Архитектор Памяти

— Вы ищете призрака, мистер Калахан, — ответил Мигель. Голос хирурга парадоксальным образом стал спокойнее. Трясучка прошла. Он принял решение. — Имя, которое оставило эту подпись, — это миф.

Калеб шагнул вперед. В его движении была жуткая, хищная грация.

— Назови его, Док. Иначе я похороню тебя под этой гребаной Баржей вместе с твоей клиникой.

Угроза была физически осязаемой. Мигель знал, что Калахан не блефует. Раненое эго человека такого уровня требовало немедленного возмездия. Но хирург выдержал этот взгляд.

— Его зовут Маркус, — произнес Мигель, глядя прямо в воспаленные глаза Калеба. — Маркус Доул.

— И где он?

— Не знаю. На Барже говорят, что это старая школа. Первый Архитектор. Военный инженер, который перестал работать на государство и ушел в тень. Петля против часовой стрелки — это его визитная карточка. Никто никогда не видел его лица. Он не работает через посредников. Как он нашел вас, и зачем вы ему понадобились — знаете только вы. И он.

Калеб замер. Имя прозвучало. "Маркус Доул". Оно не вызывало никаких ассоциаций. Но теперь оно было выжжено в его оперативной памяти.

Эмоция, прорвавшаяся на лицо Калахана секунду назад, начала медленно замерзать, уступая место привычному, математическому расчету. Корпоративный интеллект принял вводные данные.

Маркус Доул. Цель зафиксирована.

Калеб посмотрел на Мигеля. В глазах хирурга не было страха. Было странное, почти стоическое спокойствие человека, который только что добровольно отказался от целого состояния ради принципов, которых у него не должно было быть.

Калахан потянулся к столу. Мигель инстинктивно напрягся, подавшись назад, ожидая удара или выстрела.

Но рука СЕО легла на поверхность стола, всего в сантиметре от черного чипа.

— Забирай, — бросил Калеб, накидывая плащ на спину.

— Информации было недостаточно для такой суммы, — Мигель не притронулся к чипу.

— Это не за информацию, — Калеб остановился у порога. В тусклом свете неона его профиль казался высеченным из камня. — Это за то, что ты выжил легальных шавок из своей системы и спас мою жизнь от скальпеля, о котором никто не просил. Собирай вещи, Док. Следующий, кто придет искать Томаса или Маркуса, на вопросы отвечать не станет.

Тяжелая дверь клиники лязгнула, закрываясь за корпоратом.

Мигель остался один. Он тяжело осел в скрипящее кресло. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что солгал самому опасному человеку в Оукхейвене. Он скормил Калебу легенду о Маркусе, полностью выведя из-под удара Элару. Направил гнев хищника на призрака.

Воздух Баржи был всё таким же гнилым. Но впервые за долгие годы Мигель, глядя на сто тысяч кредитов перед собой, почувствовал странное удовлетворение от того, что поступил не так, как выгодно. А так, как было правильно.

Он протянул руку и забрал чип. Пора было уходить.

АКТ III — ЗЕРКАЛА

Глава 17. Человек с двумя тысячами изменений

«Мемо-Синтез» обожал белый цвет. Клиника «Элизиум-Медикал» для высшего звена корпорации на десятом ярусе сияла матовой безупречностью. Здесь не пахло хлоркой или мазутом Третьего причала. Здесь пахло свежесрезанными лилиями и деньгами.

Рейн Дэвис смотрел сквозь одностороннее стекло палаты, засунув руки глубоко в карманы пальто. Ему отчаянно хотелось пробить эту стерильную панель кулаком — просто проверить, есть ли за ней настоящая бетонная стена.

Рядом, словно дорогой манекен в костюме индивидуального пошива, стоял доктор Эббот, главный психиатр клиники. Гладкий. Безупречный. Непроницаемый.

— Инспектор Дэвис, я буду с вами откровенен, — голос Эббота звучал с профессионально выверенной, мягкой снисходительностью. — Ваше присутствие здесь... диссонирует с нашей атмосферой. Мы удовлетворили этот нелепый запрос на визит исключительно из уважения к значку Интерпола.

— Ваше уважение трогает меня до слез, доктор, — Рейн даже не повернул головы, продолжая разглядывать человека в белой палате.

Пациент сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Серый больничный балахон висел на нем, как на скелете.

— Виктор Хейз. Ваш ведущий инженер-проектировщик, — медленно произнес инспектор. — Три дня назад его нашли блуждающим по торговому уровню. Без обуви. Он пытался купить кофе, расплачиваясь пуговицами, и не мог вспомнить собственное имя. Но зато он в деталях помнил маршрут миграции южноамериканских китов. Интересный симптом для офисного работника.

Эббот поправил очки в тонкой золотой оправе.

— Профессиональное выгорание, инспектор. Смешанное с передозировкой легкими ноотропами. Хронический стресс способен на причудливые трюки. Корпоративная страховка покроет его реабилитацию. Это внутреннее дело компании.

Рейн наконец медленно повернулся. Его глаза, холодные и цепкие, впились в лицо врача.

— Выгорание? Вы называете выгоранием состояние, когда личность человека стерта в ноль, словно неудачный черновик?

— Я называю это острым психозом, — парировал Эббот, скрестив руки на груди. — И я не обязан обсуждать диагнозы с полицией. У вас нет ни ордера на изъятие медкарт, ни оснований для расследования. Человек сошел с ума. Это трагедия, а не преступление.

— Вы правы, — Рейн внезапно улыбнулся. Это была страшная, волчья улыбка, не сулящая ничего хорошего. Он сделал плавный шаг к Эбботу, вторгаясь в его личное пространство. — У меня нет ордера на ваши логи. Но у меня есть медицинский протокол номер сорок два подпункт «В». Знаете такой?

Эббот чуть заметно прищурился.

— Это протокол эпидемиологического контроля. К чему это здесь?

— К тому, доктор, что если симптомы неизвестного нейро-отклонения угрожают социальной стабильности, я имею право объявить вашего пациента нулевым биологическим пациентом, — голос Рейна упал до издевательского шепота. — Я прямо сейчас вызову бригаду муниципальной био-защиты. Ребята в желтых громоздких костюмах разнесут вашу стерильную дверь кувалдами, упакуют вашего гениального программиста в свинцовый гроб и увезут его в подвалы карантинной зоны на Первый ярус. А клинику, где лечатся директора "Мемо-Синтез", мы опечатаем на месяц. До выяснения.

Корпоративный фасад Эббота дал трещину. Желваки на его лице перекатились.

— Вы блефуете. Ни один судья не подпишет биологическую угрозу из-за нервного срыва.

— Вы хотите проверить скорость работы моей рации или свои подвязки в суде? — Рейн демонстративно потянулся к переговорному устройству на поясе. — Мои ребята с Третьего причала будут здесь через десять минут. Они очень не любят чистые полы. Представляете заголовки в утренних сетях? «Биологическое заражение в сердце Мемо-Синтез». Акции вашей корпорации рухнут быстрее, чем вы успеете сказать слово "выгорание".

Рука Эббота машинально дернулась вперед, словно он хотел перехватить рацию, но врач вовремя взял себя в руки. Он тяжело выдохнул, озираясь на камеры наблюдения, и резко понизил голос.

— Что вы хотите знать?

— Всё, — жестко, без тени юмора отрезал Рейн. — И давайте без сказок про ноотропы. Виктор был инженером базовых кодов. Что он с собой сделал?

Эббот отвел взгляд первым. Он повернулся к сенсорной панели на стене, открывая жалюзи шире.

— Он был не просто инженером. Он был фанатиком. Виктор тестировал алгоритмы глубоких подстроек. Тяжелые хирургические пакеты, которые меняют фундамент личности, а не просто дарят бодрость. Мы запустили глубокий скан слоя, когда его доставили уличные патрули.

— И сколько пакетов он на себя загрузил? — Рейн подошел к стеклу, не сводя глаз с раскачивающегося на полу Виктора.

Эббот замялся. Цифра, которую он должен был произнести, была медицинским абсурдом. Грязной тайной корпорации.

— Две тысячи сто четырнадцать, — произнес врач так тихо, что Рейну пришлось напрячь слух. — За семь лет.

Инспектор замер. Внутри него всё похолодело. Две тысячи. Этого должно было хватить, чтобы сжечь мозг дотла еще в первый год.

— Посмотрите на него, инспектор, — Эббот нажал на сенсор. Аудиоканал с палатой включился.

На полпути Хейз вдруг замер. Крупные слезы беззвучно катились по его впалым щекам. Он плакал от абсолютно невыносимого, всепоглощающего горя.

— Транквилизаторы его не берут? — Рейн нахмурился, наблюдая эту вязкую, жуткую агонию.

— Физиологически он абсолютно спокоен. В его крови сейчас достаточно седативного, чтобы усыпить лошадь, — покачал головой психиатр, и в его голосе впервые прорезался неподдельный страх врача перед неизвестностью. — Его биохимия подавлена.

— Тогда почему он рыдает, как ребенок?

Психиатр приложил ладонь к стеклу.

— Потому что это не его слезы, Дэвис. Две тысячи внедрений создали внутри него архитектурный хаос. Чужая скорбь. Чужая уверенность. Под напором такого объема оборванных контекстов его собственный фундамент был смят. Там внутри... просто многоголосье.

Эббот нажал на интерком.

— Виктор. Ты меня слышишь?

Мужчина на полу вздрогнул. Он медленно поднял голову. В его пустых, покрасневших глазах внезапно мелькнула совершенно чужая, острая осмысленность. Губы Виктора, секунду назад дрожавшие от рыданий, вдруг растянулись в широкой, пластиковой, пугающе безупречной улыбке.

Голос, вырвавшийся из его горла, не имел ничего общего с разбитым пациентом. Это был поставленный, жизнерадостный вокал нейро-донора из дорогой рекламы:

— "Отличное утро начинается с ясности. Попробуй пакет номер три и забудь о..." — голос дрогнул, сломался, улыбка сползла с его лица, и Виктор внезапно сорвался на хриплый, животный крик, вцепившись пальцами в короткие волосы. — Нет! Это не моё! Уберите её оттуда!

Он снова затрясся от рыданий, но сквозь всхлипы вдруг прорвалась совершенно другая фраза, произнесенная монотонным, старческим шепотом:

— "Я так любил эту собаку... почему она не бежит ко мне..."

Рейн отступил от зеркала на полшага. Липкий, ледяной пот выступил между лопаток.

Виктор корчился на полу, захлебываясь слезами, которые не принадлежали его памяти, повторяя обрывки из сотен жизней, которые он вшил в свой мозг. Живое, дышащее кладбище разорванных контекстов.

Инспектор молча смотрел на эту когнитивную руину, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Но в его голове с бешеной, расчетливой скоростью складывались пазлы, от которых веяло настоящим ужасом.

Томас на Барже — исчезнувший в подполье, чтобы вырезать из головы «Стеклянный собор». Артур Пенн — корпоративный клерк, ставший пустой оболочкой. И вот этот гений из «Мемо-Синтез», ставший полигоном для архитектуры пакетов.

«Симптомы те же. Механизм тот же,» — понял Рейн, чувствуя, как пульс учащается. «Это не совпадение. И уличный хирург уровня Мигеля не мог написать алгоритм такой сложности, чтобы он сожрал главного инженера корпорации.»

Масштабы преступления разворачивались перед Дэвисом во всем их безумном величии. Тот Архитектор, которого он искал на Барже... казалось, он никогда и не был уличным самоучкой. Этот вирус — эта перекройка сознания насмерть — шел откуда-то сверху.

Рейн повернулся к Эбботу. На лице инспектора не дрогнул ни один мускул. Он не собирался отдавать корпорации ни одной карты, которую держал в рукаве.

— Вы правы, доктор. Это трагедия, — сухо процедил Рейн, берясь за ручку двери. — Лечите своего мальчика. Надеюсь, корпоративная страховка покроет ему хорошую смирительную рубашку.

Он вышел из стеклянных дверей клиники на оживленный тротуар десятого яруса. Холодный ветер ударил в лицо. Рейн поднял воротник пальто и посмотрел вверх.

Над ним, разрезая свинцово-серое небо, возвышались гигантские белоснежные башни монополии «Мемо-Синтез». Безупречные. Недосягаемые.

Рейн Дэвис достал из кармана мятую сигарету и закурил, не сводя глаз с вершины шпиля. Теперь он знал главное: монстр не прятался в канализациях Баржи. Источник эпидемии жил там, наверху. И Виктору Хейзу заложили эту двухтысячную бомбу в голову не случайно. Это был неудавшийся эксперимент Архитектора корпоративного масштаба.

Штаб-квартира Интерпола в Оукхейвене располагалась на четырнадцатом ярусе, в зоне, где правительственный монолит перетекал в стеклянные шпили корпораций. Воздух здесь всегда был холодным и отфильтрованным до стерильности, а панорамные окна открывали вид на гигантскую, медленно пульсирующую артерию города — эстакады скоростного транспорта.

Рейн Дэвис сидел за своим рабочим столом, глядя на голографические мониторы. Перед ним висели три досье.

Слева — фотография выглаженного, аккуратного Артура Пенна. Мертв.

В центре — размытый снимок Томаса с камеры наблюдения на Барже. Пропал без вести.

Справа — Виктор Хейз, ведущий инженер «Мемо-Синтез». Жив, но заперт в собственной голове, как в переполненной тюрьме чужих жизней.

На столе перед Рейном стояла остывшая чашка кофе. Миллер, мрачно жующий синтетическую зубочистку, стоял позади кресла инспектора, скрестив руки на груди.

— Я вытряс из корпоративного архива логи Хейза, — голос Миллера звучал глухо, как из-под воды. Он указал на центральный экран, где бежали бесконечные колонки зеленых цифр. — У них там, наверху, паника похуже нашей. Они пытаются замять дело, скидывают вину на "выгорание" и перегрузку стимуляторами. Но мы вырвали сырые данные по ордеру.

— И что ты видишь в этих сырых данных? — Рейн не отрывал взгляда от лиц своих жертв.

Миллер тяжело вздохнул и нажал несколько кнопок на клавиатуре. Цифры на экране перестроились в сложную, многоуровневую диаграмму, похожую на анатомический срез человеческого мозга, состоящую из ярких вспышек и темных узлов.

— Вижу две тысячи сто четырнадцать вшитых пакетов. Это не просто наркомания, Дэвис. Это... строительство, — детектив покачал головой. — Смотри на временные метки. В последний год он вкачивал в себя по две модификации в день. Он тестировал на себе прототипы высшего порядка.

Рейн подался вперед.

— И почему система не выкинула отторжение? При таком конфликте директив мозг Хейза должен был перегореть на двухсотом пакете. Мотор не может работать на десяти разных видах топлива одновременно.

— В том-то и дело, — Миллер ткнул пальцем в экран, приближая один из узлов диаграммы. — Я показал это нашим кибер-криминалистам. Они сидят там бледные и пьют успокоительное. Смотри.

На экране вспыхнула область, где разноцветные нити чужих кодов переплетались в тугой, пульсирующий ком. Но прямо в центре этого кома, словно глаз урагана, зияла абсолютно пустая, черная дыра.

— Что это? — прищурился Рейн.

— Это фундамент, — тихо ответил напарник. — Знаешь, как строят небоскребы на нестабильном грунте? Они заливают сверхпрочный бетонный ствол до самого ядра земли, а уже на него вешают этажи и стекло. У Хейза есть такой ствол.

Миллер вывел на экран дополнительную панель.

— Три года назад кто-то зашел в нейронную сеть Виктора Хейза и вырезал его базовую архитектуру. Снес нахрен всё человеческое, что в нем оставалось. И залил туда... вот это. Пустоту.

Рейн смотрел на черную дыру в центре диаграммы. Она была идеальной формы. Гладкая, зеркальная поверхность на самом дне разума, отражающая тысячи пакетов. Инспектор почувствовал, как по спине пробежал первобытный холодок.

— Такого не бывает, — прошептал Рейн, почти касаясь экрана. — Человека нельзя стереть так чисто. Вырезать фундамент — это гарантированная смерть мозга на столе. Кто вообще способен на такое? Технологий такого уровня просто не должно существовать.

— Согласен, — кивнул Миллер. — И это не корпоративная метка «Мемо-Синтез». У них всегда есть цифровая подпись на каждом пакете. А здесь — мертвая тишина. И именно этот фундамент позволил Хейзу принять еще полторы тысячи пакетов сверху, пока он не лопнул под весом последней модификации.

Рейн откинулся в кресле. Пазлы складывались, но картина получалась немыслимой.

— Это корпоративный эксперимент, — жестко произнес Дэвис, глядя на белые башни за окном. — Они стерли своего гения, чтобы посмотреть, сколько груза выдержит эта пустота. Поэтому Эббот так нервничал. Архитектор корпоративного масштаба сидит прямо в «Мемо-Синтез».

— Возможно, — Миллер потер подбородок. — Но если это корпорация, зачем им резать код так кустарно, скрывая подписи? Зачем использовать технологии, которые не отслеживаются их же системами безопасности? И главное... — детектив перевел взгляд на левое фото, — при чем здесь Артур Пенн и портовый бродяга Томас? Зачем корпорации стирать нищего с Баржи?

Инспектор замер. Версия с корпоративным заговором дала трещину. Томас. Идеально пустой Артур Пенн. Изуродованный Виктор Хейз.

— Значит, Хейз нашел кого-то извне, — медленно, размышляя вслух, поправил себя Рейн. — Того, кто умеет зачищать фундамент лучше, чем корпоративные алгоритмы. Архитектора, который способен построить "бетонный ствол" для тысяч чужих жизней. И этот Архитектор работает не на компанию.

Инспектор резко открыл глаза и ударил кулаком по столу.

— Миллер. Подними логи клиники мясника с Третьего причала. Мигеля.

Десять секунд спустя на экране замелькали строчки муниципальных отчетов об электроэнергии и трафике нижних ярусов. Миллер профессионально отфильтровал информационный мусор.

— Я не могу вскрыть медицинские логи Мигеля — он их стер, как ты и предполагал, — хмыкнул детектив. — Но я могу посмотреть потребление энергии в его квартале. Вчера ночью, примерно в то же время, когда пропал Томас, в аппаратной Мигеля произошел колоссальный скачок напряжения. Охладительные системы серверов работали на пределе. Это не промывка системы наркоману. Это было глубокое, критическое погружение. Со сбросом дампов памяти.

Рейн встал.

— Миллер. Виктор Хейз, Артур Пенн и этот Томас. Все они — результаты работы одного Архитектора. И этот Архитектор — не уличный дилетант. Кто-то на Барже способен резать корпоративный код так тонко, что даже система «Мемо-Синтез» использует его как фундамент.

Он взял со стола мятую пачку сигарет и сунул ее в карман пальто.

— И я думаю, Мигель вчера ночью сканировал не Томаса. И не Артура Пенна.

— А кого? — нахмурился Миллер.

Рейн подошел к панорамному окну, глядя на мерцающие вдалеке огни Нижних ярусов Оукхейвена.

— Кого-то, кто попросил проверить собственный фундамент. Нам нужно найти человека, который приходил к хирургу перед тем, как мы выломали ему дверь. Человека, который напугал Мигеля больше, чем Интерпол. И напугал настолько, что Мигель даже под дулом пистолета не назвал ни одного имени.

Рейн застегнул пальто. Охота больше не была слепой прогулкой по портовым докам. Он учуял след. След существа, которое было страшнее любого маньяка. Существа, которое переписывало людей, пока они сами этого просили. И это существо прямо сейчас пряталось где-то в сырых подвалах Баржи.

Глава 18. Второе лицо

Калеб Калахан никогда не пил в одиночестве. Стробоскоп корпоративной жизни требовал идеальной концентрации. Алкоголь притуплял реакции, а в мире верхних эшелонов притупленная реакция обычно стоила карьеры. Или свободы.

Но сегодня вечером, стоя посреди своего ледяного, безупречно чистого пентхауса на сорок пятом этаже, он наливал себе уже третий стакан янтарного виски. Лед тихо звякнул о хрусталь. На этот раз звук показался Калебу чужим. Слишком громким.

На черном мраморе кухонного острова лежал дешевый, затертый планшет — единственная вещь в этой огромной квартире, выбивающаяся из идеального порядка. Планшет, за который Калеб несколько часов назад отдал подпольному хирургу на Барже кейс немаркированных кредитов.

Калеб поставил стакан и снова коснулся потрескавшегося экрана.

На дисплее висела трехмерная голограмма его собственной нейронной сети. Она совершенно не была похожа на те аккуратные, успокаивающие зеленые графики, которые ему каждый полгода показывал личный высокооплачиваемый невролог доктор Тернер. Скан мясника Мигеля был безжалостно глубоким. Он освещал не только красивый фасад, но и самый темный, грязный фундамент.

— Сто сорок три пакета, — вслух произнес Калеб.

Его голос прозвучал сухо и отстраненно, словно он зачитывал квартальный отчет о слиянии компаний. Внутри росла странная, звенящая пустота.

— Сто сорок три скрытых корпоративных стандарта, — продолжил он, листая лог-файлы. — «Абсолютный фокус», «Отсутствие эмпатии на переговорах», «Скорость принятия решений», «Подавление микро-стресса»...

Он сделал глоток виски, не сводя глаз с экрана.

Мигель оказался прав. Тернер лгал ему годами, или просто был слишком глуп, чтобы заметить очевидное. Калеб не был гениальным стратегом от природы. Он был просто очень дорогой, пугающе эффективной и прекрасно собранной машиной. Жестокий, холодный, безупречный акула-капиталист Калеб Калахан — это не человек. Это продукт искусного нейро-монтажа. Кто-то взял его и превратил в идеального корпоративного хищника. Но кто? Зачем? Конкуренты? Собственный совет директоров?

Калеб снайперским движением двумя пальцами увеличил изображение на экране. В самом центре нейронной схемы, там, где базировались простейшие бессознательные инстинкты, светящиеся нити кода складывались в странный узор. Петля. Идеальная, затянутая против часовой стрелки нейронная петля. Подпись мастера.

«Этот парень, который в тебе копался... он не мясник, — снова зазвучал в памяти хриплый, испуганный голос Мигеля. — Он гений. Он сшил тебя так тонко, что даже медицинские сканеры верхнего яруса думают, что это твоя родная плоть. Но эту петлю он оставил не случайно. Это гордость.»

Калеб опустил стакан на мрамор. Его не злило то, что он узнал. Странным образом, эта пугающая правда приносила облегчение. Теперь он понимал свою внезапную тягу к тяжелой воде, необъяснимую любовь к скрипачу в переходе, запах яблочного мыла по утрам и сны об отсыревшем подвале. Это были швы. Эхо чужих привычек. Места, где чужая архитектура слегка натирала его собственную, стертую личность.

Логика Калеба работала как часы. Без истерик. Он должен найти этого Архитектора. Выяснить, кто заказал его "перепрошивку". И получить оригинал — узнать, кем он был до того, как в его голову вшили эти 143 пакета.

Он потянулся к стеклянной панели управления "умным домом", чтобы включить полное освещение и сесть за рабочую консоль для поиска информации о загадочной "петле".

И в этот момент система дала сбой.

Не система "Умного дома". Система Калеба.

Его рука замерла в дюйме от сенсорной панели. Сердце вдруг сделало резкий, болезненный кувырок и забилось с бешеной, птичьей скоростью. Дыхание перехватило. Калеб отшатнулся от панели, словно стекло ударило его разрядом тока.

Паника.

Чистая, животная, неконтролируемая паника затопила его грудную клетку так внезапно, что он пошатнулся и оперся спиной о ледяную стену.

Калеб широко открыл глаза. Он никогда в жизни не испытывал панических атак. У него не было для них физиологических причин — пакет «Подавление микро-стресса» работал безотказно. Но сейчас... сейчас он почему-то до спазма в горле боялся темноты.

Он смотрел в неосвещенный, погруженный в глубокие ночные тени длинный коридор своего пентхауса. Ему мерещилось, что тени там сгущаются, становятся плотными, осязаемыми. Со всех сторон смыкались стены.

Это был не взрослый страх перед неизвестностью или убийцами. Это был глубокий, иррациональный, плаксивый детский ужас. Страх перед монстром в тесном пространстве. Страх, от которого хотелось сжаться в комок, спрятаться под одеяло и закрыть уши руками.

— Что за... черт... — проочередил Калеб сквозь стиснутые зубы, пытаясь заставить себя сделать вдох. Воздух застревал в горле шершавым комом.

...там тесно... темно-темно... мама, не выключай...

Чужая мысль пронеслась в его голове — тонкая, жалкая, испуганная. Она совершенно не была похожа на его собственный холодный, ровный внутренний голос.

Калеб Калахан, человек, увольнявший тысячные штаты одним росчерком пера и ломавший ветеранов корпоративных войн, медленно сполз по стене на пол, обхватив руками колени. Он мелко дрожал. Ему потребовалось целых три минуты нечеловеческих усилий, чтобы силой воли заставить свою парализованную руку подняться и ударить ладонью по выключателю на панели.