Две Ольги

— Оль, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Увидела его лицо — серое, измученное — и улыбка медленно сползла.

— Что случилось, Док?

Денис не успел ответить. Дверь палаты распахнулась, грохнув о стену. На пороге стояла Ирина Николаевна. В руках — пакет с апельсинами. Дешёвый, жёлтый, мятый. Она не смотрела на Дениса. Прошла к кровати, положила пакет прямо на одеяло Ольги, на трубки, на провода.

— Ешь, — сказала тренер. — Витамины.

Ольга моргнула, не понимая.

— Ирина Николаевна, я…

— Молчи, — тренер села на край кровати, тяжело, как старый солдат. — Молчи, Кравцова. Ничего не говори.

Она взяла Ольгу за руку — свою, шершавую, с набухшими венами. Сжала.

— Дура ты, Кравцова. Дура. Зачем на старте упала? Я же тебе говорила — толчок, рывок…

Голос её дрогнул. Ирина Николаевна отвернулась к окну, но плечи её затряслись.

— Ирина Николаевна… — Ольга приподнялась, но тренер остановила её жестом.

— Сиди. Лежи. Я сама.

Она повернулась. На её лице не было привычной брони. Глаза красные, морщины собрались в глубокие складки.

— Доченька, — сказала она. И замолчала.

В палате повисла тишина. Денис замер у стены, боясь дышать.

Ирина Николаевна погладила Ольгу по руке, неловко, сухо, как умела.

— Я всю жизнь тебя гоняла. Секунды, метры, золото. А ты… ты упала. И я подумала: а зачем? Зачем оно всё, если ты лежишь здесь?

— Ирина Николаевна…

— Молчи, — повторила тренер. — Я не закончила.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, быстро, будто стыдясь своей слабости.

— Результат не важен. Ты поняла? Не важен. Важно, чтобы ты… — она не договорила, махнула рукой. — Ешь апельсины.

Ольга сжала её руку.

— Спасибо, Ирина Николаевна.

Тренер кивнула, встала, одёрнула кофту.

— Я в коридоре. Если что — зови.

Она вышла, не оглядываясь. Денис перевёл взгляд на Ольгу. Она смотрела на апельсины, лежащие поверх трубок и проводов, и улыбалась — сквозь слёзы.

— Док, — сказала она. — Она меня доченькой назвала.

— Я слышал.

— Впервые в жизни.

— Я знаю.

Ольга взяла апельсин, понюхала.

— Рассказывай, Док. Теперь я готова.

Dенис сел на стул, взял её за руку. Ольга сжимала апельсин, не выпуская.

— Говори, Док.

Он выдохнул.

— Твой диагноз — синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда. То же самое, что было у твоего отца. Генетика. Проявилось рано из-за нагрузок.

Ольга не отвела глаз.

— Я знал не сразу. Увидел по анализам, когда ты стала падать на дистанциях. Не сказал.

— Боялся?

— Боялся. Что ты не поплывёшь. Что уйдёшь. Что…

— Что я умру, Док? — перебила она спокойно. — Скажи прямо. Я железная, забыл?

— Железо не вечно, — тихо ответил он.

Она усмехнулась одними уголками губ. Потом снова посмотрела на него.

— Что ещё?

Денис опустил голову.

— Ты беременна, Ольга. Три недели.

Ольга замерла. Рука с апельсином опустилась на одеяло.

— Три недели, — повторила она.

— Я не знал, пока анализы не пришли.

— И что теперь?

Он поднял глаза. В них была такая боль, что Ольга на секунду испугалась.

— При твоём диагнозе рожать нельзя. Либо ты, либо ребёнок. И даже если ты решишься… он может унаследовать эту болезнь.

— Ты говоришь, я должна выбрать.

— Я ничего не говорю, — он сжал её руку. — Я просто говорю правду. Всю. Как ты просила.

Ольга смотрела на него долго, тяжело. Потом перевела взгляд на апельсины — дешёвые, жёлтые, принесённые железной тренершей, которая впервые в жизни назвала её доченькой. На солнце за окном. На чистое пекинское небо.

— В Москву мы вернёмся, — сказала она. — Спецбортом?

— Да. Договорились.

— Док.

— Что?

— Я выберу. Не сейчас. Потом. А пока… — она взяла апельсин, положила на тумбочку. — А пока я просто хочу спать.

— Спи.

— Ты будешь рядом?

— Буду.

Она закрыла глаза. Денис сидел, сжимая её руку. За окном светило солнце — жёлтое, ещё не жаркое. Новый день только начинался.

Глава 19

Глава 19. Домой

Самолёт заходил на посадку. За иллюминатором — серая московская муть, низкие облака, редкие огни. Ольга сидела в кресле, укрытая пледом, с капельницей на подлокотнике. Денис — рядом, держал её за руку. Ирина Николаевна — напротив, сжав челюсть так, что желваки заходили ходулями.

— Терпи, Кравцова, — сказала тренер, не открывая глаз. — Скоро будем.

— Я терплю, — ответила Ольга тихо.

— Молодец.

Самолёт коснулся полосы, дёрнулся, замер. Денис поднялся, помог медсёстрам отцепить капельницу. Ирина Николаевна осталась сидеть, глядя в иллюминатор.

— Ирина Николаевна, вы с нами? — спросил Денис.

— Я с ней, — кивнула тренер на Ольгу. — А вы — с чемоданом.

Денис не спорил.

Ольгу положили в отдельную палату. Белые стены, писк монитора, запах хлорки. Денис подошёл к кровати, поправил подушку.

— Ложись. Отдыхай.

— Ты уйдёшь? — спросила Ольга.

— Нет. Я здесь.

Он сел на стул у изголовья. Ирина Николаевнавстала у окна, сложив руки на груди. Так они и сидели — трое в белой комнате, под писк кардиомонитора.

Через час пришла медсестра.

— Посетителям пора. Приём закончен.

Ирина Николаевна повернулась к Денису.

— Идём, Док. Девушке отдохнуть надо.

Он кивнул, сжал руку Ольги.

— Я завтра с утра.

— Жду, — ответила она.

Они вышли из больничного отделения. Двор был серым, мокрым, с редкими голубями у лужи.

— Куда вы сейчас, Ирина Николаевна? — спросил Денис.

— В спорткомплекс. Можешь подвезти?

Денис подвёз её к знакомым стеклянным дверям. Тренер вышла, хлопнула дверью, даже не попрощавшись. Он остался в машине, глядя, как она идёт к входу — прямая, стальная, с чемоданом в руке.

У дверей её перехватил напарник — молодой парень в спортивном костюме, с которым Ирина Николаевна работала последние два года.

— Ирина Николаевна, вас главный просил зайти. Прямо сейчас.

— Чего ему?

— Не сказал. Но сразу, как приедете.

Тренер кивнула, толкнула стеклянную дверь.

Кабинет главного тренера сборной был маленьким, душным, с выцветшими портьерами. На столе — компьютер, горы бумаг, портрет президента федерации в рамке.

— Ирина Николаевна, — главный даже не встал. — Присаживайтесь.

— Я постою.

— Как хотите.

Он открыл папку, достал приказ.

— Федерация благодарит вас за многолетний труд. Но в связи с последними событиями…

— Давай без соплей, — отрезала тренер. — Говори, как есть.

— Вы уволены, Ирина Николаевна. С сегодняшнего дня.

— Основание?

— Сокрытие медицинских показателей спортсменки. Халатность. Нарушение режима.

— Какого режима?

— Тренировочного. И не только.

Главный поднял глаза. В них не было злости — только усталость.

— Кравцова упала на старте. На Олимпиаде. Все камеры мира это видели. Федерация не может позволить себе такой скандал. Нужен кто-то виноватый.

— И это я?

— Вы.

Ирина Николаевна молчала. Смотрела на приказ, на подпись, на печать.

— Хорошо, — сказала она. — Вопросов нет.

Она развернулась, вышла, хлопнув дверью.

В коридоре её уже ждал чемодан — маленький, на колёсиках, с потёртой биркой. Напарник стоял рядом, не поднимая глаз.

— Ирина Николаевна… я…

— Молчи, — бросила она, взяла чемодан и пошла к выходу.

Денис как раз загружал в багажник вещи Ольги — спортивную сумку, пакет с обувью, её любимый халат. Услышал, как хлопнула стеклянная дверь. Поднял голову.

Ирина Николаевна вылетела из комплекса, как пробка из бутылки. Чемодан подпрыгивал на ступеньках.

— Ирина Николаевна! Стойте!

Она не остановилась. Прошла мимо, даже не взглянув.

— Куда вы? Я подвезу.

— Не надо.

— Ирина Николаевна!

Она резко развернулась. Глаза сухие, но злые.

— Меня уволили, Док. Выгнали. Как собаку. С чемоданом. Поняли?

— Понял. Садитесь в машину.

— Не хочу я в вашу машину.

— А я не хочу, чтобы вы тащили чемодан по всему городу. Садитесь.

Ирина Николаевна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом открыла заднюю дверь, закинула чемодан, села сама.

— Веди, — сказала она.

Денис сел за руль.

— Куда?

— Не знаю. Просто веди.

Он вёл машину молча. Ирина Николаевна сидела сзади, сжавшись у окна, и смотрела на серую московскую улицу. Они остановились у знакомого дома. Те же панельные стены, тот же двор. Фили.

— Зачем вы меня сюда привезли? — спросила тренер, не двигаясь.

— Здесь живут люди, которые поймут, — ответил Денис.

Он вышел, открыл заднюю дверь, помог ей выбраться. Чемодан взял сам, покатил к подъезду.

Лёля открыла дверь почти сразу. На ней — старый свитер, волосы в небрежный пучок. За спиной возился Даня.

— Док? Что случилось?

— Ольга в больнице. Сердце. Но она будет жить. А это… — он посторонился, пропуская Ирину Николаевну. — Это её тренер. Ирина Николаевна. Её уволили. Выставили из комплекса с чемоданом.

Лёля посмотрела на тренера — на её осунувшееся лицо, на старую куртку, на потрёпанный чемодан. Увидела в её глазах то, что сама недавно носила: стыд, боль, злость.

— Проходите, — сказала Лёля, отступая. — У нас тесно, но вы не помешаете.

— Я не привыкла просить.

— Вы и не просите. Мы сами предлагаем.

Из комнаты вышла Елена Борисовна — бледная, в халате, опираясь на стену.

— Мам, это Ирина Николаевна, тренер Ольги. Поживёт у нас немного.

Елена Борисовна посмотрела на Дениса, потом на тренера.

— У нас диван раскладной в зале, — сказала она тихо. — Постель чистая.

Ирина Николаевна молчала. Стояла в прихожей, сжимая ручку чемодана. Потом кивнула — резко, по-военному.

— Спасибо.

Денис поставил чемодан у двери.

— Я завтра в больницу. Ольга будет рада вас видеть.

— Я приду, — ответила тренер. — Только к ней. Больше не к кому.

Лёля закрыла дверь. В прихожей запахло хлоркой и дешёвым дезинфектором. Но Елена Борисовна уже ставила чайник на кухне, а Даня тянул к чемодану любопытные ручки.

— Не трожь, — сказала Ирина Николаевна негромко, но без злости. — Там ничего интересного. Там моя жизнь.

Она села на диван, положила руки на колени и уставилась в одну точку. И в первый раз за много лет никто не требовал от неё быть сильной.

Глава 20

Глава 20. Выход в свет

Позднее утро. Солнце уже высоко, за окном филёвского двора — обычная московская суета: кто-то выгуливает собак, молодые мамы с колясками, редкие машины. В квартире тихо, только из кухни доносится негромкий разговор и звон чашек.

Елена Борисовна сидит на кухне, укутанная в пуховый платок, хотя в комнате тепло. Перед ней — чашка некрепкого чая и тарелка с сушками. Она смотрит в окно, задумавшись.

Ирина Николаевна хлопочет у плиты. Варит кашу Даньке — на молоке, с маслом, «правильную кашу, не эту дрянь из пакетиков». Её стальная фигура в фартуке выглядит почти нелепо, но она уже освоилась. Даня сидит на высоком стуле, болтает ногами и терпеливо ждёт.

— Ты бы присела, Ирина Николаевна, — говорит Елена Борисовна, не оборачиваясь. — Не суетись.

— Суета — это движение, Елена Борисовна. А движение — это жизнь, — тренер ставит тарелку перед Даней. Он хватает ложку, но она перехватывает его руку: — Погоди, горячо. Дуй.

Даня дует, смешно вытянув губы. Ирина Николаевна садится напротив Елены Борисовны, наливает себе чаю — крепкого, почти чёрного.

— Хороший парень, — кивает она на Даню. — С хваткой. Спортсменом будет.

— Ой, не говорите, — вздыхает Елена Борисовна. — Лёлька вон тоже спортом занималась, пока… — она не договаривает, машет рукой.

— Пока замуж не выскочила, — заканчивает Ирина Николаевна жёстко. — Не жалейте её, Елена Борисовна. Жалость — плохой тренер.

— Я не жалею. Я за неё боюсь. Одна, с ребёнком, без работы…

— А мы на что? — Ирина Николаевна ставит чашку на стол. — Я пока ноги ходят, буду с Данькой. А вы… вы её подтолкните. В конце концов, не век же ей в четырёх стенах сидеть.

Елена Борисовна молчит. Потом медленно кивает.

— Знакомая одна есть… У неё муж в крупной фирме. Говорят, молодых специалистов берут. С достойной зарплатой.

— Вот и позвоните, — командует Ирина Николаевна. — Прямо сегодня.

Она встаёт, подходит к Дане, проверяет, всё ли он съел.

— До тарелки вылизывать, — говорит строго. — Я в вашем возрасте на завтрак по две котлеты с кашей ела.

Даня послушно соскребает остатки каши.

Ирина Николаевна поворачивается к Елене Борисовне:

— А Лёлька пусть спит. Набирается сил. Сегодня у неё трудный день будет.

— Какой?

— День, когда она решит, кем хочет быть. Женщиной или девочкой.

Она убирает посуду в мойку. За окном всё так же течёт московская жизнь. А в маленькой филёвской квартире на кухне две старухи, когда-то чужие, а теперь почти родные, пьют чай и строят планы.

Тишину кухни разорвал топот босых ног. В дверях, тяжело дыша, стояла Лёля — в старой футболке, спортивных штанах, с растрёпанными волосами и сонными, испуганными глазами.

— Мама! — выпалила она, не глядя на Ирину Николаевну. — Укол! Даня! Я проспала…

— Тихо, — голос Ирины Николаевны резанул, как свисток на тренировке. — Даня уже позавтракал, уколы сделаны, вещи собраны.

Лёля замерла, переводя взгляд с тренера на мать и обратно.

— Вы… вы сделали?

— А ты думала, кто? — Ирина Николаевна поднялась из-за стола, взяла Лёлю за плечи, усадила на стул. — Сиди. Пей. Вон чай. Остыл уже.

Она налила чаю в большую кружку, пододвинула к Лёле. Та механически взяла её, согрела ладони.

— Что вы тут… обсуждаете? — спросила она, оглядывая стол, сушки, чашки.

— Твоё будущее, — ответила Елена Борисовна, не поднимая глаз.

— Моё будущее? — Лёля усмехнулась. — Какое будущее? Я — мать-одиночка без работы и без…

— И без права ныть, — перебила Ирина Николаевна, садясь напротив. — Слушай сюда. Сейчас мы с Еленой Борисовной собираемся и идём с Даней гулять. В парк. Дышать воздухом.

— А я?

— А ты идёшь на собеседование.

Лёля поперхнулась чаем.

— Куда?!

— В крупную фирму, — спокойно сказала Елена Борисовна. — Помощником аналитика. У них есть программа для молодых специалистов. Я договорилась.

— Мама! Я ничего не умею! Я не работала ни дня…

— Научишься, — отрезала Ирина Николаевна. — Я в двадцать лет из Хабаровска в Москву приехала, никого не знала. А ты — москвичка. Твоя мать рядом. Я — рядом. Даня под присмотром. Всё.

Лёля смотрела на неё, открыв рот.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Выбор ты сделала, когда замуж выходила, — тихо сказала Елена Борисовна. — Теперь расплачиваешься. Но не одна. Мы с тобой.

— Я просто помогаю, — тренер поднялась, одёрнула кофту. — Привыкла, знаешь, чтобы всё по делу было. А у тебя, Лёля, дело теперь одно — работа. Всё остальное мы берём на себя.

Лёля взяла кружку обеими руками, отпила чай — горьковатый, с бергамотом.

— А если у меня не получится?

— Получится, — сказала Елена Борисовна.

— Не получится — повторим, — сказала Ирина Николаевна.

Они смотрели на неё — две женщины, чьи жизни когда-то разбились, но которые не сломались.

— Ладно, — выдохнула Лёля. — Я попробую.

— Вот и умница, — кивнула Ирина Николаевна. — А теперь марш умываться, причёсываться. Через сорок минут выходим.

Она повернулась к Елене Борисовне:

— А мы пока соберём Даню.

Лёля поднялась, пошла к двери. На пороге обернулась.

— Спасибо вам, — сказала она. — Обеим.

— Не благодари, — ответила Ирина Николаевна, не глядя. — Лучше устройся.

Ровно через полчаса дверь комнаты открылась.

Лёля вышла — причёсанная, в строгой юбке и блузке, которую не надевала со времён универа. Туфли на низком каблуке, волосы собраны в аккуратный пучок. Она выглядела лет на пять старше, но собраннее и увереннее.

Ирина Николаевна окинула её взглядом с ног до головы.

— Ну, — сказала она, — красавица. Боец.

— Правда? — Лёля провела ладонью по юбке, разглаживая невидимые складки.

— Правда, — ответила Елена Борисовна. Мать смотрела на дочь с такой гордостью, что у Лёли защипало в глазах. — Совсем взрослая.

— Давно пора, — добавила Ирина Николаевна, натягивая куртку. — В общем, Лёля, ты идёшь на работу. Мы — гулять. Если что — звони.

Лёля подошла к Даньке, присела на корточки.

— Ты будешь слушаться бабушек? — спросила она строго.

— Буду, — важно кивнул Даня.

— Я тебе позвоню, — сказала Лёля, поднимаясь.

— Знаю, — ответил он по-взрослому.

Ирина Николаевна уже стояла у двери, прижимая к себе Даню одной рукой, второй — опираясь на стену.

— Выходим, — скомандовала она. — Лёля, удачи. Ждём с новостями.

— Ждём, — повторила Елена Борисовна.

Лёля шагнула за порог. Дверь закрылась. Она начала спускаться по лестнице, и в подъезде запахло чужим борщом — кто-то на первом этаже уже поставил вариться на обед. Обычный запах, домашний. И от этого вдруг стало легче.

Она толкнула тяжёлую дверь подъезда, вышла во двор и подняла голову к небу. Серое, низкое, осеннее.

«А вдруг получится?» — подумала она и улыбнулась своим мыслям.

Глава 21

Глава 21. Стекло и бетон

Офис находился в новом бизнес-центре на западе Москвы. Лёля поднялась на лифте на двенадцатый этаж и замерла. Стеклянные двери, чёрный гранитный пол, тишина, в которой даже шаги казались слишком громкими. В воздухе пахло дорогим кофе и чистящими средствами — ни борща, ни сырости, ничего живого.

На ресепшене сидела девушка с идеальной укладкой и такой же идеальной улыбкой.

— Вы к кому?

— У меня собеседование, — Лёля поправила край юбки. — На должность помощника аналитика.

— Андрей Викторович вас ждёт. Проходите.

Лёля шагнула внутрь. Длинный коридор с закрытыми дверями, ни одного лишнего звука. Она постучала.

— Войдите.

Кабинет оказался просторным — панорамные окна, строгая мебель, никаких лишних деталей. За столом сидел мужчина. Андрей Викторович — так представился он, даже не поднявшись. Обычный, в тёмном костюме, с белым воротничком и усталым лицом.

— Садитесь.

Лёля села, сцепила пальцы на коленях. В горле пересохло, она боялась, что голос дрогнет.

— Елена Борисовна мне о вас рассказывала, — он перелистнул бумаги. — Образование, семейное положение… Всё в порядке.

Она кивнула, не доверяя себе.

— Я не работала раньше, — сказала Лёля. — Только учёба. И ребёнок.

— Я знаю. Нам нужны не навыки. Голова. И желание.

Он задал несколько вопросов — о цифрах, о логике, о том, как она видит свою работу через год. Лёля отвечала, стараясь смотреть ему в глаза.

— Когда можете приступить?

— Завтра, — выпалила она.

— Завтра так завтра. Испытательный срок — месяц. Зарплата — 45 тысяч.

У Лёли перехватило дыхание. 45 тысяч. Работа. Она сглотнула, чтобы не выдать, как трясутся руки.

— Устроит, — сказала она твёрдо.

— Отлично. Подписывайте.

Он протянул договор. Лёля взяла ручку, поставила подпись.

— Свободны. Завтра к девяти.

Она вышла из кабинета, прошла по длинному коридору, нажала кнопку лифта. Голова кружилась. Сорок пять тысяч. Испытательный срок. Работа.

Лифт открылся, и она шагнула в стеклянный холл.

И замерла.

У выхода, прислонившись к стене, стоял Глеб. В новом пиджаке, с дорогими часами на запястье, с той же наглой усмешкой.

— О, кого я вижу, — протянул он, перегораживая дорогу. — Ты-то как сюда попала?

— Не твоё дело.

— Ну да, — он усмехнулся. — Денис устроил? Или сама решила, что ты теперь большая шишка?

Она попыталась обойти его, но он шагнул следом.

— Слушай меня сюда, — он понизил голос до шипения. — Я тебя везде достану. Поняла? Везде. И Даньку твоего заберу. Мать твою больную в психушку упеку. А Денису твоему так ноги переломаю, что он ползать будет. И никто тебе не поможет.

Он наклонился к самому её лицу, дохнул перегаром и табаком.

— Будешь знать, как рыпаться.

Лёля сжала зубы, промолчала. Глеб подождал секунду, хмыкнул и шагнул в лифт. Двери закрылись.

Она осталась стоять, разжимая побелевшие пальцы на папке с договором.

Лёля вышла из бизнес-центра. Солнце светило вовсю — яркое, почти летнее, хотя на календаре был сентябрь. День обещал быть тёплым. В руке — папка с договором. В груди — странное чувство: и страшно, и хорошо.

Она свернула к метро, когда зазвонил телефон. Денис.

— Алло?

— Лёля, ты можешь приехать? — голос у него был чужой, севший. — Ольга… она решила.

— Что решила?

— Она оставляет ребёнка.

Лёля замерла под ярким солнцем.

— А сама?

— Не знаю, — Денис выдохнул. — Она просто сказала: «Я рожаю. А потом посмотрим».

— Ты где?

— В больнице. Жду.

— Я сейчас приеду.

Она нажала отбой, сунула телефон в карман. Посмотрела на папку, на солнце — безжалостно-ясное, спокойное.

— Ничего, — сказала она себе. — Успеем.

И пошла к метро.

Лёля вошла в палату тихо, чтобы не разбудить, если Ольга спит. Но Ольга не спала. Лежала, уставившись в потолок, бледная, с трубками в руках.

— Ты пришла, — сказала она, не поворачивая головы.

— Пришла.

Лёля села на стул, который весь день занимал Денис. Он стоял у окна, сжав кулаки.

— Денис, выйди, — сказала Лёля. — Мне нужно с ней поговорить.

Он вышел, не спрашивая.

Лёля взяла Ольгу за руку — холодную, с синими венами.

— Помнишь? — спросила она. — На кладбище. Ты бросила мне под ноги ключ.

— Помню.

Лёля достала из кармана стальной трёхгранник. Тот самый. Потёртый, холодный, с цепочкой.

— Знаешь, — сказала она, — я сегодня на собеседование с ним ходила. Как талисман. На удачу.

Ольга приподняла бровь.

— И как?

— Взяли. Испытательный срок, но взяли. — Лёля усмехнулась. — Так что он работает. Дарю.

Она разжала пальцы, положила ключ на тумбочку рядом с кроватью.

— А если серьёзно: он твой. Всегда был. Просто я его одолжила на время. Теперь забирай. Он тебе нужнее.

Ольга посмотрела на ключ, потом на Лёлю.

— Ты уверена?

— Уверена. Он помог мне — поможет и тебе. Выкарабкаешься.

Ольга медленно взяла ключ, сжала в кулаке.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что. — Лёля встала. — Теперь ты должна. Слышишь?

— Слышу.

В палату тихо вошёл Денис. Остановился у кровати, посмотрел на Ольгу, на ключ в её руке.

— Я найду способ, — сказал он глухо. — Спасу и её, и ребёнка. Клянусь.

— Не клянись, Док, — Ольга усмехнулась. — Просто будь рядом.

Он кивнул. Лёля взяла сумку.

— Я завтра на работу, — сказала она. — Но вечером приду.

— Приходи, — Ольга закрыла глаза. — Будет скучно без тебя.

Лёля вышла в коридор. Солнце всё так же светило в окна больницы — ярко, почти летнее. И от этого становилось не легче.

Глава 22

Глава 22. Разговор наверху

Глеб поднялся на самый верхний этаж. Здесь не было стеклянных дверей и гранитного пола — здесь была сталь, бетон и тишина, которая давила на уши. Охрана — трое крепких ребят в наушниках — проверила его пропуск, обыскала, кивнула. Глеб усмехнулся. Пусть смотрят.

— Ко мне, — раздался голос из динамика.

Двери открылись. Глеб вошёл в кабинет.

Константин Сергеевич сидел за массивным столом, не поднимая головы. Перед ним — планшет, несколько телефонов, папка с гербовой печатью. За его спиной — панорамное окно на всю стену. Москва внизу казалась игрушечной.

— Присаживайтесь, — голос спокойный, даже скучающий.

— Я постою, — Глеб небрежно опёрся о край стола.

Константин Сергеевич поднял глаза. Взгляд — цепкий, холодный, ничего не выражающий.

— Как хотите.

Глеб выдержал паузу, потом наклонился вперёд.

— Я знаю, кто вы. И знаю, чем вы тут занимаетесь. Деньги, допинг, подставные спортсмены… И ваш любимый доктор Градов. У меня всё есть. Карточки, анализы, подписи. Я это в прокуратуру отправлю — и вы все полетите.

Константин Сергеевич не изменился в лице.

— И чего вы хотите?

— Денег. Много. Чтобы молчать.

— Сколько?

Глеб назвал сумму. Константин Сергеевич помолчал, потом нажал кнопку на столе.

— Сергей, зайдите.

Дверь открылась. Вошёл один из охранников — массивный, с каменным лицом.

— Проводите господина до лифта, — сказал Константин Сергеевич. — И проследите, чтобы он не заблудился по дороге.