Две Ольги

Чайник закипел. Она заварила крепкий чай, села у окна. За стеклом двор просыпался: кто-то выгуливал собаку, женщина в спортивном костюме делала зарядку на лавочке. Обычная жизнь. В которой у Лёли теперь не было ничего обычного.

Она взяла телефон. На экране — значок сообщения от Дениса: «Ты как?»

Не ответила. Набрала сама.

— Доброе утро.

— Ты спишь? — голос у него был хриплый, будто он тоже только что открыл глаза.

— Нет. Ты где?

— В спорткомплексе. Утренний обход. Ещё час — и я свободен.

— Когда поедем в лабораторию?

Пауза. Она слышала, как он вздохнул.

— Давай через час. Я заеду за тобой.

— Я буду ждать.

Она сбросила вызов, допила чай, убрала кружку в мойку. Заглянула к Дане — он всё ещё спал. К Елене Борисовне — та приоткрыла глаза, слабо улыбнулась, и Лёля приложила палец к губам: «Спи, мам. Всё хорошо».

Через час машина Дениса стояла у подъезда. Лёля вышла, села на пассажирское сиденье.

— Ты не спал? — спросила она, глядя на его осунувшееся лицо.

— Спал. Плохо.

— Я тоже.

Денис вырулил со двора.

В лаборатории он заварил кофе — в маленькой турке, которую держал в кабинете специально для таких утренних часов. Они сидели друг напротив друга, пили, молчали. За окном светлело небо, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

— Кто он? — спросила Лёля наконец.

— Не знаю.

— Он знает нас. По имени. По отчеству.

— Знает.

— И про отца знает.

— И про него.

Она поставила кружку, прошлась по кабинету. Денис сидел, сцепив пальцы.

— Боишься? — спросила она.

— Да.

— Я тоже.

И они снова замолчали. Ждали.

Они прождали почти час. Денис успел проверить электронную почту, пролистать утренние отчёты, дважды подойти к окну. Лёля сидела в кресле, поджав под себя ногу, и смотрела на него. В её взгляде не было страха — только тихая, спокойная решимость.

— Ты знаешь, — сказала она вдруг, — когда мы первый раз пришли в эту лабораторию, я думала, что здесь пахнет смертью.

Денис поднял голову.

— А теперь?

— Теперь понимаю: здесь пахнет выбором. Каждую секунду. Каждую пробирку. Каждый раз, когда ты подписываешь бумаги.

Он не ответил. Только усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Ты стала философом, Лёль.

— Жизнь заставила.

Телефон на столе молчал. Внутренняя связь не оживала. Лёля уже начала думать, что сегодня ничего не случится, что они зря приехали, что гость передумал или проверяет их терпение.

И в этот момент динамик на столе ожил. Голос Алины — ровный, будничный, как будто она объявляла о доставке воды:

— Денис Игоревич, вас ждут внизу. Машина у входа.

Денис медленно поднялся. Лёля встала следом, одёрнула свитер, хотя он и так сидел идеально.

Лёля шагнула к двери.

— Пойдём.

Денис не двигался.

— Подожди.

Она обернулась:

— Чего?

— А если туда — и не вернёмся? Ты подумала?

Она посмотрела на него — спокойно, почти жёстко.

— Подумала. У Дани есть моя мама. У мамы — запас КРВ на два месяца. У меня — ты.

— Лёля…

— Денис. Я сказала: я с тобой. До конца.

Он молчал несколько секунд. Потом кивнул и шагнул следом.

Они вышли в коридор. Алекс стоял у своей лаборатории, бледный, сжимая в руке пустую колбу. Проводил их взглядом, но ничего не спросил.

Лифт спускался медленно, с каким-то старческим скрипом. Лёля держала Дениса за руку, чувствуя, как его пальцы ледяные.

— Денис, — сказала она, когда двери открылись.

— Что?

— Я с тобой. До конца.

Он кивнул, не оборачиваясь.

У входа стоял чёрный внедорожник. Ни номеров, ни опознавательных знаков. Двигатель работал на холостых. Из машины вышел водитель — молодой парень в тёмном костюме, лицо ничего не выражало, даже не улыбнулся.

— Денис Игоревич? Ольга Павловна?

— Да.

— Прошу.

Он открыл заднюю дверь. Лёля скользнула на кожаное сиденье, Денис — рядом. Дверь закрылась бесшумно.

Машина плавно вырулила со стоянки и растворилась в утреннем потоке. Лёля смотрела в окно, Денис сидел рядом, сцепив пальцы на коленях. Тишину разрезал только шум шин.

— Далеко ехать? — спросил Денис, глядя в затылок водителю.

— За город, — коротко ответил тот, не оборачиваясь.

— А конкретнее?

— Узнаете на месте.

Лёля достала из кармана визитку, которую Денис отдал ей перед выходом. Плотный картон, золотое тиснение. Одно имя: Константин Сергеевич. Ни телефона, ни адреса. Она провела пальцем по буквам.

— Кто он? — спросила она.

Охранник на пассажирском не обернулся, но в зеркале заднего вида мелькнула его усмешка.

— Хозяин.

— Чего?

— Всего, что вы видели. И чего не видели.

Лёля вздохнула, убрала визитку обратно в карман, нащупала там же холодный трёхгранник. Сжала его в кулаке — так, что металл впился в кожу. Денис заметил, посмотрел на неё, но ничего не сказал.

— А вы? — Денис обратился к водителю. — Вы кто?

— Охрана.

— Чья?

— Хозяина.

Дальше они ехали молча. Город кончился, потянулись заправки, торговые центры, потом деревни, потом лес. Лёля сжимала трёхгранник, Денис крутил в пальцах визитку. За окном мелькали стволы сосен, иногда открывались поля, потом снова лес. И ни одного указателя, ни одной таблички с названием.

— Мы хоть в правильную сторону едем? — спросила Лёля, не скрывая иронии.

— К хозяину, — ответил охранник, — всегда правильная.

Денис усмехнулся, но усмешка вышла нервной. Лёля перехватила его руку, сжала, чтобы он успокоился. Трёхгранник в её кармане холодил бедро, напоминая: она уже была в аду. Этот ад будет не страшнее.

Машина свернула на узкую асфальтированную дорогу, обогнула высоченный кирпичный забор и остановилась перед массивными коваными воротами. Те открылись бесшумно, будто их ждали. Дом показался не сразу — его скрывала аллея старых лип. Подъездная дорожка выложена старинной брусчаткой, ни одной трещины, ни соринки.

Особняк был огромным, но не кричащим. Серая штукатурка, высокие окна, никакой лепнины. Сразу видно — деньги, которые не нуждаются в том, чтобы их разглядывали. Пахло хвоей, сырой землёй и ещё чем-то неуловимым — дорогими сигарами, старым деревом, деньгами.

Внутри встретила тишина. Полы из тёмного дуба, стены без картин, только в конце коридора — массивная дверь, обитая чёрной кожей. Проводник в тёмном костюме открыл её, жестом приглашая войти, и бесшумно исчез.

Кабинет оказался просторным, с высокими потолками. В углу — камин, в центре — тяжёлый дубовый стол. За столом никого. Только кресла, расставленные так, чтобы сидящий в них смотрел прямо на дверь.

Лёля перевела дух. Денис стоял рядом, не выпуская её руки.

И тут в кабинет вошёл он.

Они стояли у дверей, не решаясь сесть. Константин Сергеевич вошёл бесшумно, в том же безупречном костюме, пахнущий дорогим табаком и ещё чем-то неуловимым — властью, которая не нуждается в представлении.

— Вы теряетесь в догадках, — сказал он, проходя к своему креслу. — Зачем я вас сюда позвал. Это нормально. Садитесь.

Они сели. Лёля положила руки на колени, Денис — на подлокотники, будто готовясь к прыжку.

— Что вы будете пить? Чай, кофе? Может быть, что-то покрепче?

— Ничего, — сказал Денис.

— Я кофе, — попросила Лёля. Просто чтобы занять руки.

Константин Сергеевич нажал кнопку на столе. Через минуту неслышно вошёл человек в белой рубашке, принял заказ и исчез.

— Вы знаете, — начал гость, когда дверь закрылась, — ещё в Советском Союзе, за закрытыми дверями, люди, которых вы никогда не увидите, заинтересовались разработками учёных в области кардиологии. Наши западные партнёры… назовём их так… уже тогда финансировали исследования. Мы хотели не просто лечить сердца. Мы хотели создавать спортсменов, которые не знают усталости.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Многие формулы были готовы. Лаборатории работали. Но не хватало главного — ключевого звена. Того, что позволило бы маскировать стимуляторы под естественные показатели организма. Без этого проект был просто лекарством. А нам нужен был щит.

В дверь постучали. Тот же человек в белой рубашке поставил перед Лёлей чашку дымящегося кофе, перед Денисом — стакан с водой. Константин Сергеевич взял свой бокал с янтарной жидкостью.

— Потом рухнул занавес. Начался бардак. Все забыли о науке, о спорте, о медалях. Мы ушли в тень. Ждали.

Он отпил глоток, поставил бокал на стол.

— Через несколько лет всплыло имя Павла Андреевича Вакулеева. Великий кардиолог, наследник той самой советской школы. Мы вышли на него. Но он не соглашался на наши условия. Тогда мы решили использовать его вслепую. Он работал над формулой, не зная, для чего она на самом деле. Он думал, что создаёт лекарство от сердечной недостаточности. А мы… мы дорабатывали его разработки, добавляя компоненты, которые превращали КРВ в маскировщик.

Лёля перестала дышать.

— Ваш отец, — Константин Сергеевич посмотрел на неё, — был гениальным учёным. И очень честным человеком. Он начал догадываться.

— Что значит «начал догадываться»? — голос Лёли сел до шёпота.

— Он задавал вопросы. Слишком много вопросов. Проверял анализы, перепроверял формулы. Мы поняли — ещё немного, и он разорвёт контракт. Или того хуже — обнародует всё.

— И вы… — Денис подался вперёд.

— Не мы. — Константин Сергеевич поднял ладонь, останавливая. — Конкуренты. Им тоже нужен был этот проект. И они действовали грубо. Авария на трассе, когда профессор ехал встречать родителей той самой спортсменки… это не случайность.

Лёля замерла. В висках стучало.

— Мы узнали об этом постфактум. И узнали не сразу. Когда деньги, переведённые на счёт профессора, перестали двигаться. Ни заказов, ни аренды, ни реактивов. Мы забили тревогу. Послали людей. И нашли, — он посмотрел на Дениса, — вас. Вы возродили проект. Вы завершили то, что начал ваш учитель.

— И теперь, — Денис сжал подлокотники, — вы хотите использовать меня. Так же, как его.

— Я хочу, чтобы проект жил. А вы решайте сами. — Константин Сергеевич поднялся, подошёл к окну. — Ваш отец, — сказал он, не оборачиваясь, — был готов к правде. А вы?

Лёля сидела, не шелохнувшись, и слушала. Константин Сергеевич говорил ровно, почти ласково, и от этого становилось только страшнее. Когда он замолчал, в кабинете повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом.

— Седой, — сказал Денис. — Это ваши люди?

Константин Сергеевич усмехнулся, коротко, без тени веселья.

— Седой — это проблема, которую мы решим. В один миг. Вы больше не будете с ним иметь дела.

— А с кем я буду иметь дела? — спросил Денис, и в его голосе прозвучала горечь. — С вами?

— Вы будете работать. Спокойно. Без оглядки. Гарантирую.

Денис сжал подлокотники. Он понял. Он переходил из рук бандитов в руки этих — гладких, вежливых, но таких же беспощадных.

— А если я откажусь?

— Вы не откажетесь. — Константин Сергеевич не повысил голоса. — Ради неё, — он кивнул в сторону Лёли, — ради её матери, ради тех, кого вы ещё успеете спасти. Вы же дали слово, Денис Игоревич. Помните? Умирающему профессору.

Денис побледнел. Лёля почувствовала, как в ней поднимается что-то горячее, тяжёлое. Словно вся боль, весь страх и вся злость последних месяцев налились свинцом и ударили в голову.

— Вы не имеете права! — Она вскочила, кресло с грохотом отлетело назад. Голос сорвался на крик, но она не могла остановиться. — Вы использовали моего отца! Вы обманули его! Он умер, а вы… вы приходите теперь к нам с вашими деньгами и вашими угрозами?!

— Лёля… — Денис начал подниматься, но она отмахнулась.

— Нет! Я молчала в суде, я молчала в машине, я молчала, когда он вчера ударил тебя! Но сейчас… — Она повернулась к Константину Сергеевичу, и в её глазах стояли слёзы, но не слабости — ярости. — Вы хотите сделать с Денисом то же самое? Сделать из него марионетку? Он не игрушка! Он человек!

Тишина. Константин Сергеевич не двигался. Только перевёл взгляд с Лёли на Дениса, потом обратно. И сказал — так тихо, что пришлось вслушиваться:

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете! Вы не знаете, сколько он ночей не спал, чтобы спасти мою маму! Вы не знаете, как он смотрел на Ольгу, когда она плакала на кладбище! Вы…

— Лёля, — Денис подошёл, взял её за плечи, развернул к себе. — Хватит.

— Они не имеют права, Денис! — Она всхлипнула, уткнулась ему в грудь, но плечи её тряслись от гнева, а не от страха. — Не имею права!

— Тихо, — он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как колотится её сердце. — Тихо. Я здесь. Мы справимся.

Константин Сергеевич не двигался. Он смотрел на них спокойно, без осуждения, без жалости — только терпеливо ждал.

Лёля медленно выдохнула, отстранилась, вытерла щёки тыльной стороной ладони.

— Я не прощу вам отца, — сказала она, глядя на гостя. — Никогда.

— Я и не прошу. — Константин Сергеевич кивнул. — Я прошу только одно: дайте проекту жить. Ради тех, кого ещё можно спасти.

Она села. Взяла остывший кофе, но пить не стала. Денис сел рядом, положил руку на её колено. Она не убрала.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — работа, — ответил Константин Сергеевич. — Вы продолжаете исследования. Мы обеспечиваем финансирование. Никакого криминала. Только наука.

— И маскировка допинга.

Константин Сергеевич промолчал. Но промолчал так, что ответ стал очевиден.

Денис кивнул. Он всё понял. Выбора у него не было. Но Лёля… Лёля сжала в кармане трёхгранник.

Они вышли на крыльцо. Воздух пах хвоей и сырой землёй — так же, как при въезде. Денис остановился, закурил — первый раз за день. Лёля стояла рядом, глядя на аллею старых лип.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Увидим.

Он кивнул, выбросил сигарету. Открыл дверь машины.

— Поехали.

Они сели в машину. Водитель завёл двигатель, и чёрный внедорожник бесшумно выкатился со двора.

Всю обратную дорогу они молчали.

Денис не смотрел на Лёлю. Боялся увидеть в её глазах то, что увидел в кабинете: не страх, не боль — решимость. Решимость, которая однажды заставит её выбирать между ним и правдой.

Машина въехала в Москву. Город жил своей обычной жизнью — люди спешили по делам, светофоры мигали, где-то играла музыка. Они же чувствовали себя чужими в этом мире, который ещё не знал, что Олимпиада близко, а время вышло.

Водитель остановил машину у лаборатории. Денис вышел, протянул руку Лёле. Она не взяла. Выбралась сама, кивнула на прощание охранникам и пошла к его машине, даже не обернувшись.

Денис догнал её уже у двери.

— Лёль.

— Что?

— Ты не жалеешь? Что поехала?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Нет. Не жалею. Но и радоваться нечему.

Она села в машину. Денис обошёл, сел за руль. Завёл двигатель.

— Куда тебя отвезти? Домой?

— Да. К Даньке.

Он вырулил на дорогу. Они снова молчали. И в этом молчании между ними пробежал холодок — тот самый, который бывает, когда два человека вдруг понимают, что слишком много знают друг о друге. И что назад дороги нет.

Глава 15

Глава 15. Последний гребок

Февраль 2008 года. До Пекина — пять месяцев, две недели, три дня.

Ольга проснулась за десять минут до будильника. Это было плохим знаком — значит, организм не восстановился за ночь. Она лежала в кровати общежития, глядя в потолок, и слушала своё тело. Сердце стучало ровно, но тяжело, будто его сдавили изнутри. Мышцы ныли, даже те, которые она не нагружала на вечерней тренировке.

Тренировка. Вечер с Доком.

Ольга закрыла глаза, и перед ними снова всплыло: его руки на её талии, когда они стояли у окна в её комнате. Она тогда сказала: «Осторожно, у нас камеры в коридоре». А он ответил: «Пусть смотрят. Я устал прятаться». И поцеловал её так, что у неё подкосились ноги.

Они целовались долго, жадно, как будто это был последний раз. Потом Ольга отстранилась первой.

— Иди, Док. Скоро обход.

— Оль…

— Иди. Пожалуйста.

Он ушёл, а она ещё долго сидела на кровати, прижимая пальцы к губам. В груди разливалось тепло, но где-то глубоко, на самом дне, поселилась тревога. Такая же, как сейчас — в этом сером февральском утре.

Ольга села, спустила ноги на пол. На тумбочке лежал телефон. Ни одного сообщения от Дениса. Он знал, что по утрам она не отвечает.

Она оделась, натянула спортивный костюм, завязала волосы в хвост. В зеркале над раковиной — бледное лицо, синие круги под глазами. Она улыбнулась своему отражению: «Доплывёшь, Кравцова. Ты же железная».

Но железо не вечно. Она этого не знала. Или не хотела знать.

Бассейн встретил её привычным гулом вентиляции и резким запахом хлорки, от которого слезились глаза. Ольга шагнула на бортик, сбросила шлёпанцы. На соседних дорожках уже мелькали чужие фигуры — соперницы по сборной, те, кто тоже рвался в Пекин. Они не смотрели на неё. Или делали вид.

— Кравцова, не спи! — голос Ирины Николаевны ударил с трибуны. — Разминка десять минут, потом два километра вольным, потом интервалы на пороге. Шевелись!

Ольга надела шапочку, поправила очки, прыгнула.

Вода обожгла — ледяная, как всегда в этом бассейне, где экономили на подогреве. Она оттолкнулась от бортика и пошла. Сначала было терпимо. Руки работали, ноги толкали, дыхание ловило ритм. Она считала гребки: раз-два-три, вдох, раз-два-три, выдох.

— Не вижу толчка! — гремело над водой. — Ноги должны работать как поршни, а не как вёсла у старой лодки!

Ольга прибавила. Мышцы заныли, но она привыкла не обращать внимания.

— Скорость выше, Кравцова! Выше! Ты не в санатории!

На четвёртом километре дыхание сбилось. Не хватало воздуха. Она сделала глубокий вдох — и почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Остро, коротко, будто иглой ударили изнутри.

— Кравцова, ты ползёшь! Я сказала — интервалы! Включай скорость!

Ольга нажала. Ноги забились, руки пошли чаще, сердце выскочило куда-то в горло. Игла в груди превратилась в тупую боль, которая разлилась по левой стороне.

— Слабо! Ты позоришь сборную! Ещё два полтинника на максимальном пульсе, и чтобы я видела рывок!

Ольга хотела крикнуть, что не может. Но язык не слушался. Она гребла, как автомат, уже не чувствуя ни рук, ни ног. Только боль в груди и этот голос сверху:

— Кравцова! Ты меня слышишь?! Кравцова!!!

Она дотянула до бортика, уцепилась пальцами. Голова кружилась, перед глазами плыли зелёные круги. Вода колыхалась, как жидкое стекло.

— Вылезай! — рявкнула Ирина Николаевна, нависая над ней. — Живо!

Ольга попыталась подтянуться, но руки не слушались. Только висела на бортике, как мокрая тряпка, и ловила ртом воздух.

— Трус! — тренер ударила ладонью по воде, обдав её брызгами. — Ты трус, Кравцова! Слабачка! Я из тебя чемпионку лепила, а ты… ты просто тратишь моё время!

— Хватит, — прошептала Ольга, но слова утонули в кафельном эхе.

— Что? Что ты сказала? — Ирина Николаевна наклонилась. — Если не можешь плыть — иди мыть полы. В сборной место не для нытиков.

И тогда мир накренился. Ольга сползла по бортику, теряя сознание, и только краем глаза увидела, как дежурный врач бежит к ней, а тренер пятится назад с испуганным, виноватым лицом.

— Зовите Дениса Игоревича! — крикнул он. — Срочно!

Денис влетел в бассейн через пять минут. Ольга лежала на скамейке — бледная, губы синие, пальцы трясутся.

— Что случилось? — спросил Денис, не глядя на тренера.

— Выплыла и всё, — бросила Ирина Николаевна.

— Выплыла и всё? — он развернулся к ней. — Вы её убить решили?

— Она спортсменка.

— Она человек!

— Человек, который должен взять золото! — тренер шагнула к нему. — А вы со своими анализами и ночными визитами только мешаете!

— Её сердце не выдержит!

— А вы не шастайте в комнату к спортсменкам! — крикнула Ирина Николаевна. — Я всё вижу, Док! Всё! Это она у вас под одеялом сладкие речи слушает, пока я на дорожке из неё чемпионку выжимаю!

— Не смейте!

— Что — не сметь? Правду не сметь?

— Она не ваша вещь! — Денис повысил голос. — Она не ваш проект! Она живой человек!

— А кто её такой сделал? — тренер подалась вперёд, и её голос зазвенел. — Кто её из хабаровской грязи вытащил? Кто в неё душу вложил? Вы? Нет! Я! Я её строила, я её лепила, я её к этому пьедесталу тащила на своих плечах, пока вы по лабораториям сидели!

— Вы её сломали! — крикнул Денис. — Вы из неё автомат сделали! Она не умеет бояться, не умеет просить помощи, не умеет останавливаться! А когда она упадёт на этой дорожке в последний раз — вы что скажете? «Сама виновата»?

— Она не упадёт!

— Упадёт! И я тогда не прощу себе, что не смог её забрать у вас!

— Забрать?! — Ирина Николаевна замерла. — Забрать? Она моя! Понял? Моя! Я её никому не отдам! Ни вам, ни Пекину, ни чёрту лысому!

— Она сама решит, чья она! — Денис шагнул к ней вплотную. — Она сама выберет. И когда она выберет — вы останетесь у разбитого корыта. Потому что она живая. А вы — старый фанатик, который не видит дальше своего секундомера.

Ирина Николаевна рванула свисток с шеи, швырнула в Дениса. Свисток звякнул о кафель, покатился в воду.

— Вон! — заорала она. — Вон из моего бассейна!

— Уйду! — Денис не двинулся с места. — Когда осмотрю её. А вы — идите. Пока я не передумал.

Они смотрели друг на друга. В тишине слышалось только тяжёлое дыхание Ольги и мерный плеск воды, где в такт волнам покачивался брошенный свисток.

Тренер развернулась, хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла.

— Док, — прошептала Ольга, — она убьёт тебя.

— Пусть.

Он взял её за руку. Не отпускал.

Ольга открыла глаза. Денис всё ещё сидел рядом, сжимая её пальцы.

— Сколько времени? — спросила она хрипло.

— Полвосьмого. Ты пролежала пятнадцать минут.

— Мне пора на зарядку.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Док…

— Нет. — Он встал, загородил ей выход. — Ты только что потеряла сознание. У тебя пульс сто двадцать в покое. Ты синяя была. Ты…

— Я в порядке, — перебила она, пытаясь сесть. Голова закружилась, и она оперлась на его руку. — Ладно, не совсем в порядке. Но зарядка не тренировка. Я просто постою.

— Ты будешь лежать, — сказал Денис. — И слушать меня.

— Слушать тебя я могу и лёжа, — усмехнулась она, но спорить не стала. Откинулась на скамейку, закрыла глаза.

Денис смотрел на неё. На бледное лицо, на синие прожилки под тонкой кожей век, на её губы — сухие, потрескавшиеся, но всё ещё упрямо сжатые. Она даже в полуобмороке не умела расслабляться.

— Оль, — сказал он тихо. — Ты меня пугаешь.

— Чего?

— Себя не бережёшь.

— А зачем? — она открыла один глаз. — Беречь себя — для пенсионеров. У меня Пекин через пять месяцев.

— Если ты себя так будешь беречь, до Пекина не доедешь.

— Доеду, — отрезала она. Снова закрыла глаза. — Я железная, Док. Ты забыл?

— Железо не вечно, — ответил он.

Она промолчала.

Он сжал её руку сильнее.

— Оль. Я прошу тебя. Сбавь нагрузку. Поговори с ней. Сделай перерыв.

— Она меня убьёт.

— А ты меня убьёшь, если с тобой что-то случится.

Ольга открыла глаза. Посмотрела на него долгим, странным взглядом — в котором была и нежность, и боль, и что-то ещё, чего он не мог прочитать.

— Док, — сказала она. — Ты хороший. Правда. Но я не могу. Понимаешь? Не могу.

— Почему?

— Потому что, если я сейчас остановлюсь, я уже не поеду. Не смогу. Соберутся все эти сомнения, страхи, мысли… Они меня раздавят. А так — я плыву. И всё. Нет времени думать.

— Это называется бегство, Оль.

— Это называется спорт, Док. Разница есть.

Она попыталась встать. Денис помог ей, поддерживая за локоть. Она пошатнулась, ухватилась за его плечо, прижалась на секунду — так крепко, как будто хотела запомнить его запах.

— Я пойду, — сказала она. — Мне правда нужно на зарядку.

— Оль…

— Не провожай. Иначе я не уйду.

Она отпустила его руку и пошла к двери — медленно, держась за стену. У порога обернулась.

— Док. Ты только не уходи. Ладно? Побудь здесь. Пожалуйста.

— Буду, — ответил он.

Она ушла. Денис остался сидеть на скамейке, сжимая в руке её резинку для волос — она обронила, когда поправляла хвост. Тонкая, чёрная, с двумя белыми полосками. Он спрятал её в карман.

На пустой трибуне зажёгся свет. Кто-то включил прожекторы для утренней смены.

Денис поднял голову. Вода в бассейне была спокойной, гладкой, как зеркало. Но он знал, что под этой гладью — ад.

Дверь за Ольгой закрылась. Денис остался один.

Он сидел на скамейке в зоне для судей, смотрел на воду. Вода была спокойной — ровная синяя гладь, ни ряби, ни волн. Бассейн опустел, только вдали работала автоматическая система очистки, гоняя воду через фильтры. Монотонный гул смешивался с эхом собственных мыслей.