкнуло, в голову тут же полезли только плохие мысли. Опять что-то случилось? Опять беда?

— Я хочу спросить, — осторожно начала Эла, и пальцы её нервно теребили край шали, — почему вы с Мустафой сбежали? Почему не пришли ко мне? Я бы защитила тебя. Даже от отца, если бы потребовалось. Я бы грудью встала.

Лале опустила глаза. Она и сама не знала точного ответа на этот вопрос. Тогда она была ещё очень молодой — восемнадцать лет, ветер в голове, — глупой и, можно даже сказать, безбашенной. Она и представить не могла, что семья встанет на её сторону. Может, дело было в подростковом максимализме, может, в страхе, а может — Бог ещё знает в чём.

— Я просто испугалась, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Очень сильно испугалась.

— Но ведь мы с тобой всегда были близки, девочка моя, — Эла подалась вперёд, и в её голосе прозвучала боль. — Всегда. С самого твоего рождения. Нужно было просто сказать: «Мама, я оступилась». Всего три слова. И я бы всё поняла.

— Я знаю, мама знаю. — Лале наконец подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Теперь-то я всё понимаю. Но тогда тогда я так испугалась, а Мустафа вспылил, загорелся — и мы просто исчезли. А потом я не знала, как можно вернуться после такого позора? Как смотреть вам всем в глаза?

— Знаешь, Лале, — Эла взяла дочь за руку и сжала её ладонь в своих, — ты не подумала об одной важной вещи. Даже если твой ребёнок совершил плохой поступок, даже если он оступился — он всё ещё остаётся твоим ребёнком. Навсегда. И теперь ты должна понимать это, как никто другой. Ты ведь стала мамой. Посмотри на свою Ирем. Ты бы отвернулась от неё, если бы она оступилась?

Лале едва не расплакалась. Слова застряли в горле. Эла Улусой была права — во всём, в каждом слове. Каждое её слово было чистой, прозрачной водой, смывающей старую боль.

— Понимаю, мамочка, — прошептала она, и слёзы всё-таки покатились по щекам. — Теперь понимаю.

— Как же вы были одни, Лале? — Эла придвинулась ближе и заглянула дочери в глаза. — Как вы смогли справиться со всем этим? С ребёнком, с нищетой, с голодом? Расскажи мне. Я хочу знать всё.

И тут перед глазами девушки вспыхнула картина — яркая, как вспышка молнии, — самого первого дня, когда они с братом оказались в Стамбуле. Огромный, чужой, шумный город, который не ждал их и не жалел. С собой ни вещей, ни денег — только они вдвоём, испуганные, потерянные. Они бродили по красивым улицам, грязные и несчастные, жалостливо смотрели на еду в витринах, на красивых прохожих — местных и туристов, что смеялись и ели мороженое. Гроши, что нашлись в кармане у Мустафы — жалкая мелочь, — были потрачены на один балык-экмек. Разломили пополам, сели на лавочку у Босфора и жевали молча, глядя, как чайки кричат над водой. Оба были разбиты. А через полчаса этой молчаливой посиделки Лале вдруг ощутила нестерпимую, режущую боль в животе. И упала в обморок, даже не успев ничего осознать.

— И я проснулась уже в больнице, — Лале говорила тихо, глядя куда-то в стену, но голос её не дрожал. — Открыла глаза, а передо мной — лицо брата. Белое как мел. Ещё врач и медсестра. Я пыталась его успокоить, думала — просто отравилась рыбой, с кем не бывает. А через пару минут узнала: я была беременна. И едва не потеряла ребёнка. Прямо там, на лавочке.

Глаза Элы наполнились слезами. Они катились по её щекам — одна за другой, — падали на ткань платья и оставались на нём маленькими мокрыми пятнами. Она не вытирала их, даже не замечала.

— Тогда Мустафа обезумел, — продолжила Лале. — Я едва смогла удержать его. Он хотел вернуться в Мидьят, найти Хакана, убить его, отомстить. Кричал, что разорвёт его голыми руками. Но мне нужен был уход, и он это понял. Остыл. И пока я лежала в больнице, он пропал на три дня. Пытался заработать хоть какие-то деньги, чтобы снять угол. Грузил что-то в порту, мыл машины, таскал коробки на базаре — всё, что находил.

Когда Лале наконец почувствовала себя лучше и когда больше не могла занимать койку в палате, её выписали. Она вышла одна на серую, шумную улицу, вдохнула густой влажный воздух — пахло дождём и выхлопными газами, — и опустила ладони на живот. Может быть, до этого момента она ещё не знала, зачем ей жить. Но теперь всё решилось. Она будет жить ради малыша, которого подарил ей Бог. И она пройдёт каждое испытание, которое уготовит ей судьба. Чего бы это ни стоило.

— Мустафа заработал на съём комнаты. Нам ещё повезло: вторая комната в той квартире пустовала, и хозяин согласился сдать дешевле. Но он снова пропадал на работе, возвращался еле живой, падал на матрас и засыпал, не раздеваясь. Нам почти всегда не хватало денег даже на хлеб. — Лале перевела дыхание. — Я ходила по подъезду как попрошайка, стучалась к соседям и просила еду. Кто-то давал лепёшку, кто-то — остатки супа в банке. Кто-то просто захлопывал дверь перед носом.

Это било по её самолюбию. Било по всей той мощи, что воспитала в ней семья. Её растили королевой — а вдруг она стала просто беспомощной, жалкой, никому не нужной. Но Лале вспомнила, что единственное в жизни, что удавалось ей лучше всего — эскизы. И тогда она стала рисовать.

— Я рисовала днями и ночами. Целые кипы эскизов. Платья, сарафаны, блузы, пальто — всё, что приходило в голову. Раскладывала их по конвертам, надписывала наш адрес и разносила по ателье, по магазинчикам, по мастерским. Оставляла, и никто не звонил. Но однажды — это принесло плоды. К нам пришла владелица одного ателье, пожилая женщина, посмотрела на мои рисунки и сделала заказ. Первый. А потом она рассказала своим коллегам, и те тоже стали обращаться. Так я начала зарабатывать. Не так много, конечно, — продавала очень дёшево, за копейки. Но я смогла отложить. И когда родилась Ирем, мы купили ей кроватку и одежду. Не с рук, не с помойки — новые.

Лале замолчала и опустила голову. Эла больше не сдерживалась. Она плакала, беззвучно вздрагивая плечами, и слёзы всё катились по её щекам. Она взяла руку дочери и прижала к своей груди.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что меня не было рядом.

— Ты теперь рядом, мама, — Лале слабо улыбнулась. — Это главное.

— Но я всё равно даже не могу представить, каково тебе было, — прошептала Эла, и голос её сорвался. — Ты, ещё такая юная, совсем девочка, беременная и одна. Одна в какой-то непонятной квартире, за тридевять земель от нас. Без матери, без поддержки, без тёплого слова.

— Беременность была тяжёлой, мама. Очень. — Лале на мгновение прикрыла глаза, и на её лице отразилась тень пережитого. — Меня постоянно тошнило — не просто по утрам, а круглые сутки. От любого запаха, от любого кусочка еды. Кровотечения не отпускали — я просыпалась по ночам в холодном поту и видела красное на простынях. Несколько раз попадала в больницу и лежала на сохранении — неделями, в белой палате, глядя в потолок и молясь, чтобы малышка выжила. А роды

Лале перевела дыхание. Эла замерла, боясь пропустить хоть слово.

— Роды длились больше двадцати часов. Двадцать часов, мама. Я теряла сознание — проваливалась в темноту, а потом снова выплывала от боли. Врачи уже не знали, что делать. Я едва не умерла. Мустафа кричал где-то в коридоре — его не пускали, а он рвался, требовал, умолял. Только его голос — родной, яростный — заставил меня справиться. Я слышала его сквозь боль, сквозь пелену, и цеплялась за этот голос, как за канат над пропастью. А потом

Лале замолчала, и на её губах расцвела улыбка — слабая, но светлая, как рассветное солнце.

— А потом я услышала крик. Тонкий, срывающийся, дрожащий детский голосок. Он разрезал тишину, и весь мир замер. И только я увидела её маленькое тельце, эти чёрные завитки волос, прилипшие к мокрому лобику — Лале коснулась ладонью своей груди, там, где билось сердце. — Я словно услышала имя. Будто ангел шепнул мне в самое ухо: «Ирем». Вот так она и получила своё имя. Моя Ирем. Мой райский сад.

Эла не выдержала. Она подалась вперёд и крепко, обеими руками обняла дочь — ту самую, которую не обнимала семь лет. Лале уткнулась лицом в материнское плечо и почувствовала, как слёзы — уже не горькие, а очищающие — текут по её щекам.

— Ты справилась, — прошептала Эла, гладя дочь по волосам. — Ты всё смогла. Моя сильная, моя храбрая девочка. Ты выжила. И ты вернулась.

— Я вернулась, мама, — эхом отозвалась Лале. — Я дома.

Этот душераздирающий момент, когда мать и дочь смотрели друг на друга красными заплаканными глазами, прервал тихий, осторожный стук в дверь. Эла поднялась, промокнула глаза платком и открыла замок. На пороге стояла Нурай, держа в руках плотный конверт.

— Простите, госпожа, что потревожила, — виновато произнесла она. — Курьер привёз документы. Сказал — срочно, для госпожи Лале.

Эла с опаской взяла конверт в руки, перевернула. На плотной бумаге красовалась официальная печать и надпись: «Заказное письмо из суда для Лале Улусой».

— Что там? — встревожилась девушка, приподнимаясь на подушках.

— Это тебе, — Эла передала конверт дочери, и голос её дрогнул. — Но что значит — из суда?

Дрожащими пальцами Лале разорвала конверт. Из него выпал сложенный вдвое лист — официальный документ с гербом и сухими, безжалостными строчками. Она пробежала по ним глазами, и лицо её побелело. А затем, собравшись с силами, прочитала вслух:

— «Уважаемая госпожа Лале Улусой. Настоящим уведомляем вас, что гражданин Хакан Узуноглу подал исковое заявление в суд города Мидьят с требованием установления отцовства в отношении несовершеннолетней Ирем Улусой, родившейся а также с требованием передачи родительских прав и определения места жительства ребёнка с отцом. Вам надлежит явиться в суд для предварительного слушания через тридцать дней с момента получения настоящего письма. Также вы обязаны предоставить ребёнка для проведения генетической экспертизы ДНК в назначенный судом день»

Лале замолчала. Рука, державшая письмо, безвольно упала на одеяло. Конверт соскользнул на пол.

— Он хочет отобрать её, — прошептала она, глядя перед собой невидящим взглядом. — Через суд. По закону. Он хочет забрать мою дочь.

Эла схватилась за сердце. Нурай, стоявшая на пороге, ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Этого не будет, — твёрдо, с неожиданной для самой себя яростью произнесла Эла. — Мы не позволим. Твой отец, братья — мы все встанем за тебя. Этот негодяй не получит Ирем. И мы подадим на него ответный иск. Побои уже задокументированы.

— Я солгала полиции, что не знаю, кто напал на меня.

— Мы справимся, мы

Но Лале уже не слышала её. Она смотрела на письмо, и перед глазами стояло лицо Хакана — холодное, жестокое, с той самой улыбкой, с какой он избивал её в пустой квартире. Теперь он решил действовать иначе. Не кулаками — законом. Чужими руками. Но цель была та же: уничтожить её и забрать дочь.

Искандер-ага вместе с Хазаром вернулись домой. Внутри отца пылала ярость — такая ясная, такая обжигающая, как никогда прежде. Какой-то юнец, пусть и богатый, пусть и влиятельный, посмел просить отдать его дочь, словно товар на рынке! Он бы ещё понял, если бы их семьи были знакомы, если бы Волкан был частым гостем их дома, знал Лале с детства, ухаживал по всем правилам Но что вообще происходит? Откуда этот Волкан знает Лале, чтобы так бестактно, так нагло просить её руки? Он не пришёл с семьёй, не прислал сватов — он просто предложил контракт. Как будто Лале — это строчка в деловом соглашении. Аге не давала покоя мысль: «Лале что, виделась с этим типом и не сказала ему?»