Пока горит свет

Память упрямо молчала. Он пытался нащупать внутри хоть какое-то воспоминание: запах, цвет, обрывок фразы, тень от чьей-то руки…

Ничего. Пустота. Чёрная, как раньше. Та самая, в которую он проваливался каждую ночь все девять лет до этого — без снов, без картинок, просто темнота, как закрытые глаза.

Сначала его накрыло облегчение — тяжёлое, как старое одеяло, которым придавило к кровати. «Пронесло. Сегодня ещё нет». Где-то под сердцем разжалось что-то холодное.

А потом, очень быстро, под этим облегчением завозилось другое чувство — странное, липкое, наползающее. Как будто кого-то другого позвали на сцену, а твоё имя так и не прозвучало. Как будто он стоял на платформе и смотрел, как поезд уже уходит, а ему кричали, что это его поезд.

«Говорят, главное — вернуться до рассвета», — вспомнились ему шёпотом брошенные слова во дворе.

Если Первый сон затянется дольше, чем ночь, если солнце поднимется, а ты всё ещё там — тогда всё. Тогда уже не вернёшься. Так говорили старшие ребята, закатывая глаза. В интернете умные дядьки говорили, что это «неподтверждённое поверье», даже слегка посмеивались. Но дети верили в это куда крепче, чем в любые книжки на эту тему.

Из кухни пахло жареными гренками и подгоревшим маслом. Мама в дни, когда ей было тревожно, всегда жарила гренки — возможно, потому что их нужно было постоянно переворачивать, не спуская глаз, не давать им сгореть и не давать себе думать.

За стеной шуршали её тапки, телевизор глухо бормотал, фоном — утренние новости сдавленным голосом пробирались сквозь запах яиц и хлеба. Мальчик вдруг понял, что всё это время она не спала. Или спала урывками, как на посту.

Он натянул штаны, нащупал под кроватью один носок, второй вытащил из щели изголовья кровати и, зябко ёжась, поплёлся на кухню.

Мама стояла у плиты в старом махровом халате, мятая и серая, как само утро. Светлые волосы растрёпаны, под глазами — тёмные круги. Она словно тоже только что проснулась — не от сна, а от долгого дежурства.

Увидев, как он входит, она буквально вздрогнула. На секунду её рука дёрнулась так сильно, что почти выронила лопатку. А потом плечи опали, губы дрогнули, и она торопливо отвернулась к плите, будто пряталась от него.

— Доброе… — начал Лёша, но не успел.

Мама резко обернулась, шагнула к нему и прижала к груди, пахнущей жареным маслом и каким-то лекарством. Обняла крепко-крепко, так, что у него хрустнули рёбра.

— Ты вышел? — выдохнула она ему в макушку, и он впервые услышал, как дрожит её голос.

Он неловко похлопал её по спине.

— Я просто проснулся, мам, — растерянно сказал он.

Мама отстранилась, провела ладонью по его волосам, как будто убеждаясь, что он настоящий, не прозрачный. В глазах у неё блеснуло что-то мокрое, но она быстро моргнула и почти сердито вернулась к сковородке.

Телевизор на подоконнике показывал серьёзного дядьку в очках. Тот говорил очень умным голосом:

— …в ряде стран частные сомнологические компании…

Лёша ухватил обрывок фразы и невольно представил: взрослые спят в каких-то стеклянных капсулах, а вокруг них ходят люди в белых халатах и заглядывают под веки, как в замочные скважины. Или сидят рядом с проводами и кнопками, готовые в любой момент дёрнуть кого-нибудь обратно, пока за окном не посветлело.

— Опять про этих торгашей, — поморщилась мама и щёлкнула пультом, выключая звук. — Как будто мало нам своих страхов, так ещё и туда лезут.

— А что это? — спросил Лёша, садясь за стол.

— Ничего, — быстро ответила она, а потом спохватилась: — Взрослые глупости. Вырастешь — поймёшь. У нас всё это запрещено. — И она скривилась, как от кислого.

Она вечно так говорила: «Вырастешь — поймёшь».

«А если не пойму?» — грустно подумал Лёша.

— А детям… — он сглотнул, — детям как-то… помогают?

Он откусил гренку. Горячий хлеб, яйцо и запах обжаренной корочки на секунду вернули миру обычность: стул скрипит, окно запотело, на подоконнике лежат остывшие огрызки вчерашних свечей.

Мама сделала вид, что не услышала. Поставила перед ним кружку чая и притворилась, что занята мытьём раковины.

— А папа где? — спросил он, жуя.

— Уже ушёл на работу, — коротко ответила она.

Лёша представил папу, как всегда, в синей куртке, с потёртым ремнём, который приходилось затягивать на одну и ту же дырку.

Мама вдруг замялась, как будто искала слова, и всё-таки спросила:

— Ты… не опоздаешь сегодня в школу?

— Не знаю, — честно сказал Лёша.

Разговор расползался, как мокрая бумага.

— Как спалось? — не выдержала мама.

— Нормально, — пожал он плечами. — Ничего не снилось.

Тарелка чуть дрогнула в её руках, но на стол она всё-таки встала ровно.

— Ну и хорошо, — сказала она слишком бодрым голосом. — Значит, ещё не пришло твоё время.

Она специально отвела взгляд, сосредоточившись на чайнике, но пальцы, сжимающие ручку, побелели от напряжения.

Время. Это слово в последнее время преследовало его везде. «Время до сна». «Период с девяти до десяти». «Время, за которое нужно успеть». Взрослые говорили о времени так, будто оно было каким-то зверем, который пока ещё неторопливо крадётся в стороне, но однажды обязательно прыгнет на тебя со спины.

***

Во дворе было сыро и прохладно, пахло влажной землёй и старым снегом. За ночь, видимо, опять прошёл дождь. Асфальт ещё поблёскивал в лужах, а вдоль поребриков чёрными глыбами доживали последние сугробы, прожжённые до дна песком и солью.

Фонари уже погасли, но небо всё ещё оставалось предрассветно тусклым, и от этого вода в лужах казалась свинцовой.

На некоторых окнах ещё тлели маленькие лампочки — неяркие, сонные огоньки, забытые с ночи.

«Наверное, там кто-то ещё спит», — подумал мальчик. Девятилетний, нужный миру. Может быть, сейчас ему снится та самая дорога, о которой все говорят так, словно сами по ней ходили.

Он поправил рукав куртки. На синей ткани поблёскивал свежий значок — круглая нашивка с цифрой 9, которую мама вчера пришила почти торжественно, ниткой, подобранной в тон. Вчера вечером он крутил рукав перед зеркалом, и цифра то и дело отражалась в стекле, как чужой глаз. Теперь этот глаз будто следил за каждым шагом.

Перед подъездом соседнего дома висела чёрная лента, привязанная к ручке двери. Её тусклый бархатный хвост казался мокрым, хотя на него не падало ни одной капли. Лента висела низко, почти касаясь грязного снега, и казалось, что сама темнота двора прячется в её складках.

Такое Лёша раньше в основном видел по телевизору. Там говорили, что некоторые семьи так отмечают тех, кто не вернулся. Официально такие знаки нигде не одобряли, но и не запрещали. «Людям нужно как-то справляться с утратой», — говорил один умный дядечка в очках, и ведущая кивала, делая сочувственное лицо.

Лёша украдкой посмотрел на чёрную полоску. На миг ему показалось, что конец ленты едва заметно дрогнул — хотя ветра почти не было. Как будто кто-то невидимый провёл по ней пальцами изнутри. Он поспешно отвёл взгляд.

Два года назад такая же лента висела на двери в их подъезде. Тогда все в доме шептались про старшего брата Дашки из параллели, который «не проснулся».

Он тогда запомнил его имя — Яша, — но память упрямо подсовывала просто «брат Дашки», будто так было не так больно.

Он помнил, как в ту весну их двор три ночи подряд стоял залитый жёлтым светом: в окне на четвёртом этаже всё горело. Мать Яши не впускала никого в комнату, кричала его имя в раскрытое окно, включила громко музыку и все лампочки — от люстры до фонарика на кухне.

Возвращение Яши было уже невозможно: все знали, что никто не возвращается на следующую ночь, — но она не могла в это поверить. В квартиру смогли войти только на третий день, когда мать, охрипшая, лежала без сознания на полу, обессиленная от крика и трёх бессонных ночей.

Мальчика потом тихо похоронили. Мать отправили в лечебницу. А Даша уехала к бабушке с дедушкой в другой город. Больше Лёша её не видел.

Тогда, в свои семь, он мотал головой: «Глупости. Такого не бывает». Взрослые просто жили дальше, как будто ничего не изменилось. Или ему так казалось.

Сейчас — нет. Сейчас он вдруг видел, как много вокруг стало этих маленьких, тихих знаков: чёрные ленты, не выключенный свет, который оставляют за занавесками. Может, он раньше просто не замечал.

Он ускорил шаг.

На улице уже толпились школьники: кто шёл пешком, закинув рюкзак за спину, кто тащил его на одном ремне по земле, кто бежал, засовывая рубашку в штаны на ходу. Дышали паром. Шапки наполовину слетали с голов, варежки торчали из карманов.

Многие были младше Лёши и с любопытством посматривали на его голубую девятилетнюю нашивку. Взрослые иногда кивали, увидев такую цифру. Сверстники — разглядывали, как будто это был не кусочек ткани, а пропуск в другое место.

— Эй, Лёха, привет! — окликнул его кто-то сзади.

Это был его лучший друг и одноклассник — Серёга.

Серёга был чуть ниже Лёши, тёмные волосы у него торчали в разные стороны из-под вечно сдвинутой набок шапки, придавая немного лохматый, но симпатичный вид. На переносице виднелись парочка веснушек, а в улыбке была маленькая щербинка между передними зубами. Глаза у него почти всегда смеялись, даже когда он делал серьёзное лицо, — тёмно-карие, живые, быстрые.

Значок девятки у Серёги появился ещё в конце зимы — он родился в феврале. Тогда свежая нашивка блестела жутко ярко, и он с особой гордостью закатывал рукав, чтобы все видели. Сон к нему пока не приходил, и Серёга этим почти хвастался: мол, «меня, наверное, на сладкое оставили — самых классных напоследок забирают».

— Ну что, герой ночи? — догнал он и ткнул Лёшу локтем в бок. — Не исчез? Не растворился в стене?

— Сам видишь, — Лёша помахал ему ладонью у самого носа. — Целый. Без дырок.

— А я, между прочим, тоже ещё тут, — Серёга надулся, но быстро сменил тему: — Слышь, у меня для тебя подарок.

Он перекинул рюкзак так, что тот повис на одном плече, расстегнул молнию и бережно вытащил коробку с настольной игрой.

— Вот, держи. С днюхой тебя, друг, — важно сказал он и протянул коробку.

— Ого… вот это да. Круто, спасибо! — Лёша присвистнул, прижимая игру к себе, будто она могла исчезнуть.

— Давай в субботу у меня поиграем? Ваню позовём, — предложил Серёга.

— Круто, давай, — отозвался Лёша и вдруг немного осёкся.

Как он вообще мог так просто договариваться играть, словно ничего не изменилось, словно впереди у них с Серёгой и Ваней было сколько угодно суббот?

— А где Ваня? — спросил он вслух, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно естественнее.

Ваня жил с Серёгой в одном доме, и обычно они ходили в школу втроём.

Ваня был из тех мальчишек, на которых во дворе невольно задерживаешь взгляд: светлый, чуть рыжеватый, с мягкими, немного вьющимися волосами и ямочками в щеках, которые тут же проступали, стоило ему хотя бы немного улыбнуться.

Говорил Ваня быстро, перескакивая с темы на тему и приукрашивая каждую мелочь, размахивал руками, показывая, как именно это всё было, — и никто особенно не спрашивал, правда это или нет. Он вечно что-то придумывал: новые правила для игр, невероятные истории про соседей, планы на каникулы, в которые сам не до конца верил, но рассказывал так, будто всё уже давно решено. Когда Ваня смеялся — громко, не умея сдерживаться, — в щеках появлялись такие глубокие ямочки, что даже самые суровые учительницы на секунду смягчались и ограничивались тяжёлым вздохом вместо выговора. Про таких в школе обычно говорили: «Учится хорошо, а вот поведение…» — и многозначительно качали головой.

В те редкие дни, когда Ваня не был в ссоре со своим старшим братом, он ездил с ним в школу на велосипеде.

— Ваня с Костей поехал сегодня, — сказал Серёга.

Костя, его старший брат, казался почти взрослым: высокий, угловатый, всегда немного отстранённый, с такой серьёзной миной, будто вокруг него всё время происходило что-то важное. Он редко появлялся во дворе, держался со своей компанией и смотрел на младших так, словно они были шумными воробьями под ногами.

Лёша больше дружил с Серёгой, но Ваню тоже любил — с ним было интересно, как на праздничном фейерверке, никогда не знаешь, что выстрелит следующим. Только сам Ваня чаще тянулся к старшему брату и его друзьям, и с Лёшей и Серёгой бывал не так уж часто — скорее как гость, чем как третий в их маленькой компании.

Они шли по лужам, обходя особенно глубокие, и в каждой тёмной гладкой поверхности отражалось серое небо и обрубки деревьев, похожие на чёрные пальцы. Иногда, когда Лёша спотыкался о камень и рябь пробегала по воде, ему казалось, что отражение запаздывает на полсекунды — как будто кто-то там, под лужей, возвращает его движения с задержкой.

— А у Алёны из «В» класса вообще теперь ничего не горит, — вдруг сказал Серёга, немного снижая голос. — Видел их окна? Тёмные. Бабка говорит, её родители на свет смотреть не могут.

— Брр, это жутко, — поёжился Лёша. Он сразу представил себе чёрную квартиру, где даже днём шторы задвинуты, а на стенах висят чужие тени.

— Ага, — протянул друг.

Школа уже виднелась впереди — жёлтое здание с белыми колоннами и немного облупившейся штукатуркой. По мокрым ступеням стекала тонкая струйка талой воды. Над входом висел знакомый баннер: «Нашим девятилетним — удачной дороги!» Под надписью была нарисована радостная толпа детей, идущих по широкому светлому мосту к сияющему дому.

Этот баннер не снимали никогда, только иногда меняли выгоревшие буквы. Раньше Лёша почти не смотрел на него.

«Врут, — подумал он. — Никто точно не знает, какая там дорога. И куда этот мост ведёт».

***

В раздевалке было, как всегда, шумно и душно. Взрослых там почти не бывало — только тётя Нина, гардеробщица, в своей вязаной кофте, которую она не снимала даже летом.

Казалось, что она знает все слухи в школе и слышит каждое слово, даже когда отворачивается.

Пахло мокрой одеждой, пылью и чему-то неуловимо детским — смесью мыла, фломастеров и каши. Когда Лёша вдохнул глубже, ему вспомнился вчерашний запах — яркий, бодрый, как рыжий огонёк среди серой весны. Теперь, стоя в раздевалке, он почувствовал, как рукав с нашивкой чуть тянет кожу.

— Смотри, ещё один, — шепнула кому-то девочка из первого класса с косичками, кивая на Лёшу.

Он сделал вид, что не слышит.

У дверей в коридор Серёгу перехватил Артём — высокий, всегда слишком громкий мальчишка, который любил рассказывать страшные истории и всегда находил, чем кого-нибудь уколоть. На его коричневой куртке девятка была обведена чёрными нитками, как траурная рамка.

— Видали? — кивнул он на значок у Лёши на рукаве. — Свежак. Недавно только девятка появилась, ещё не выцвела.

— Сам-то давно с девяткой ходишь, — буркнул Серёга. — Чего распетушился?

— Я? — Артём расправил плечи. — Я, между прочим, уже готов. Я знаю, как возвращаться.

— Все знают, — вмешалась Вика, худенькая девочка с сиплым голосом, которая сидела на первой парте и всегда тянула руку. — Нам же всем памятки раздавали. «Вспомните адрес, вспомните лица близких, не задерживайтесь на развилках, не вступайте в разговор с…»

— Да знаю я, — перебил её Артём. — Я не про памятку и не про ваши буклеты. У меня, вообще-то, брат уже проходил.

Он понизил голос, и вокруг них ленты шарфов и рукавов чуть-чуть сдвинулись поближе. Даже тётя Нина на секунду перестала грохотать вешалками.

— Он сказал, главное — не смотреть им в глаза.

— Кому — им? — переспросил кто-то сзади.

— Тем, — Артём ухмыльнулся, как мог загадочнее. — Которые зовут. Которые уже не вернулись.

В раздевалке на секунду стало тише. Только где-то капала вода с чужих сапог.

— Опять заладил, — проворчала тётя Нина, но тоже тише, чем обычно. — Страшилки свои распускает…

— А что, это правда, — не унимался Артём. — Брат говорит, они везде. Прячутся в углах. Где темно — там они. И если слишком долго смотреть в темноту, можно увидеть, как кто-то машет тебе. Только руками, без лица.

У Лёши по спине пробежал холодок. Сразу представилось: чёрный угол в их коридоре ночью, и оттуда тянутся руки — длинные, как у тени на стене, только рук много. А лиц у них нет, только пустые белые круги, где глаза должны быть, и они тоже будто смотрят.

— Хватит, — Вика нахмурилась, стягивая с руки варежку. — Я читала, что это всё сказки. Что все эти тени — последствия атмосферных явлений.

— Конечно, — поддакнул Серёга, но как-то невнятно. — Атмосферные… явления.

— Ага, — усмехнулся Артём. — Атмосфера, значит, встала и пошла по стене.

Несколько человек нервно хихикнули.

— И ещё, — добавил он, словно между делом, — брат сказал: самое страшное — если рассвет тебя там застанет. Если не успеешь вернуться до того, как тут солнце выглянет. Тогда останешься с ними навсегда.

— В учебнике такого нет, — мгновенно отреагировала Вика. — И в буклете тоже.

— А думаешь, туда всё пишут? — Артём пожал плечами. — Про то, что у нас в старом крыле лестница холодная круглый год, тоже нигде не пишут. А она холодная.

Он кивнул куда-то в сторону окна, за которым виднелась часть заднего двора и тёмное крыло школы, куда теперь почти никого не пускали.

— Там, в старом крыле, мальчик один не вернулся, — продолжал он. — Он уснул прямо на лестнице, понял? Первый сон пришёл к нему прямо в школе.

— Не бывает такого, — возмутилась Вика. — В буклете написано, что должен быть ночной сон.

— Буклет, — отмахнулся Артём. — А жизнь — другое дело. Они с родителями поссорились, говорят, прямо накануне. Он всю ночь проплакал, а утром в школе заснул перед уроками, сидя на ступеньках. И вот.

Он многозначительно умолк. Кто-то сглотнул.

— Идите в класс, — сказала тётя Нина уже мягче, чем обычно. — Звонок скоро.

***

В коридоре гул стоял сильнее, чем обычно. Сразу чувствовалось: в школе началась новая волна девятилетних. В каждом классе было по несколько детей с маленькими значками или цветными ленточками на рукаве. Кто-то обводил цифру блёстками, кто-то, наоборот, прятал нашивку под кофтой, будто боялся, что за неё схватят.

На доске объявлений висел свежий приказ: «О проведении разъяснительных бесед с учащимися, достигшими девятилетнего возраста». Под ним — расписание «информационных минут». В первом столбике аккуратно было выведено: 3 «Б», классный руководитель — Елена Павловна.

Чуть ниже висел другой плакат, уже старый, с выцветшими буквами: «Успешной вам третьей четверти!» На нём был нарисован щенок с портфелем и улыбкой до ушей. Щенок выглядел так, будто не знал ни про какие чёрные ленты на дверях.

— Опять будут говорить, что всё безопасно, — пробормотал Серёга, подталкивая плечом Лёшу к их кабинету. — Что, мол, случаев всё меньше, а раньше было хуже. Моя бабка говорит, при её мамке вообще без огней обходились. И никаких буклетов.

— Зато про тени тогда всерьёз верили, — отозвался Лёша.

— А сейчас не верят? — Серёга хмыкнул. — Ты бабку мою не слышал. Она уверена, что если вместо девятки другую цифру пришить — можно их запутать.

— И какую пришьёшь? — усмехнулся Лёша.

— Ноль, — серьёзно сказал Серёга. — Типа мне ещё рано.

На последнем уроке был классный час. Класс уже успели разогреть математикой, русским и окружающим миром, голоса слегка осипли от шёпотов и хихиканья. В кабинете стоял привычный запах мела, влажной тряпки и чего-то сладкого.

На доске кто-то оставил примеры с прошлого урока, и «9 × 3» смотрело на Лёшу особенно нагло.

— Садимся, дети, — сказала Елена Павловна, входя в класс и хлопнув папкой по столу.

Елена Павловна была женщина лет сорока с мягкими чертами лица и строгой причёской. Тёмные волосы она убирала в аккуратный пучок на затылке, из которого иногда всё же вырывались непослушные пряди. На переносице у неё сидели тонкие прямоугольные очки в золотистой оправе, придавая ей ещё более учительский вид.

Лицо у неё было обычно спокойное: светлые глаза, внимательные и немного печальные, прямой нос, мягкий изгиб губ. Когда она улыбалась, появлялись неглубокие морщинки у глаз, и тогда казалось, что в кабинете становится чуть светлее.

Сегодня она выглядела чуть более уставшей, чем утром. Под глазами легли лёгкие тени, а уголки рта опустились. И всё же она попыталась улыбнуться своей особой, ободряющей улыбкой, от которой у некоторых девочек сразу тянулись руки.

— Сегодня классный час будет коротким, и я вас пораньше отпущу.

По классу прошёл лёгкий вздох облегчения и шорох, как будто все одновременно поёрзали на стульях.

— Но сначала, — продолжила она, — я хочу напомнить, что у нас вчера был день рождения у Лёши. Ему исполнилось девять лет.

Несколько человек зааплодировали — нестройно, но от души. Серёга свистнул так, что Елена Павловна тут же на него строго посмотрела, но уголки её губ всё равно дёрнулись.

— Лёша, ты можешь пройти, раздать угощения, — сказала она мягче.

Лёша неловко прошёл по рядам и положил каждому на стол по большой конфете и мандаринке.

Класс пошумел, пощёлкал и покидался корочками. Потом всё убрали, и Елена Павловна принялась за настоящий классный час.

Она напомнила про дежурства по классу и коридору, про то, что бегать по лестницам нельзя, особенно теперь, когда по утрам мокро. Отдельно остановилась на девятилетних: попросила не слушать страшилки в коридорах, не засиживаться допоздна у компьютеров, соблюдать режим сна и, если кому-то сильно тревожно, — обязательно приходить к ней или в кабинет школьного психолога.

Пока она говорила, кто-то записывал, кто-то вертел в пальцах ручку. Лёша смотрел в парту и думал, что всё это звучит так, будто они готовятся не к какому-то там «периоду развития», а к длинному, опасному походу, на который всех поголовно отправляют по спискам.

От класса ему подарили большого травянчика в виде ёжика — тряпичную игрушку, набитую смесью опилок и семян травы. Сказали, что если его регулярно поливать, на спинке вырастут густые зелёные «иголки» — настоящая травяная причёска.

— Пусть у тебя всё хорошо вырастет, — сказала одна из девочек, Юля, розовощёкая, с двумя тугими косами, и тут же покраснела, поняв, как это прозвучало. Класс захихикал, но не зло. Елена Павловна улыбнулась, но промолчала.

Потом Елена Павловна сказала, чтобы класс потихоньку собирался:

— На сегодня всё, можете идти домой.

Деревянные стулья заскрипели, в дверях сразу образовалась толчея.

— Лёша, останься на минутку, — добавила она.

Все вышли, только Серёга задержался в коридоре, помахал Лёше и показал жестом, что подождёт.

Елена Павловна закрыла дверь, подошла к своему столу, порылась в ящике и достала оттуда большую пористую шоколадку и уже знакомый тонкий буклет.

— Дома с мамой почитаете, — сказала она, кладя их на его парту.

Она осторожно погладила Лёшу по голове — не как ребёнка, который опять забыл сменку, а как кого-то, кому предстоит сделать то, чего она за него сделать не может, — и разрешила идти.

Лёша опустил глаза на обложку. Там был нарисован мальчик, идущий по ночной улице с фонарём в руке. Фонарь освещал только маленький круг, а за этим кругом тьма выглядела ещё плотнее, почти осязаемой. В глубине темноты угадывались какие-то размытые силуэты: то ли деревья, то ли дома, то ли чьи-то фигуры, которые отворачиваются, когда на них смотришь.

Дом в конце дороги был тёплым и светлым, окна его горели таким же янтарным светом, как сегодняшние мандариновые дольки в их классе. Но до этого дома ещё нужно было добраться.

Пока они с Серёгой шли домой, перепрыгивая через лужи и обходя самые глубокие, друг привычно что-то болтал — о том, как в субботу они обязательно обыграют Ваню в настолку, о какой-то новой компьютерной игре, о том, что в столовой сегодня опять была противная вермишель. Лёша кивал в подходящих местах, но почти не слушал. Мысли всё равно жужжали о своём.

«Главное — не останавливаться», — всплыло в голове, словно кто-то прошептал из глубины памяти. Кто это сказал? То ли папа, то ли ведущий в передаче, то ли Артём своим страшным голосом в раздевалке.

«И успеть до рассвета», — добавил другой шёпот — уже явно не из учебника и не из буклета.

Лёша сглотнул. Впервые за весь день он думал не о том, как страшно ждать, и не о том, как обидно, что ночью ему так ничего и не приснилось, а о другом: как сильно ему не хочется однажды оказаться тем, чья тень остаётся на чужой стене или чья лента чернеет на дверной ручке.

Он провёл пальцем по шершавому краю своей девятки на рукаве — нашивка царапнула кожу, как будто напомнила о себе.

И если бы сейчас он мог обратиться к тому, кто уже стал тенью — к Яше с четвёртого этажа, к тем, про кого шепчутся в старом крыле школы, — он бы, наверное, сказал только одно:

«Прости. Но я хочу домой».

Глава третья. Благословение

Лёшины планы на субботу переменились ещё в пятницу вечером.