Пока горит свет

Но, конечно, думал он именно об этом.

Иногда между чужими лицами и фотографиями всплывало что-то совсем иное — гладкое, нарядное, чужое.

Одна такая рекламная запись задержала его палец.

На тёмном фоне медленно переливался золотистый свет, как в дорогой спальне, куда входишь без спроса. Надпись была короткая:

Во сне можно всё.

Ниже — ещё одна, мельче:

То, что случается там, не считается изменой.

Лёша уставился в экран.

Под надписью виднелись силуэты мужчины и женщины, слишком красивые, слишком спокойные, как люди с витрины. Всё в этой записи было приглажено, вычищено, лишено стыда — словно ночь и впрямь была всего лишь ещё одной комнатой, которую можно снять на время, войти, взять что хочешь и уйти, ничего не оставив за собой.

У Лёши неприятно сжалось внутри.

Взрослые говорили о сне шёпотом, вешали на двери чёрные ленты, отводили глаза, если кто-то не возвращался. А здесь та же самая тьма подавалась как забава, как услуга, как что-то красивое и дозволенное.

Он быстро листнул дальше.

Но осадок остался — мутный, холодный, как вода, в которой только что кто-то стоял.

В какой-то момент он сам не заметил, как открыл страницу Даши — той самой, что когда-то жила с ним в одном доме.

Наверное, потому, что всё равно помнил о ней.

Даша училась в параллели. Ходила всегда прямо, с ровной спиной, и говорила мало, словно лишние слова ей были ни к чему. У неё был старший брат, которого Лёша несколько раз видел у школы рядом с ней. А потом его не стало. Точнее, не так. Он не умер — по крайней мере, никто не произносил этого вслух. О нём говорили иначе: не вернулся, не проснулся, ночь забрала. Взрослые всякий раз выбирали другие слова, но ни одно не задерживалось надолго. Не смог связать душу и тело. Такие вещи в их городе не любили называть прямо.

Лёша листнул ниже.

Год назад. Весна. Фотография: Даша и брат сидят на каком-то низком заборе, оба щурятся от солнца. У него растрёпанные волосы, у неё рука лежит у него на плече. Обычная фотография, даже слишком обычная для того, чтобы смотреть на неё спокойно. Под ней не было длинной подписи — только дата и прикреплённая песня.

Lament.

Лёша уставился на слово. Он его не знал.

Он нажал, открыл поиск, быстро вбил латинские буквы и прочитал перевод.

Lament — плач, скорбь, оплакивание.

Он перечитал ещё раз.

Оплакивание.

Слово было старое, тяжёлое, как тёмная вода. Не просто печаль, не просто грусть. Что-то большее, протяжное, такое, что тянется за человеком следом и не отстаёт.

Лёша снова вернулся к посту и включил песню.

Сначала она вошла тихо — несколькими редкими звуками, будто кто-то нащупывал путь в темноте. Потом поднялась скрипка, тонкая и дрожащая, и вслед за ней пошло что-то ещё — не то голос, не то вздох, не то сама тишина запела внутри музыки. Ничего резкого в ней не было, но от этих звуков делалось так, словно кто-то осторожно трогал давно спрятанную боль.

Это была музыка не для слёз на людях, не для громких слов, не для того, чтобы утешить.

Под неё, казалось, плакала сама душа — молча, где-то глубоко, так глубоко, что никто вокруг не должен был этого услышать.

Лёша сидел неподвижно, слушая, как тонкая скрипка поднимается и опускается, и думал о Даше.

В их обществе не любили тех, кто долго и открыто горюет по не вернувшимся. На таких смотрели косо, с жалостью и страхом. Говорили, что нельзя долго звать тех, кого ночь уже не отпустила; нельзя тянуть их память наружу, держать её на свету, как мокрое бельё. О таких не писали длинных слов, не выкладывали чёрных рамок, не кричали в голос. О них говорили тихо, в кухнях, за прикрытыми дверями. Или вовсе не говорили.

А Даша взяла и оставила эту фотографию. И песню. Не просьбу. Не жалобу. Просто — след.

Лёша сам не понял, почему это так сильно его задело.

Может быть, потому, что от неё не пахло ни жалостью к себе, ни попыткой что-то доказать. Только тем, что человек всё ещё помнит, даже если ему не велено помнить вслух.

Он дослушал до конца.

Когда музыка стихла, ему показалось, что она не кончилась, а просто ушла глубже — и осталась там, за рёбрами, тонкой тянущейся нотой.

Он открыл карту.

«1 час 32 минуты»

За окном сумерки уже встали почти в полный рост. Поля исчезали, превращаясь в ровную темноту. Лес больше не был лесом — только неровной чернотой на краю дороги. В редких встречных машинах вспыхивали и тут же гасли фары, будто мимо них пролетали одинокие ночные рыбы.

Персик зашевелился в коробке. Лёша опустил руку, нащупал тёплую шерсть. Котёнок тихо пискнул и снова затих.

Музыка всё ещё звучала у него в голове.

Он листнул дальше, будто хотел стряхнуть с себя это ощущение, но вместо этого наткнулся на страницу девочки из своего класса — Кати. У Кати на аватарке всегда были то цветы, то небо, то кусок собственной щеки в мягком свете. Сейчас у неё висела фотография окна, по стеклу которого стекали дождевые капли, а в статусе была прикреплена какая-то песня.

Слова были французские, мягкие, чужие. Лёша повторил их про себя несколько раз, даже не очень понимая, где в них начинается одно и кончается другое. Песня тоже была печальная, хотя и иначе: не как скрытый плач, а как вечер после дождя, когда всё уже случилось, только никто об этом не говорит.

Он не стал искать перевод. Ему и так сделалось странно.

Почему девочки всё время выбирают такую музыку?

Не весёлую. Не звонкую. Не ту, под которую хочется идти быстрее. А такую, в которой всё время будто кто-то кого-то потерял, ждёт, вспоминает или уже знает заранее, что потеряет.

Лёша слушал пару минут, потом выключил.

Но обе песни уже смешались у него внутри — Дашина, тёмная, со скрипкой, или то не скрипка, а чей-то тонкий голос из пустоты, и эта, чужая, французская, словно спетая не для слов, а для одного только взгляда. Он попытался думать о чём-нибудь другом: о Персике, о конструкторе, о том, где дома поставят коробку, — но тонкая нота всё равно тянулась в голове, как нитка, намотанная на палец.

Серёга снова написал:

«Ну что, ещё долго?»

Лёша открыл карту.

«1 час.»

Он отправил скрин маршрута.

Серёга ответил почти сразу:

«Ого. Я бы уже спал.»

Лёша посмотрел на эти слова и вдруг почувствовал, что веки у него в самом деле потяжелели.

Сначала совсем чуть-чуть.

Он моргнул, потом ещё раз. Потёр глаз костяшкой пальца. За окном темнота сделалась мягкой и ровной; в ней редкие огни домов вспыхивали так далеко друг от друга, что казались отдельными звёздами, упавшими на землю. Гул машины стал тише, ровнее. Печка дышала тёплым воздухом в ноги. Персик сопел рядом. Мама впереди о чём-то говорила, но слова расплывались и не цеплялись за слух.

Лёша выпрямился.

Нет.

Он вспомнил бабушкино: «не дремать в дороге».

Открыл карту снова, просто чтобы занять глаза.

«37 минут»

Синяя линия шла по тёмному экрану, словно тонкая жила. Машина-стрелка медленно ползла по ней.

Он переключился на переписку. Напечатал Серёге:

«Мне нельзя спать.»

Экран на секунду погас, и в чёрном стекле отразилось его лицо.

Бледное, усталое, с тёмными глазами.

Лёша уже хотел снова коснуться экрана, чтобы включить его, но замер.

За его отражением, чуть выше плеча, в тёмном окне машины проступало ещё что-то.

Не лицо даже.

Светлый, смутный овал — как если бы кто-то сидел сзади слишком прямо и смотрел перед собой, не моргая.

У Лёши похолодели руки.

Он резко обернулся.

На заднем сиденье были только коробка с Персиком, его куртка и темнота.

— Что такое? — спросила мама, обернувшись вполоборота.

— Ничего, — быстро сказал он.

Сердце колотилось так сильно, что звук отдавался в ушах.

Он снова посмотрел на телефон. Экран светился обычно. Карта была на месте. Переписка с Серёгой — тоже. Всё было как должно.

Только сонливость не ушла.

Она сидела где-то внутри, тяжёлая, тёплая, настойчивая, и терпеливо ждала, пока он снова моргнёт чуть дольше, чем нужно.

За окном дорога уходила в сумерки, и впереди, за лобовым стеклом, фары вырезали из темноты узкий коридор. Всё остальное ждало по сторонам — молча, терпеливо, не двигаясь.

Потом машина вдруг сбавила ход.

Лёша поднял глаза. Впереди, сколько хватало света, тянулась цепочка красных огней — ровная, неподвижная. Будто сама дорога вдруг остановилась и дальше идти не захотела. Машины ползли медленно, почти на месте, то трогаясь, то снова замирая. Где-то далеко впереди мигало что-то жёлтое, но из-за поворота и грузных спин фур ничего толком было не разглядеть.

— Что там ещё?.. — тихо сказала мама.

Папа не ответил. Только крепче сжал руль и чуть подался вперёд, всматриваясь в темноту между машинами.

Они ехали шагом. Потом встали совсем. Слева чернел кузов чужой фуры, высокий, как стена; справа тянулась мокрая обочина, за которой уже ничего не было видно. Красные стоп-сигналы впереди горели в сумерках тускло и тревожно, один за другим, словно кто-то развесил их над дорогой нарочно.

Лёша снова посмотрел в телефон.

Карта всё ещё показывала:

«29 минут»

Но теперь это было неправдой.

Или почти неправдой.

Он сглотнул и зачем-то обновил маршрут, хотя знал, что от этого ничего не изменится. Экран дрогнул, пересчитал что-то и выдал те же цифры, только путь на нём теперь казался тоньше и беспомощнее прежнего.

Машина снова чуть подалась вперёд. Потом остановилась.

Персик тихо завозился в коробке и опять затих.

Лёша опустил ладонь ему на спину, чувствуя сквозь полотенце маленькое живое тепло. Это помогло — совсем немного.

Но не надолго.

Веки снова слипались.

На этот раз он даже не сразу понял, закрыл глаза или только подумал об этом.

Машина то ползла, то замирала. Красные огни впереди расплывались под ресницами, превращаясь в длинную дрожащую цепь. Гул мотора, тихое мамино дыхание, редкое постукивание дождевых капель или дорожной грязи по днищу — всё смешалось и стало ровным, убаюкивающим, опасным.

И в эту короткую, страшную полудрёму ему почудилось, что музыка в наушнике больше не играет.

Что скрипка смолкла.

И вместо неё кто-то очень тихо, почти ласково, произнёс его имя.

Г