Пока горит свет

За ужином бабушка, папина мама, сама позвонила из деревни и велела привезти к ней младшего внука.

— Завтра же, — сказала она своим суховатым, строгим голосом, от которого даже папа всегда отвечал не сразу. Девятилетие по телефону не благословляют.

После этих слов в кухне наступила тишина.

Мама опустила глаза в чашку. Папа кивнул, хотя бабушка не могла этого видеть. А Лёша сидел, держа ложку над тарелкой, и чувствовал, как внутри у него медленно поднимается что-то странное: не то тревога, не то облегчение.

Первый сон всё ещё не приходил.

Это упрямое «ещё не пришёл» висело над ним всю неделю, как низкое небо перед грозой: пока сухо, пока тихо, но где-то в глубине уже копится тяжесть. От неё было трудно читать, трудно делать уроки, трудно даже просто сидеть спокойно. Мысли всё время возвращались к одному и тому же. Иногда Лёша замечал, что долго смотрит в страницу или в тёмный угол комнаты и не помнит, о чём думал.

Наверное, это чувствовали все.

Бабушка с дедушкой, мамины родители, будто нарочно стали чаще заходить. Бабушка почти каждый день сидела с мамой на кухне, разговаривая вполголоса, а дедушка приносил апельсины, спрашивал про школу и всякий раз начинал что-нибудь рассказывать о Первом сне — но тут же сбивался и умолкал.

И вот теперь бабушка из деревни позвала его к себе.

Не просто поздравить.

Благословить.

Лёша не знал, стало ли ему от этого легче, но в животе вдруг появилось тихое, осторожное тепло. Бабушкин дом вспомнился так ясно, словно ждал его всё это время: печка, старый сад, собака на веранде, тёмные окна под крышей, колокольчик на калитке. И всё же даже в этом воспоминании не было полной мирности. Дом представлялся не убежищем от тревоги, а местом, где о ней наконец скажут прямо.

— Мы же не останемся ночевать? — спросил он позже, когда мама складывала вещи.

Она подняла на него быстрый взгляд и сказала:

— Нет. Вернёмся до вечера. Тебе сейчас надо быть дома.

Мама не добавила больше ничего, но Лёша и так понял.

Если Первый сон придёт, он должен застать его среди своих огней.

***

С утра мама собиралась так, словно им предстояла долгая дорога. По кухне медленно полз солнечный свет, а она ходила через него туда и обратно, всё время что-то проверяя, перекладывая, завязывая, передавая папе сумки и пакеты. Папа ворчал, что едут всего на день, но обратно ничего не относил. Он тоже был напряжён — Лёша видел это по тому, как часто папа молча сжимал челюсти.

Сам Лёша оделся раньше обычного и ждал у двери, слушая шорохи квартиры.

Когда они вышли во двор, день уже поднялся и зазвенел по-весеннему. Снег лежал только у краёв газонов серыми ноздреватыми островками. Между ними блестели лужи, в которых отражались дома и бледное, ещё холодное небо. Воздух пах талой водой и землёй.

Пока папа укладывал сумки в багажник, мама ещё раз оглядела Лёшу с головы до ног. Её пальцы сами собой коснулись рукава, где голубел кружок с цифрой девять.

Не знак даже — срок.

— Не уснёшь в дороге? — спросила она, стараясь улыбнуться.

— Днём? — сказал Лёша, и вышло храбрее, чем он чувствовал.

Он сел назад, пристегнулся и прижался виском к холодному стеклу.

Машина мягко тронулась с места.

Сначала поплыли назад знакомые дворы, школа, стены домов, чужие окна. На одном подъезде чернела траурная лента, и Лёша отвернулся прежде, чем успел разглядеть номер квартиры. Потом город стал разреженнее, дома ниже, улицы шире, и скоро впереди осталось только шоссе — ровное, светлое, уходящее за горизонт.

В машине долго никто не говорил.

Лёша смотрел, как за окном тянутся лесополосы, поля, редкие остановки, и пытался не думать о ночи. Но мысли всё равно возвращались.

Он вспомнил мальчика из соседнего дома — того самого, о котором шептались на лестнице. Вспомнил буклеты в школе. Вспомнил чёрные ленты на дверях.

***

И ещё — Ваню, который в четверг, по дороге из школы, размахивая руками, рассказывал, как во вторник к нему пришёл Первый сон.

— Я сначала вообще решил, что умер, — говорил Ваня, пнув сугроб. — Лежу и не понимаю: тело у меня есть или уже нет. А потом — раз! — и я уже в каком-то городе, только он весь вверх ногами, и лестницы идут прямо по воздуху. Я по ним как побежал!

Он рассказывал, как по этим лестницам ходили странные люди в длинных плащах, а вместо лиц у них были часы, и стрелки на каждом циферблате крутились в разные стороны. Заглядывая в окна, он видел не комнаты, а леса, бесконечные коридоры и тёмные реки.

— И не страшно было, — заключил Ваня с важностью. — Просто… чудно. А теперь я каждую ночь сны вижу. И вчера видел, и сегодня. Как кино, только лучше.

***

Тогда Лёша только кивал, делая вид, что ему всё равно и что он совсем не завидует. Но сейчас, когда машина несла их по светлому шоссе, Ванины слова снова всплыли в памяти и пристали к ней, как репей.

«Каждую ночь», — повторил он про себя и невольно прижал локтем рукав с девяткой.

Папа вдруг кивнул вправо:

— Вон там старое кладбище.

Солнечный свет скользнул между деревьями и на миг выхватил из тени покосившиеся кресты.

— Не надо, — тихо сказала мама.

— А что такого? — отозвался папа. — Кладбище и кладбище.

Но после этого все опять замолчали.

Лес вдоль дороги стоял ещё голый, чёрный после зимы. Меж стволами белели островки старого снега, и Лёше несколько раз чудилось, что среди них кто-то стоит — тонкий, вытянутый, светлее воздуха. Один раз ему даже показалось, что у самого края леса мелькнула фигура в длинной рубахе. Она была там всего мгновение, а потом шагнула обратно в чащу и пропала.

Лёша моргнул и сильнее прижался к стеклу.

День оставался ясным, машина шла ровно, мама сидела впереди, сжав пальцы на ремешке сумки, папа вёл, не отрывая глаз от дороги. Всё было обыкновенно. Только у Лёши по спине прошёл холодок.

Ему вдруг подумалось: а если Первый сон приходит не только ночью? Если он может ждать человека и на дороге, среди белого дня, пока тот думает, что до темноты ещё далеко?

Но он ничего не сказал.

Через какое-то время шоссе свернуло между полями, и впереди, на холме, показалась маленькая белая часовня с тёмной крышей. Солнце било по её стенам так, что они светились.

— Часовня Поворота, — сказал папа. — Твоя бабушка говорит: кто мимо неё едет, тот дорогу домой не потеряет.

Мама вздохнула, но уже без упрёка.

А Лёша долго смотрел на белую часовню, пока она не осталась позади. Ему подумалось, что, если в ночи и правда есть дороги, где-то на них тоже должны стоять свои часовни — только невидимые для дневных глаз.

***

Когда они свернули с трассы, мир сразу стал тише.

Дорога сузилась. По обочинам пошли низкие дома, голые сады, кривые заборы, колодцы, сараи. Здесь всё выглядело так, словно зима ещё не ушла до конца, а весна только примерялась к земле. На крышах кое-где держался снег. Из чёрной почвы торчали сухие прошлогодние стебли. Но в воздухе уже было что-то живое, влажное, терпеливое.

Бабушкина деревня лежала в низине между двумя полосами леса.

Её дом Лёша узнал сразу, ещё до того, как машина подъехала к воротам: старый красный кирпич, тёмные швы, высокий чердак со слуховыми окошками, высохший плющ на стене. Дом стоял спокойно и прямо, как человек, который давно пережил многое и теперь просто смотрит.

На калитке висел маленький колокольчик. Он еле слышно звякнул, хотя ветра почти не было.

— Приехали, — сказал папа.

Прежде чем на крыльце показались люди, из дома выскочила собака — крупная, рыжеватая, тяжёлая в движениях. Она тявкнула, сбежала по ступенькам и подбежала к Лёше. Обнюхала ботинки, потом замерла у рукава с девяткой. Ноздри у неё дрогнули. Только после этого собака фыркнула, махнула хвостом и позволила погладить себя.

— Рада, уймись, — крикнули из дома.

На крыльцо вышла бабушка.

Невысокая, в тёмном платье и жилете, с платком на затылке, она опиралась на палку, но стояла крепко. Серые глаза под выгоревшими бровями смотрели так внимательно, словно видели не только Лёшу, но и то, что шло рядом с ним всю эту неделю.

Позади неё стояли папина сестра тётя Оля и Максим, Лёшин двоюродный брат.

— С днём рождения, соколик, — сказала бабушка и крепко обняла его. От неё пахло печкой, сухими травами и дымом.

Потом она чуть отстранилась и, не сводя с него глаз, тихо добавила:

— Ничего. До вечера успеем.

Лёша не спросил, что именно успеют. Он и так понял.

***

В доме было тепло, чуть сумрачно и спокойно. На веранде пахло сыроватым деревом и собакой, а дальше — едой, чаем, старым домом. На подоконниках зеленели цветы, в дальнем углу поскрипывали часы.

Дальше всё пошло быстро, без лишней суеты: обнялись, сняли куртки, поставили на стол привезённый пирог.

Тётя Оля вынесла сладости, но Лёша почти не смотрел на них. Больше всего его обрадовала коробка, которую протянул Максим, — старый металлический конструктор, немного потёртый по краям.

— Мой, — сказал Максим. — Теперь твой.

— Правда?

— Ага.

В этой коробке было что-то особенно хорошее — не новое, не празднично-нарядное, а настоящее, с памятью чужих рук.

Лёша провёл пальцами по шершавому картону и тихо сказал:

— Спасибо.

Максим только кивнул, как старший.

После чая взрослые вышли во двор, а Максим незаметно толкнул Лёшу локтем:

— Пойдём. Покажу кое-что.

Они ушли в сарай под старой яблоней.

Внутри было тепло, пыльно и темновато. Сквозь узкие оконца падали полосы света, и в них плавали золотистые пылинки. У стены стояли инструменты, жестяные банки, старые колёса, а в углу — наполовину разобранный мопед, главная гордость Максима.

Он рассказывал о нём вполголоса, с такой серьёзностью, словно это был не мопед, а живое существо, которое однажды проснётся. Лёша слушал, держал какие-то детали, пачкал пальцы в чёрной смазке — и впервые за долгое время чувствовал, что дышит ровнее.

Но даже здесь тьма не ушла совсем.

Когда он на секунду посмотрел в дальний угол сарая, ему почудилось, что за старыми ящиками стоит тонкая вытянутая тень. Он моргнул — и увидел только ремень, свисающий с гвоздя.

— Держи крепче, — сказал Максим, и наваждение рассеялось.

Они провозились там до самого обеда.

***

За столом было шумно, тепло, по-домашнему. Пахло дымом, мясом, хлебом. Солнце лежало на скатерти широкими пятнами. Взрослые вспоминали что-то старое, смеялись, спорили о пустяках.

И всё же даже в этом тепле чувствовалась скрытая осторожность. Никто не говорил о Первом сне прямо, но он сидел с ними за столом невидимым гостем. Иногда бабушка замолкала посреди фразы и смотрела на Лёшу так, словно примерялась к чему-то важному. Мама улыбалась, но слишком быстро. Папа шутил громче обычного.

После обеда бабушка позвала:

— Иди-ка ко мне, Алёша.

Она отвела его не в кухню и не в большую комнату, а в маленькую спальню в дальнем конце дома. Там всегда было чуть темнее, чем в остальных, а воздух пах тканью, молоком и чем-то новым.

У стены стоял голубой манеж. Как только они подошли, туда ловко запрыгнула бабушкина кошка Лея, и внутри зашевелились три крошечных комочка.

Котята.

Один был рыжий, почти золотой в солнечном луче. Второй — чёрно-белый. Третий — совсем чёрный, с белым пятнышком на груди.

Они кусали друг друга, пищали, путались в лапах и нападали на уши своей мамы-кошки.

— Выбирай, — сказала бабушка.

Лёша растерянно посмотрел на неё.

— Мне?

— Тебе, конечно. Я с родителями договорилась.

Рыжий котёнок, словно услышав это, оторвался от матери, шатаясь, подошёл к краю манежа и полез вверх. Лёша едва успел подхватить его, когда тот перевалился через край.

Котёнок был тёплый, лёгкий, с острыми коготками-иголками.

— Вот и всё, — довольно сказала бабушка. — Он сам выбрал.

Лёша смотрел на рыжий комочек у себя в ладонях и чувствовал, как что-то внутри, зажатое всю неделю, начинает дрожать.

Когда они вышли в большую комнату, он только и смог спросить:

— Мам… — голос у него предательски дрогнул. — Это… можно?

Мама посмотрела на котёнка, потом на Лёшу — и улыбнулась так, словно давно ждала этой минуты. Папа сделал вид, что думает, но не выдержал и махнул рукой:

— Можно. Только смотреть за ним будешь сам.

— Буду, — выдохнул Лёша.

И тут его прорвало.

Слёзы пошли сами, горячие, быстрые. Он уткнулся в папину грудь, прижимая к себе котёнка, а тот, ничуть не смутившись, полез ему на плечо и принялся грызть край уха.

Кто-то засмеялся. Мама присела рядом, взяла Лёшу за руку. Папа обнял его крепче. И Лёша плакал — не от обиды и не от стыда, а от того, что страх, копившийся в нём всю неделю, вдруг нашёл выход.

Когда он наконец поднял голову, глаза всё ещё жгло, зато дышать стало легче.

— Имя придумал? — спросила бабушка и погладила внука по голове.

Лёша посмотрел на рыжего зверька, который уже свернулся у него на руках, и ответил почти сразу:

— Персик.

— Персик, значит, — кивнула бабушка. — Ладно. Хорошее имя.

Она помолчала и добавила уже другим голосом — медленным, старым:

— В доме обязательно должна быть живина.

— Кто? — не понял Лёша.

— Живина. Любая живая тварь, что при доме остаётся. Кошка, собака, хоть птица под крышей. Пока при доме живина есть, душа его не блудит.

В комнате стало тише.

Даже Максим перестал улыбаться.

— Если человеку далеко уходить приходится, — продолжала бабушка, — хоть по земле, хоть во сне, живина за него тропку домой топчет. Чтобы помнил, куда возвращаться.

Лёша невольно прижал котёнка крепче.

— Значит, Персик будет мне дорогу показывать?

— А как же. Кошки — народ межевой. Межевики. Они по самой границе ходят, где один мир кончается, а другой ещё только начинается.

Слово это легло в память сразу.

Межевики.

Рыжий котёнок тихо заурчал, словно подтверждая её слова.

***

Позже двор немного притих.

Мама с тётей Олей убирали со стола. Папа ушёл смотреть мопед. Максим крутился рядом с ним. Бабушка вышла на старую скамью у стены дома, туда, где ещё держалась тень. Под крышей висели клочки снега, и с них медленно падала талая вода.

Лёша сидел на ступеньках с Персиком на руках.

Солнце уже перебралось на эту сторону двора, и по доскам ползли узкие золотые полосы. Котёнок, пригревшись, уснул у него на коленях.

— Иди ко мне, — позвала бабушка.

Лёша сел рядом.

Несколько мгновений она просто смотрела на его рукав. На голубую девятку.

— Дошёл, значит, — сказала она наконец. — Теперь всё по-настоящему.

— Это просто нашивка, — пробормотал Лёша.

— Нашивка — да. А время — нет.

Он промолчал.

— Боишься? — спросила бабушка.

И от того, как прямо она это сказала, соврать не получилось.

— Не знаю, — ответил он честно.

Это и правда было не совсем страхом. Иногда ему хотелось спрятаться под одеяло и не вылезать. Иногда — наоборот, злило, что Первый сон всё не приходит, словно обошёл его стороной. Иногда — хотелось просто перестать думать.

Бабушка кивнула.

— И хорошо. Не знать — честнее, чем храбриться.

Она смотрела поверх забора, туда, где за деревней темнела полоска леса.

— Раньше про Первый сон иначе говорили, — сказала она спустя время. — Не как теперь. Не бедой его звали. Благословением. Переходом.

От этого слова у Лёши по спине прошёл холодок.

— Но ведь некоторые не возвращаются, — тихо сказал он.

Бабушка не стала спорить.

— Бывает, — ответила она. — Раньше говорили: ночь забрала. Теперь говорят: не проснулся. Слова меняются, а суть — нет.

Её рука легла ему на плечо — тёплая, тяжёлая.

— Только запомни одно. Первый сон — это не одна только жуть. Это ещё и зрение.

— Какое зрение?

Она коснулась пальцами его века.

— Не это. Другое. Внутреннее. То, которым видят дорогу, когда вокруг темно.

Мальчик замер.

Он сразу представил глаз, спрятанный где-то глубоко внутри, за лбом, — такой, который открывается только ночью.

— Мы, старики, — продолжала бабушка, — уже мало что видим во сне. А вам, детям, ночь сперва открывается. Показывает себя. Не только страшную — живую тоже. Глубокую. Красивую.

— Красивую? — переспросил он недоверчиво.

— У страха голос громче, — сказала бабушка. — Вот его все и помнят. А красота тихая.

Она постучала ему пальцами по груди.

— Дом свой надо помнить не головой, не адресом. Вот тут. Здесь. Твои люди, твои огни, твоя дверь. Если сам не отпустишь, никакая тьма не сотрёт.

Лёша вспомнил свою комнату, огни на окне, кухонный стол, маму, папу. И вдруг — очень ясно — представил Персика у себя дома, свернувшегося клубком у батареи или в ногах кровати.

— А если кто-то там зовёт? — спросил он.

Он и сам не знал, откуда вырвался этот вопрос. Может, из разговоров взрослых. Может, из тех чёрных лент, что он видел последнее время слишком часто.

Бабушка долго молчала.

Где-то в доме мяукнула Лея. Персик шевельнулся во сне.

— Звать будут, — сказала бабушка наконец. — Ночь всегда зовёт. И те, кто в ней остался, — тоже. Им одиноко. Но ты запомни: их дорога — не твоя. На чужую тропу не ступай.

Лёша сглотнул.

— А если я заблужусь?

— Не заблудишься, — сказала бабушка. — Ты упрямый. И дом у тебя крепкий. Теперь ещё и межевик свой будет.

Она положила обе ладони ему на голову.

Лёша даже дышать перестал.

Голос у бабушки стал совсем тихим, но от этого ещё более крепким, как если бы слова говорили не только её губы, но и сам дом, и сад, и старая земля под ними.

— Благословляю тебя на Первый сон, Алёша. Не пугаться раньше времени. Не зазнаваться. И не забывать, куда возвращаться. Ночи не бояться, но и не лезть к ней обниматься. И глаза свои — эти, — она тронула его веки, — и тот, внутренний, — держать открытыми.

Где-то на чердаке тихо скрипнула доска.

Лёша вздрогнул, но не отстранился.

— Спасибо, — прошептал он.

Бабушка убрала руки, и сразу снова стала просто бабушкой. Только теперь Лёша знал, что это «просто» ничего не значит. За её словами стояло что-то старое и прочное, как камень в фундаменте.

Он сидел рядом с ней, держа на коленях спящего Персика.

Тень от дома лежала у их ног тёмной полосой. На миг Лёше почудилось, что она дрогнула и потянулась к нему, как живая. Но в ту же секунду с крыши сорвалась капля талой воды, ударилась о доску, и тень снова стала просто тенью.

Из кухни доносился мамин смех. Во дворе говорил папа. Где-то звякнул колокольчик на калитке. Персик дышал часто и горячо, иногда чуть дёргая лапкой во сне.

Страшно ли было Лёше теперь?

Да.

Но теперь страх стоял не один.

Рядом с ним были бабушкины ладони, белая часовня Поворота и рыжий котёнок-межевик.

Он осторожно провёл пальцем по тёплой спине Персика и совсем тихо, так, что услышал только сам себя, сказал:

— Я вернусь.

Бабушка ничего не спросила. Только положила руку ему на щёку и погладила, как гладят перед дорогой.

Солнце клонилось к вечеру. Во дворе было светло и мирно.

Но Лёша уже понимал: тьма никуда не ушла.

Она просто отступила на шаг.

Глава четвёртая. Лента

Уезжали они позже, чем собирались.

День ещё держался, но уже заметно клонился к вечеру; солнце опустилось ниже, и свет стал гуще, темнее, словно в нём примешали золы. Во дворе у бабушки всё было по-прежнему тихо и мирно — капала с крыши вода, пахло сырым деревом, в дальнем конце сада чернели голые ветви, — только эта мирность теперь казалась тонкой, как лёд на весенней луже.

Бабушка стояла на крыльце, опираясь на палку, и смотрела не то на них, не то поверх них, в небо над дорогой.

— Засиделись, — сказала мама, оправляя шарф. — Думала, раньше выедем.

Бабушка ничего на это не ответила. Только подошла к машине, нагнулась к открытому окну и тихо, но твёрдо сказала Лёше:

— Не дремать в дороге.

Он кивнул сразу, хотя внутри у него всё неприятно сжалось.

Персик ехал с ними в старой картонной коробке, которую бабушка выстелила полотенцем. Коробку поставили рядом с Лёшей, на сиденье. Сначала котёнок возился, шуршал, царапал край, потом свернулся в рыжий комок и затих. Иногда из коробки слышалось тонкое, почти птичье посапывание.

Когда машина тронулась, бабушка перекрестила их вслед.

Колокольчик на калитке звякнул один раз — слабо, как будто издалека.

Лёша обернулся. Дом стоял на своём месте — красный, крепкий, спокойный. В его тёмных окнах уже начинал собираться вечер. Ему вдруг очень не захотелось уезжать. Там, во дворе, страх был приручён, как собака, лежащая у крыльца: никуда не делся, но знал своё место. А дорога снова размыкала всё вокруг, делала мир длинным и пустым.

Он смотрел назад, пока дом не скрылся за поворотом.

Тогда мама повернулась с переднего сиденья:

— Не уснёшь?

— Нет, — сказал он.

— Если начнёт клонить, скажи сразу.

— Угу.

Папа прибавил скорость. Машина мягко качнулась и вышла на дорогу между полями.

Сначала ехали молча. Свет за окном редел. Поля, ещё голые, тянулись по обе стороны серыми полосами; кое-где в низинах лежал старый снег, грязный, зернистый. Лес на дальнем краю казался сплошной тёмной стеной. Небо над ним уже меняло цвет — сверху ещё бледно-голубое, у самой земли оно медленно наливалось фиолетовым.

Лёша достал телефон.

Экран вспыхнул в ладонях холодным светом, и от этого внутри стало немного спокойнее. Будто он открыл маленькое окошко в другой, понятный мир — где всё можно листнуть вниз, приблизить, закрыть, если не нравится. Он вставил наушник в одно ухо, второй оставил свободным, чтобы слышать маму с папой и коробку с Персиком.

Сначала он открыл карту.

Синяя нить дороги тянулась вперёд, к городу. Под ней светились цифры: 2 часа 14 минут.

Лёша посмотрел на них так, словно от одного взгляда они могли стать меньше.

Потом открыл переписку с Серёгой.

Серёга написал ещё сорок минут назад:

«Ну что, благословили тебя?»

Лёша не ответил тогда — сидел на скамье у бабушки, держал Персика, слушал старые слова. Теперь он помедлил и напечатал:

«Едем назад.»

Почти сразу появились три прыгающие точки.

«Ну?»

Лёша посмотрел в темнеющее окно и написал:

«Ну.»

Серёга прислал сердитый смайлик, потом ещё одно сообщение:

«И что сказала?

Лёша долго смотрел на экран. Он не знал, как передать обычными буквами то, что случилось там, под стеной дома, в тихой полосе тени. «Благословляю тебя на Первый сон». «Ночи не бояться, но и не лезть к ней обниматься». «Дом помнить». Такие слова плохо ложились в переписку. В телефоне они казались меньше, чем были на самом деле.

Он набрал:

«Чтобы домой вернулся.»

Серёга прочитал не сразу. Потом ответил:

«Это правильно.»

Ещё пауза.

«А кота правда дали??»

Лёша невольно улыбнулся и заглянул в коробку. Внутри, под сложенным полотенцем, поблёскивал рыжий бок.

«Правда. Рыжего. Назвал Персик.»

Серёга прислал:

«Везёт тебе.»

И через несколько секунд:

«Я бы тоже кота взял. Только мать говорит, что нельзя, от них мол шерсть и нечисть.»

Лёша уже хотел написать, что бабушка сказала про межевиков, но передумал. Это тоже было не для переписки. Он только ответил:

«У нас можно.»

Он вышел из чата и снова открыл карту.

2 часа 07 минут.

Снаружи уже гас день.

Машина шла через редкие деревни, мимо тёмных домов, мимо остановок, возле которых не стояло ни души. В окнах кое-где зажигался свет — жёлтый, тёплый, настоящий. Лёша смотрел на эти окна и вспоминал бабушкины слова про огни, про дверь, про дорогу домой. Ему хотелось думать только об этом, но мысли упрямо расползались и возвращались к другому.

Он включил музыку — просто какую-то спокойную подборку, что часто играл по дороге. Негромкие голоса, медленные гитары, редкие клавиши. Музыка ложилась поверх гула шин, и от этого дорога делалась ещё более отдельной от всего остального мира: будто они ехали не по шоссе, а внутри длинного сна, где всё движется вперёд без усилия.

Папа и мама тихо переговаривались о чём-то своём. Несколько раз мама спрашивала, не холодно ли Персику. Один раз папа сказал:

— Успеем.

Но сказал он это слишком быстро, словно отвечал не ей, а своим мыслям.

Лёша снова вернулся в ленту.

Чужие фотографии, лица, школьные шутки, картинки, чьи-то кошки, чьи-то пироги, заснеженные дворы, подписи, смайлики. Всё это мелькало под пальцем и оставалось позади так же, как поля за окном. Иногда он останавливался на чём-нибудь, смотрел секунду-другую и листал дальше. Ему не хотелось ничего читать по-настоящему; хотелось только смотреть, как одно сменяется другим, чтобы не думать о том, как быстро темнеет.