Больше двух не собираться

Андрей Герасимов

Больше двух не собираться

Андрей Герасимов

Роман

Больше двух не собираться

Моей жене

Часть первая.

Под борщом и пледом

Образ «благородного дикаря»

вооружённого

«народной мудростью» и не

испорченного

цивилизацией

Глава 1. Масло

Отец научил Мяхкова двум вещам: есть сливочное масло и цинизму. Десертной ложкой вприкуску с чаем, Мяхков ел сливочное масло и чаще всего улыбался, и любил своего отца. Отстраненность отца Мяхков объяснял одним примером. Мать приходит с работы и говорит: «Юр, представляешь, Вера умерла из пятого подъезда». «И чёрт с ней», — отвечал отец. И Мяхков был согласен с отцом и даже гордился им за его непредвзятость.

Часто Мяхков вспоминал поделки отца: хлебницу, столик на колёсиках и книжные полки, из распиленной резной этажерки. Полки отец прибил на стену над письменным столом Мяхкова. Но не на два крепления для равновесия, а на одно посередине. Поэтому школяру Мяхкову приходилось самому устанавливать баланс равновесия полок. Четыре книги с правой стороны не перевешивали все тетради с левой или же по две книги с двух сторон.

Хлебницу отец сделал из старого советского кухонного гарнитура. Тогда Мяхков не знал, что это был плотный, тяжёлый материал — ДСП. Хлебница полностью закрывала верх холодильника и открывалась при помощи отвёртки, которая в течение недели торчала из хлебницы, для удобства. Первая не выдержала мать: «Вот уже, самоделкин, сынок, иди, открой, этот гроб!» Чтобы достать хлеб, нужно было приложить больше усилий, чем чтобы купить его. Хлебница переехала жить на балкон, и оказалась отличным ящиком под инструменты.

Столик на колёсиках отец сделал из манежа. Манеж, который пылился за шифоньером, в собранном виде напоминал клетку для крупного и хищного, но ещё маленького животного, чтобы он не сбежал и ничего не погрыз. На волшебный столик помещалось две тарелки: суповая и гарнирная, две гарнирных не помещалось и оставалось место под хлеб. После первого же выезда из кухни в зал, тарелка с борщом вылетела на палас, притом, что были предусмотрены борта по краям. Столик на колёсиках уехал жить на мусорник.

— Как можно есть сливочное масло ложкой? — удивлялась жена Мяхкова.

— Как-как, я же говорил, что отец научил меня двум вещам.

— Я помню, есть сливочное масло и пофигизму, но я всё равно не могу понять, почему ты не намажешь на хлеб как все нормальные люди,— теперь уже Мяхкова не удивлялась, а возмущалась.

— Валюш, ты ж знаешь, мне абсолютно равнодушно на нормальных людей, пусть они хоть чай без сахара пьют, а мне четыре и с горкой. Ты попробуй, возьми ложку, и попробуй, это же шедевр.— Мяхков закрыл глаза.

— У тебя всё шедевр. Может мне ещё сало с луком есть начать и хлеб подсолнечным маслом поливать?— Валюша не ела мяса.

Жена Мяхкова много чего не делала, что делал Мяхков. И много чего не понимала, что понимал Мяхков. Иногда Валя смотрела на мужа, чаще всего, когда он пил чай с маслом, и думала: «Печенье, следом масло и запивает чаем, и не поменяет же последовательность. Сейчас доест, аккуратно свернёт масло и скажет,— это прекрасно или это шедевр, и завалится на диван, потому что кожа на пузе натягивается, поэтому закрываются веки, он думает, что я в это верю. Не был бы таким красивым, давно бы бросила его». И всё о чём думала Валя, так и происходило. Только Мяхков последние дни говорил: «Шикарный пупс».

После ужина Валя ложилась на диван.

— Любимый, иди ко мне,— Мяхков укладывался рядом, обнимал её крепко, обязательно вдыхал запах волос, и с таким умилением смотрел на свою Валюшу, будто ему дули в лицо.

— Я люблю тебя,— говорил Мяхков.

— И я люблю тебя,— отвечала Валюша.

И его невозможно было не любить. Валюша любила даже всё-то внешнее из чего он состоял. Его потёртый тёмно-синий вельветовый пиджак с рваной дыркой на кармане, он принципиально не зашивал. Капроновую нитку с кольцами от порванных шести струн. Перевёрнутые часы на правом запястье, чтобы не смотреть на них самому. Его гитару, укулеле, казу, жёлтый маракас, который валялся под подушкой. И книги. На книги он тратил последние деньги. Ремень для джинсов служил ему и ремнём для гитары. Выглядело эпатажно, когда прежде чем начать играть, он отставлял гитару в сторону, расстёгивал ремень на джинсах и вырывал его из себя, будто хотел броситься в драку. Бляху крепил к верёвке, привязанной выше верхнего порожка гитары, а другой край надевал на стреплок. Саня Панда, когда увидел, спросил:

— Подожди, подожди, это ты сам придумал? Или где увидел?

— Ты про что, про ремень, сам конечно.

— Круто!

Глава 2. Камень, ножницы, бумага и колодец во дворе.

Купили стикеры самоклейки, чтобы оставлять записочки на холодильнике и маленьком конвектомате. За три дня было приклеено три стикера: «Доброе утро маленькая попка, я тебя люблю».

«Любимый вынеси мусор, не бери мои ключи, я тебя люблю», и «я тебя люблю». «Люблю, трамвай куплю»,— подумал Мяхков и закинул стикеры в ящик.

Наступил выходной. Мяхковы решили каждое воскресение проводить вместе. В первое воскресенье Мяхков даже отключил телефон на целый день, и они ходили в горы жарили овощи на костре: баклажаны и прочие кормовые — еда влюблённых. Вечером лежали в ванной с пеной и морской солью, при свечах – бюджетная романтика за триста рублей.

Во второй воскресный выходной Мяхков уже телефон не выключал, и они провели время у моря: кормили уток, пили чай из термоса и ели печенье.

В третье воскресенье проснулись без энтузиазма. В хрущёвке, где жили, с чёрным цокольным этажом, за стеной соседка кричала:

— Ну, сколько ты насрала, боже, сколько ты насрала!! Ты же столько не съела, как ты уже достала! — как известно сопротивление против соседских криков — бесполезно.

За стеной, со слов Валюши, жили: мама — пожилая женщина, скорей всего инвалид, ходячая или не ходячая, по слухам было не понятно. И её дочь, женщина, которую ни с кем не спутаешь. Мяхков представлял её в розовом, засаленном халате с подвёрнутыми рукавами, и в стоптанных мужских туфлях. Мяхков сочувствовал дочери в халате, а Валюша переживала за её маму. Мяхков подумал: «Нелегко женщине», Валюша подумала: «Может постучать им в стену — это же невозможно».

— Помнишь, я тебе говорила, что мне не нравится в тебе, когда ты остаёшься равнодушным.

— Ну,

— Почему ты не можешь сделать что-нибудь, чтоб женщина за стеной не кричала на бабушку, мне кажется, она её бьёт.

Валя искренне, по-детски верила, что можно легко и смело вмешиваться в чужую жизнь ради порядка в мире и подъезде. — Так же когда я тебя просила, чтоб ты разобрался с курящими соседями сверху, это же невозможно, они курят и не понимают, что дым через вентиляцию летит к нам.

— И как, по-твоему это должно выглядеть, я пойду по этажу, и осёл-ослом буду стучаться в каждую квартиру, и выяснять кто курит в ванной, хорошо не в каждую, а только по нашему стояку, но это же всё равно абсурд. Люди находятся на территории своей жил-площади, и что хотят, то и делают. А представь, если бы там жили химики, и проводили опыты с йодом и красным фосфором. Или физики-ядерщики, тогда бы вообще жили б под угрозой, что взлетим на воздух, но химики и физики полбеды, вот если бы там жили убеждённые алкоголики, тогда опасность взлететь на воздух была бы ещё больше. А так, ну курят люди, ну и бог с ними. Мяхков подумал: «Надо вставать, иначе эти сабли не остановить». И уже из кухни, под шум электрочайника, продолжил:

— По твоим соображениям, я должен: бегать по улице и подъездам, гонять кошек, запрещать собакам лаять, забирать сигареты у прохожих, а ты не боишься, что за такую активность я и до вечера не доживу, и мне будут разбивать очки. — Мяхков носил очки в роговой оправе.— Мы же не в Швейцарии — это там режим тишины: собаки не лают, и в туалете не смывают после десяти вечера. А в России тихо только на кладбище. У нас тихо, значит плохо, значит, мы все умерли.

Но Валюша уже не слушала, она смотрела ленту инстаграм (запрещённая организация на территории России). Крики Мяхкова её не интересовали, темп на день она задала.

— Сделай кофе, любимый.

— С молоком?

— С молоком!

— Будешь масло пить из-под селёдки?

— Сам пей!

Делать Валюше кофе, Мяхков научился не сразу. Технология приготовления – китайское кипячение до первых пузырьков, оказалась хитрой. Две ложки заварного кофе заливались холодной водой, и чашка закрывалась в микроволновке ровно на две минуты. Тогда кофе не успевало сильно закипеть, и получалось с пенкой. Мяхков же первые пробные разы ставил на две с половиной минуты, такое кофе Валюше не нравилось, приходилось переделывать. Кофе для себя делал по системе — спешу на работу, заливал кипятком, добавлял две ложки сахара, и получался шедевр. «Блин, снова за водой идти». Двадцать литров хватало на три дня. За водой Мяхков ходил на колонку Маркотхский ключ. И в гору на плече тащил воду домой. «Раньше ходили на колодец, теперь к этим аппаратам, сто рублей стоит двадцать литров, получается, пять рублей стоит один литр воды. Пил себе раньше воду из крана и горя не знал. Цой, тот вообще воду из луж пил»,— думал Мяхков. Партизанские отряды разума Мяхкова, недолго вели оборонительные бои. Мяхков признал, что вода из крана хуже, а вода из Маркотхского ключа, совсем не оставляет накипь в чайнике. Но когда вода заканчивалась, он легко набирал воду из крана.

— Ваш кофе.

— Ты что за водой ходил?

— А куда я ещё могу сходить утром.

Походы за водой Мяхков не всегда воспринимал как оздоровительную зарядку, чаще, это были принудительные работы. На телефон Мяхкова прилетела смс, прозвучал соответствующий сигнал.

— Кто там тебе уже пишет с утра?— провокационные вопросы, Валюша задавала неосознанно, с малой долей ревности.

— Мне кажется, МЧСовсцы забыли в горах своего начальника с гаджетом, который отвечает за прогноз погоды. Не может быть, минус три, на улице погодка бомба: солнечно и сухо. Он видно, ходит там голодный и злой, замёрз бедолага, и пишет диверсии. То минус три у него, то снег, то град.

— Спасибо за кофе, любимый,— рассмеялась Валюша.— Как хорошо, что мы сегодня вместе дома, ложись ко мне.

Валюша вытянула руки, словно собиралась вылететь рыбкой в окно.

— Не хочу, давай вставай.

— Что делать будем?— Валюша понимала, что Мяхков ничего не запланировал на день. И медленно злилась.

— Ничего, что обязательно нужно что-то делать?

— Ты опять ничего не подготовил?

— Я тебе что тамада или массовик-затейник из Д.К.? Для начала позавтракаем

— О, пошли, покушать приготовим, покушать приготовишь?

— Быстро ты глаголы спрягаешь, пей кофе, а то остынет. Я сделаю овсянку.

После душа, с накрученной из полотенца чалмой на голове, в белых штанишках и белой футболке, Валюша ела овсянку, с нарезкой банана и киви. И смотрела телевизор. После завтрака принято поваляться на диване, выходной начался.

— Милый, сходи за яблоком.

— Давай, «камень, ножницы, бумага и колодец во дворе». Кто проиграет, тот и пойдёт за яблоком.

Валя показала «камень» и утонула в «колодце». Мяхков ликовал.

— Всё иди.

— Нет, ну так нечестно. Давай ещё раз.

— «Камень, ножницы, бумага и колодец во дворе»,—

И снова Валин камень утонул в колодце.

— Всё два-ноль иди, даже если ты сейчас выиграешь, всё равно проиграешь, будет два-один.

— Ну, если проиграю, значит, пойду.— Валюша не сдавалась и настояла сыграть сет. Но теперь уже «бумага» завернула «камень» Вали.

— Иди, иди, попочка, и помыть не забудь.

Ps: Камень — сжатый кулак.

Бумага — прямая ладонь.

Колодец — знак «окей»

Ножницы — жест указательным и средним пальцами — «нас двое», «на двоих».

Глава 3. Яромир

Сына решили назвать в честь электрочайника — Яромир. Кому ковёр-самолёт, а кому диван-аэродром.

— А может лучше Криштиану?— улыбался Мяхков. — Или Емельян, представляешь, Емельян Мяхков. Емельян к доске! Это кто там такой смелый говорит? Емеля с тобой говорит, пёс ты лохматый.

— Ты что, ну какой Емеля, это же смешно. Мне больше нравится Лев.— Мяхков понимал, что за Емельяна придётся побороться, и не с одной Валей, а и с её мамой, а возможно и со своей мамой, он был уверен, единственный, кто бы его поддержал, был батя.

— Согласен, Лев хорошо, мне нравится. Лев Мяхков звучит. Во дворе, его будут звать Львёнок.

Валя запускала пальцы в волосы Мяхкова, словно окунала в воду.

— Это ты мой львёнок любимый. А если будет девочка?

— Девочки не будет.— Мяхков с глубокой уверенностью думал, что будет сын, и не рассматривал имя девочки.

— Почему тебе так важно, чтоб его как-то называли во дворе?

— Хорошо иметь имя, которое не требует прозвища, Емеля уже как прозвище понимаешь, всё, его уже не будут называть: рыжий, ушатый, толстый, понимаешь?

— Тогда можно его назвать Джек, Джек Мяхков,— Валентина вспомнила фильм «Титаник».

— Когда Джек Мяхков вырастит, он на нас сильно обидеться.

— Ай, больно! Ну, что ты такой не аккуратный!— переворачиваясь на локоть, Мяхков потянул за волосы.

— Прости, я же не специально.

— Почему ты такой не внимательный?

— А почему ты их раскидала по всей подушке?

— С тобой невозможно!

— А с тобой, возможно, ты ещё говоришь девочку, тебя одной хватает с головой, а то вас будет две.

Если вспыхивала Валя, воспламенялся и Мяхков, но не ради скандала. Мяхков больше отражал удары, чтобы не молчать и не копить негатив невысказанных слов. Мяхков верил в теорию концентрации слов. Если, допустим, в соответствующую настроению ситуацию, не высказать три терпимых для оппонента слова, например: неблагодарная, припадочная, истеричка, то к моменту других выяснений, происходила такая редукция гласных и согласных, что получалось одно обидное, матерное слово.

— Волосы твои по всей квартире валяются, чтобы я их не цеплял, собери в пучок и лежи.

— Сам собери, я дома, как хочу, так и хожу.

— Хорошо, а представь, как ребёнок будет дёргать тебя за волосы. О, я бы на это посмотрел. Тебе придётся носить шапку.

— Чтоб он запомнил свою маму в шапке?— засмеялась Валя.

— Мало того, что он запомнит тебя в шапке, так он ещё будет постоянно плакать.

— Почему?

— Будет постоянно думать, что ты куда-то уезжаешь.

В такие моменты Валентина очень любила мужа, их жизнь казалась ей лёгкой, как салфетка.

— Иди ко мне, мой маленький.

Глава 4. Красная цена

(В магазине «Пятёрочка», на продукты низкого качества, ставится отметка — красная цена, красными буквами)

— Я никогда ни в чём не нуждалась.

— А сейчас, ты что в чём-то нуждаешься?— Мяхков напрягся. Организм замер, на выдохе или вдохе, но в такой момент, он мог бы выстрелить и попасть в десятку.

— Тебе нужно выходить на новый уровень.

Валя развела большой и указательный пальцы в стороны. Когда Мяхков слышал слово — уровень, он всегда вспоминал свой рабочий жёлтый, отличный stabile — уровень, благодаря которому ровно клеил из пенопласта откосы.

— Мне не на уровень нужно выходить, а мышление менять. Мой уровень, далеко ходить не надо можно и здесь понять.

Они сидели в ванной комнате. Валя на унитазе, Мяхков мыл ноги, сидя на краю ванны. Батарея из девяти бутылок стояла перед носом Мяхкова, средства для Валюшиной

гигиены, и рядом в блюдечке для мыла, лежало мыло Мяхкова — «Красная цена» за семнадцать рублей.

Шампунь, кондиционер, гель для душа — тропический микс, марокканское аргановое масло, средство для интимной гигиены, мыло жидкое для чувствительной кожи, и супер средство La Roche-posay. Очищающий, пенистый мусс для умывания. Ла Роше-посе, специально написано на английском, потому что, именно, эту бутылочку привезли доставкой по заказу из интернета. Даже если взвесить принадлежности Вали, то её три килограмма против ста грамм Мяхкова были в не конкуренции. На стиральной машине стоял стиральный порошок — «Пемос», который Мяхков купил за двадцать пять рублей в Фикс Прайсе (Fix Price — магазин в котором весь товар низкого качества). А на вешалке висело полотенце, размером с дедовский носовой платок, и рядом два полотенца Валентины, которые можно использовать в качестве одеяла, или покрывала для дивана.

— А ты говоришь уровень, вот когда у меня напротив твоих бутылочек будет стоять столько же гелей-шмелей и прочей ерунды, тогда будет понятно, что я на новом уровне.

— А вот, если я начну мыться мылом «красная цена», тогда мы расстанемся.

— Если ты начнёшь мыться моим мылом, ты вся покроешься бородавками, и будешь как Билл Прихлоп Тёрнер из «Пиратов Карибского моря». Летом, когда будешь загорать на пляже, все будут думать, что это бревно лежит, которое из моря выбросило.

— Ты что, дурак, ты, что такое говоришь!— возмутилась Валя.

— Но я всё равно буду тебя любить. Буду волочь тебя от пляжа Сады Морей, до центрального пляжа по морю, а после на руках нести домой.

Глава 5. Шаурма-Шаверма.

Иногда Мяхков закрывал глаза и видел витрину со сливочным маслом. Брусок «Крестьянские узоры» полкило без пятидесяти грамм, с которого всё начиналось. Здесь и «Бурёнкин луг» по скидке, с которым всё продолжалось. «Вкуснотеево», «valuiki», «Кубанский молочник», «Кубанская бурёнка», «Сливочное традиционное» — Коровка из Кореновки, одно из самых любимых. Мяхков думал, что чемпионом по производству масла являлся Воронеж, и был удивлён, что «Экомилку» делали в Новосибирске. Он мечтал собственными руками в деревянной ступе взбить из сметаны масло.

Позвонила Валюша с работы.

— Я поеду с девочками в кафе.

— Хорошо. Только не долго.— Больше для понта ответил Мяхков: «Пусть отдыхает. Побеспокоилась, предупредила, и на том, спасибо».

И приступил к приготовлению шаурмы. Вегетарианской шаурмы по заказу. Благо все ингредиенты были в холодильнике: помидоры, огурцы, перец, который он решил не добавлять. «Не злиться, не додумывать ничего, не фантазировать, мнительная морда, блин. Пусть отдыхает», — ещё раз подумал, и расправил аккуратно тонкий лаваш на столе.

Слой кетчупа, немного чипсов заменили картофель, лук, корейская морковь, хотел добавить квашеной капусты, решил, что будет слишком Bonduelle. Немножко фасоли, фасоль-замена мяса. «Такие люди нам нужны»,— усмехнулся Мяхков. Так говорили про людей, которые не ели мяса, или не любили молочные изделия, особенно сметану. В почёте у Мяхкова ещё были люди, которые не ели сладкого, берегли зубы. А где были такие люди, когда они говорили это, и кто были эти люди, Мяхков и сам уже не помнил. Шаурма получилась стандартная, еле-еле вместилась на сковороду. Обжарив с четырёх сторон, он улыбнулся: «До золотистого цвета». Вспомнил свою первую жареную картошку в училище. «А теперь сериал, чипсы и сладкий чай».

Конечно, Мяхков ревновал, ревновал до судорог, как всякий романтик в начале отношений. Прошло тридцать минут, а ему уже хотелось написать смс, хотелось позвонить.

На отношения, он смотрел, как на стройку дома. Краткосрочные отношения напоминали ему возведённые каркасы из монолита и шлакоблока, без окон и дверей. В таком доме разве выживешь, постоянный сквозняк, ревность, холод и желание переехать в другой дом. Для любви, обязательно нужно время, окна и тепло.

И не знал к кому больше ревновал. К неизвестным мужчинам, которые как виделось ему, неустанно, при виде Валюши выстраивались в ряд, и начинали приглашать её на танец. Ведь слова: «Я с девчонками в кафе», — это вуаль. Не кафе, а пивняк на Нахимова, не девчонки, а коллеги по работе: дамы замужние, а кто нет, с детьми и нервами. Валюша среди них – цветочек аленький. И Мяхков представлял Валюшину улыбку: «Боже, какая она у меня маленькая, снежинка моя».

Опасные женщины, которые совмещают в себе детскость с женственностью, воинственность с кротостью. Такие женщины, по мнению Мяхкова, наделены от природы особой сексуальностью — это же талант. Валентина вместила в себе все эти качества, и даже больше. Статная, длинноногая, губки пухлые, ручки мягкие. Даже пальцы сохранили свою юношескую прелесть, будто решили больше не расти. Походка кошачья — с пятки на носок, с левого носка на правую пятку.

Мяхков не ходил с ней по двум причинам. Первая, он пять месяцев не пил алкоголь — боялся развязать узел ниндзи-оборотня. Вторая, чтобы не мешать девчонкам, сплетничать. Он уже слышал их разговоры, они, а это Валюша, Танюша и Наташа (все с окончанием на уменьшительно —ласкательное одесское — ша). Они говорили о своей коллеге, давая ей гадкую характеристику в разных ситуациях. Отталкиваясь от их

слов, обсуждаемая, не имела права жить. Или же если и должна жить, то минимум в норе, на глубине два метра, среди таких же особей, и даже весной не выползать, чтобы лечь на бревно и погреться на солнышке.

После выпитого пива Наташа, барышня с милыми кудряшками, принялась показывать упражнения из йоги, Валюша повторяла за ней, Танюша со всего этого хохотала, чесала пятку и качалась, как матрёшка. Танюшины истории, казались Мяхкову, выдумками на ходу, не имели логического конца и художественного смысла: «В общем, одна моя подруга, вышла замуж, и уехала в Москву. Устроилась в салон, маник делает». После её рассказов, зрачки превращались вопросительный знак: «А дальше?» А дальше тихо падал снег, ондатры идут на север. В целом Мяхков с особой симпатией относился к Валюшиным девчонкам. «Когда Валя с Наташей, я спокоен»,— так он выражал признательность. И вот, когда уже собрался позвонить, Валюша опередила его.

— Что делаешь?— в телефоне Вали играла музыка, и слышался смех.— Я тебе сейчас видео скину, здесь к Тане жених клеится.

— Смотрю телек и пью чай. Думаю спать ложиться, надо следовать принятому решению.

Вчера они договорились ложиться в десять часов вечера спать, чтобы раньше вставать на пробежку.

— Уже ж больше времени,— Валя понимала, на что намекает муж.

— Ничего, приблизительно хотя бы.

— Хорошо, доброй ночи.

— Доброй ночи.— Мяхкову тяжело далось не включиться в эту игру. Он бросил телефон на диван: «Всё спать, спать, спать! Пусть отдыхает».

На видео, пьяный, забавный узбек танцевал возле их столика. «А узбек неплохо танцует. Русеют сыны Чингисхана, под нашу водочку».