Скорость тишины. Точка нуля

Раньше тело слушалось меня с полуоборота. Это было так естественно, что я не задумывалась об этом никогда. Как дыхание. Как сердцебиение. Я хотела нажать на газ — и правая нога с усилием в 40 килограммов давила на педаль, отправляя машину в разгон. Я хотела повернуть — и руки вращали руль с точностью до градусов, чувствуя каждый миллиметр смещения передних колес. Я хотела замедлиться — и мышцы бедер сами находили нужную точку торможения, нужное усилие, нужный момент для переноса веса.

Это было как дышать через шлем: происходит само, без контроля сознания. Автоматизм, мышечная память. Рефлекс.

Сейчас я сижу на краю койки и смотрю на свои ноги, укрытые тонким больничным одеялом, и не понимаю, как ими пользоваться. Они мои? Точно мои? Те самые ноги, которые жали на педали сотни, тысячи раз? Те самые, которые держали перегрузки в 5G на торможении перед шиканой? Те самые, на которых я стояла на подиуме, обливая шампанским своих товарищей, толпу и себя?

Почему они выглядят такими чужими? Такими тонкими, бледными, беспомощными? Кожа — как папиросная бумага, под ней проступают синие вены. Мышцы атрофировались за три месяца бездействия, исчезли, растворились, оставив после себя дряблые жгуты. Без мышечного тонуса пилота. Без силы. Без жизни.

Я откидываю одеяло. Смотрю на свои ноги — и чувствую отвращение, тошноту. На правой голени — бугристый шрам от операции. Хирургический разрез, через который мне вставляли титановый штифт в большеберцовую кость. Шов еще розовый по краям. На левой — два шрама поменьше, там, где фиксировали малоберцовую. На бедре — еще один, от операции на тазовой кости. Мои ноги теперь — карта боевых действий, топография катастрофы.

Медсестра Ивон — молодая, круглолицая, с вечным оптимизмом в глазах и румянцем на щеках — подставляет ходунки. Железную, дурацкую, унизительную конструкцию на четырех опорах. Алюминиевые трубки, пластиковые рукоятки, два колесика спереди — для тех, кто уже может немного передвигаться. Для меня пока заблокированы.

В моем мире были только карбон, титан, кожаный руль. Машина, которая стоила миллионы евро и слушалась малейшего движения моих пальцев. А теперь — ходунки из медицинской стали. Дешевые, стандартные, безликие. Они пахнут спиртом и сотнями чужих ладоней, которые на них опирались, сходя с дистанции. Такие же, как у восьмидесятилетних старух в домах престарелых. Такие же, как у безнадежных.

— Давайте, Регина, — говорит Ивон бодрым голосом, каким говорят с детьми в песочнице или с новичками за рулем учебной машины. — Вы можете опираться на меня. Руки на поручни. Не бойтесь. Я рядом.

Я не боюсь. «Страх — это топливо», я сама так говорила перед камерами. Я повторяла это сотни раз, как мантру, как заклинание. Но сейчас, глядя на эти ходунки, я чувствую что-то другое. Что-то, чему нет названия в моем гоночном лексиконе.

Ужас… Чистый, концентрированный ужас перед тем, что телеметрия тела показывает ноль.

Я протягиваю руки. Ладони ложатся на холодный металл поручней, пальцы сжимаются автоматически. Хватка осталась — это единственное, что у меня не отняла авария. Пальцы помнят, как держать руль. Помнят, какое усилие нужно, чтобы удержать машину в повороте. Помнят все.

Я пытаюсь перенести часть веса на правую ногу. На ту, что с титановым штифтом. Мозг посылает сигнал: «Сократиться. Напрячься. Принять нагрузку». Сигнал идет по нервам, по проводам, которые, вроде бы, не повреждены. Доходит до мышцы.

И я чувствую... ничего.

Нет, не ничего. Я чувствую, как где-то глубоко внутри, в самом центре бедра, в самой сердцевине кости, включается красный сигнал на приборной панели.

Боль.

Резкая и дикая. Вышибающая дух. Она взрывается под кожей, как активированная подушка безопасности. Разбегается искрами по нервам, добирается до позвоночника, поднимается вверх, в мозг, и там взрывается снова, ослепляя, оглушая.

CHECK ENGINE! STOP! DNF!

Красные лампочки вспыхивают перед глазами, хотя их нет в реальности. Я вижу их внутренним зрением — те самые сигналы на руле, которые загораются, когда машина умирает. Когда давление масла падает до нуля. Когда температура двигателя зашкаливает. Когда гидравлика отказывает.

Но нога... она не держит. Она резиновая. Чужая. Будто мне привязали спущенную покрышку-слик вместо моей собственной конечности. Я давлю, мозг орет: «Сократись! Держи перегрузку! Работай, черт тебя дери!», а мышцы молчат. Или кричат, но по-своему, на языке боли, который я не понимаю и не хочу понимать.

— Не могу… — выдыхаю я.

Голос срывается, хотя я прикусываю губу до крови, чтобы не показать слабость. Чтобы не заплакать. Чтобы не закричать. Я — Регина Кейган. Я не показываю слабость. Я сжигаю страх в моторе. Я...

— Можете, вы ведь сами захотели встать. — Ивон не отступает. Ее оптимизм — это профессиональная броня, я понимаю. Она видела сотни таких, как я. Сотни людей, которые думали, что никогда не встанут. И многие из них встали. — Давайте, еще раз. Просто встаньте. Не надо идти. Просто поднимитесь и старайтесь держаться на прямой. Опирайтесь на меня, я держу страховку.

Она подхватывает меня под локоть. Ее рука теплая, сильная, уверенная. Рука человека, который привык ловить падающих.

Я пробую снова. Закрываю глаза, чтобы не видеть эти дурацкие ходунки, эту дурацкую палату, эту дурацкую жизнь. За веками — темнота. В темноте — я сама. Та, прежняя. В гоночном комбинезоне, в шлеме, в перчатках. В кокпите.