Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

Внезапно в одной из тех шкатулочек, которая почему-то оказалась открыта, заискрилась серебряная оправа старинной броши с огромным камнем. Цвет кабошона был неописуемо красив: от голубого до тёмно-синего с фиолетовым отливом, с серебристо-белыми, словно звёзды на небе, вкраплениями, и стеклянным отблеском. Я упустила нежнейшее и безмолвное воспроизведение музыки и, словно впав в беспамятство, достала и принялась рассматривать украшение. Как будто зрение и слух вступили в незримый бой, в котором звуковое наслаждение уступило место зрительному.

— Лазурит, — произнесла голосом, полным ностальгической грусти Нина Захаровна. — «Камень неба».

Я слегка вздрогнула от её неожиданного появления и с некоторой неловкостью положила брошь на место.

— Символ искренности и помощник в реализации задуманного. Это подарок от родителей в день моего восемнадцатилетия. Прошло не меньше полувека… да что там, — вспоминая, прервалась она, — шёл 1876 год, значит, без малого 53 года.

— Но она совсем как новая! — недоумевая, произнесла я.

— Да, над некоторыми вещами время почти не имеет власти. А есть и те, для которых времени не существует вовсе.

— Как это?

— Начнём с простого. Тебе нравится это трюмо?

— Да, очень красивое.

— В эти зеркала смотрелась ещё моя бабушка, когда была такой же юной, как ты. Только представь, сколько оно повидало! Чего только стоило то половодье! Знаешь, почему древесина не разбухла, не покрылась плесенью?

— И, правда, почему?! — с нескрываемым любопытством спросила я, вспоминая, во что превратилась едва ли не вся домашняя утварь у нас и у соседей.

— Для создания настоящего произведения искусства мастер берёт самое лучшее, — ответила Полянская, проведя рукой по гладкому фасаду. — Это морёное дерево. Лёжа на самом дне реки или болота десятки лет, оно набирает прочность.

— Прочность?! В воде?!

— Именно так. То, что должно разрушить, придаёт стойкость. Но морёная древесина выходит далеко не из каждого бревна. Дерево должно иметь высокую плотность, чтобы под тяжестью собственного веса оказаться на дне, а не загнить, плавая на поверхности. Так и с людьми. Не каждый способен выдержать испытания с честью, пусть даже оказавшись на самом дне жизни. Ещё реже удаётся обрести стойкость. Но речь немного не о том. Время неумолимо. И когда-нибудь, пусть и очень не скоро, это трюмо всё же обветшает. К слову, люди теряют внешнюю красоту куда быстрее, чем большинство пусть даже не самых изысканных вещей.

Старушка выдвинула верхний ящик туалетного столика, достав оттуда портрет юной рыжеволосой красавицы с ярко-голубыми лучистыми глазами и алыми губами.

— Здесь мне не больше двадцати. Художнику в полной мере удалось передать всю прелесть, лёгкость и наивность моей молодости. Похожа? — с лёгкой иронией спросила Полянская.

Я изумлённо посмотрела на портрет и, недоумевая, перевела взгляд на Нину Захаровну. Передо мной была старуха, не имеющая ничего общего с изображением. Разве что тот же лучистый взгляд и добрую улыбку. Однако, не сумев облечь увиденное сходство в слова, я лишь пожала плечами.

— Едва ли. Как видишь, милая, внешняя красота быстро угасает, она призрачна. Подлинная же красота состоит в доброте сердца, в силе духа. Это и есть самое лучшее в нас. То, что способно сделать из человека настоящее произведение искусства. Добрые дела и смелость — вот что остаётся в истории. Вот что помнят и передают из уст в уста. Вот о чём пишут книги и сочиняют песни. Расти их в себе. И никогда не позволяй украсть. А ещё есть искусство. Подлинное искусство, в котором душа автора живёт вечно. Лучшие ароматы, мелодии, песни, стихи и книги — не умрут. Библия, которую веками жгли, прятали и уничтожали и продолжают уничтожать и прятать от нас до сих пор, — цела. Её копируют, переписывают и берегут. Бессердечным людям никогда не удастся уничтожить всё до последнего экземпляра. А настоящая любовь… дай Бог, если тебе доведётся её испытать, ты сама всё поймёшь. Узнаешь, как два сердца, стуча в унисон, сливаются воедино. Как две души, звуча на одном ладу, обходятся без слов. Как два тела, будто корни дерева, сплетаются намертво, вместе расцветая или погибая навсегда. Но порой даже то, что кажется гибелью, есть возрождение для новой жизни. Подобно дереву, что ждёт своего часа под толщей воды и ила. Возьми эту брошь и пусть она напоминает тебе о моих словах.

Сказав это, она вытащила украшение из шкатулки и прикрепила к платью. Ха! На моём затасканном наряде обычно красовались пятна или репьи, а брошь выглядела, как бельмо на глазу! Прежде я имела дело исключительно с камнями, подходящими для рогатки. А к такому камешку нужен соответствующий фон, но его нет. Как и нет повода вообще носить подобные цацки. В школу — нельзя. На прогулках с друзьями наверняка потеряю или кто-нибудь умыкнёт. На праздник — не позволит отец. Да и рано мне ещё. Я уж было потянулась отколоть и вернуть обратно, как вдруг подумала: можно ведь продать, деньги будут нелишние! Вдруг хватит на велик?! А нет — накуплю гору мороженого себе и друзьям!

— Зачем это, Нина Захаровна? — подошла вдруг мама, кормившая сестру и не слышавшая нашей беседы. Ёклмн, наверняка сейчас же вернёт!

— Оставь, Леночка. Лизе она очень понравилась, мне будет приятно, если она возьмёт. Кому, как не вам достанется всё это? А воспоминания о покойных родителях, Павле Никифоровиче, Светланочке и Николеньке всё равно будут тревожить мою душу, пока мы с ними не встретимся, и дай Бог, этот час уже близко.

— Ну что вы, Нина Захаровна, не говорите так!

— Я врач, мне ли не знать? — с грустью сказала она, но потом торопливо и с некоторым задором произнесла: — Полно, не будем печалиться! Идёмте смотреть кружево.

Старушка подвела нас к старинному сундуку с резным узором и росписью и, открыв его, достала удивительно нежную, ярко-белую кружевную ткань.

— Замечательно! — воскликнула мама, а потом ещё долго и безрезультатно пыталась всучить Полянской деньги за отрез. Но старушка не просто сумела отказаться, но ещё и умудрилась всучить матери деньги на пошив.

Солнце уже садилось, скоро должен был вернуться со смены отец и мама, поговорив ещё немного с Ниной Захаровной о здоровье нашей Верочки, иногда мучившейся от болей в животике и внимательно выслушав её советы, стала прощаться со старушкой.

Дома я долго размышляла о том, как Полянской удалось сохранить предметы из её прошлой жизни. Возможно, дело было в том, что её уважали как прекрасного врача или в том, что Нина Захаровна почти никогда не звала гостей, способных наболтать лишнего там, где не следует. А может и в том, что в целом старушка много лет жила тихой и неприметной жизнью, а нечто по-настоящему ценное у неё отняли давным-давно и безвозвратно. После ужина, сидя вдвоём с мамой на кухне, я тихонько решилась заговорить о доме Полянской:

— У неё так красиво! Столько необычных вещей!

— Да, но это лишь ничтожные остатки той роскоши, в которой они жили. Помню, как ноябрьской ночью 1917 г. видела в окошко нашей небольшой усадьбы, как красные выводили их из дома под дулами пистолетов. Через месяц мы узнали, что без суда и следствия пристрелили мужа, а сына Николеньку и дочь — подругу мою лучшую — Светочку — отправили в приют. Больше мы о них ничего не слышали, как не искали. Саму Нину Захаровну спасли только её золотые руки. Тогда она достала с того света дочь красноармейского генерала, больную холерой. Вскоре после убийства Полянского и разграбления их дома настал и наш час расплаты. Родителей красные оставили в живых, но нас вышвырнули из усадьбы и переселили в халупу на окраине города, да такую древнюю, что сорвало её в урагане и разбило в щепки. Твои бабушка с дедом ушли раньше — от холеры. Через два месяца после твоего рождения. Только карточка на память осталась.

— Они были дворянами?

Родители много раз рассказывали про ту эпидемию, унёсшую жизни моих дедушки и бабушки. И про ураган в мае 1923, превративший в развалины несколько заводов, оборвавший телеграфные и телефонные сети, выдернувший из земли с корнями могучие вековые деревья и сорвавший бабушкину с дедом землянку. Но вот про то, кем были мои дед, бабка и старушка Полянская мама говорит впервые. Меня охватила гордость и вместе с тем страх. Их презрительно называли буржуями, убивали, отбирали имущество и выгоняли из домов.

— Купцами второй гильдии12[12]. Твой дед, как и его отец, и отец его отца занимался солевыми промыслами, а бабушка плела кружево и играла на пианино.

— На пианино?!

Теперь, наконец, ясна причина моей любви к этому инструменту!

— Его отняли?

— Когда добыча соли окончательно пришла в упадок, наша семья оказалась на грани разорения и пианино вместе со многими другими семейными реликвиями и ценностями пришлось продать.

— А ты выбрала игру на скрипке?

— Пианино оценили дороже. А дальше передел власти и тысячи безвинно загубленных судеб…

— За что их так?

— Классовая вражда. Но разве у кого-то есть право отнимать то, что подарено Творцом? Вот только жестокие, богопротивные люди всегда сеяли и сеют вокруг семена вражды и наслаждаются их пышными всходами. Национальность, религия, социальное неравенство. Повод калечить и забирать жизни есть всегда. Но причины бедности не всегда глупость и праздность, а талант, ум и трудолюбие не всегда следствия богатства. Национальность не выбирают, а религия и вера подчас две совершенно разные вещи. И только людские пороки: алчность, гнев, зависть и гордыня не имеют ни нации, ни религии, ни сословия. В какой-то мере они присущи каждому. Но стоит ли давать им ход? А ещё есть обстоятельства, что, увы, от нас не зависят. Здравие или болезнь. Благоденствие или беда. Они выявляют нашу сущность. Прежде всего, для нас же самих и для Господа. Но только Ему одному дано право судить наши поступки, слова и помыслы, а потом наказывать или прощать. Я говорю с тобой как со взрослой. Может быть, рано, но ты порой очень смышлёная… Только прошу: не заводи бесед на эти темы с посторонними. Курс всеобщего равенства и братства принят далеко не всеми. И вряд ли у этих безбожников что-то получится. А про то, кем были твои дедушка и бабушка и вовсе молчи. Сама понимаешь.

— Я никому ничего не скажу, мама.

— Хорошо, милая. Ступай спать. И береги брошь! Это очень ценный подарок. Полянской будет приятно знать, что ты им дорожишь.

Мне тотчас сделалось стыдно за своё желание продать украшение, а ещё за побег с линейки, курение и порванные вещи. Узнав своё происхождение, я как будто бы оценила собственное поведение ещё более придирчиво и строго.

— Мам…

— Что?

— Прости за линейку, — робко промямлила я, думая о том, сколько ей приходится от меня выносить. — Но я ведь не со зла. Так само… само выходит… Эти ребята… они ведь на спор выбрали время линейки! И всегда так задирали наших! Видела бы ты, как наподдали им Ванька с Юркой! Ух! Давно надо было…

— И ты меня прости, Лиза. Я не должна была молчать. Переняла привычку отца. А нужно разговаривать. Всегда. Только так — по словечку мы вычерпываем обиды. А теперь ступай спать. А я ещё схожу — насыплю курам пшена, загоню коз и закрою сараи.

— Я сама схожу, а ты иди — отдыхай.

— Спасибо, милая. Ты вовремя. Я так устала. Доброй ночи.

Мама поцеловала меня в лоб и ушла спать. Как хорошо, что мы помирились и так душевно поговорили. Теперь я обязательно буду слушаться. Уже давно следовало начать взрослеть.

Я насыпала курам пшена, налила воды и плотно закрыла курятник, чтобы ненароком не прибежал полакомиться из леса хорёк или лис. Затем загнала коз, изрядно намучившись с Азой. Закрыв сарай, я немного посидела на скамье у дома, вслушиваясь в ночные серенады цикад, что совсем скоро замолкнут на долгие месяцы, возобновив выступления лишь в мае.

Перед сном, достав из кармана брошь, я снова принялась любоваться ею, вспоминая минувший день и тихонько напевая волшебную и таинственную, словно «камень неба» мелодию. Нужно спрятать украшение в укромное место, пока не потеряла. На цыпочках прокравшись в родительскую спальню, я тихонько достала из шкафа отцовскую спичечницу, которой он почему-то не пользовался, и украшение уместилось в ней, словно там ему и место.

— Храни мой талисман, пока не стану взрослее, — прошептала я. — А потом, клянусь, что забуду о нищете и убогости, о голоде и бесславии. Однажды меня будет окружать лишь красота, прекрасная музыка и настоящая, вечная любовь.

В тот день, впервые в жизни, среди серой будничной рутины, я узнала и почувствовала нечто новое и прекрасное, прикоснулась к нему. Захотелось до конца своих дней сохранить лучистый взгляд и добрую улыбку, как сохранила их Нина Захаровна. В голове, как грампластинка, то и дело стали вертеться её слова: «есть вещи, для которых время не существует вовсе… красота, искусство, любовь». А за спиной как будто выросли сильные крылья, способные нести сквозь унылые серые тучи бесконечных, будничных хлопот к чему-то высшему и нетленно прекрасному. К миру звуков и мелодий. В лазуритовую глубину неба. В сказку, длившуюся лишь обрывками мгновений — к моей первой любви. Нина Захаровна оказалась права, это и было тем, неподдельным и неподвластным времени, ради чего стоило жить, и она была дана, чтобы я убедилась в этом. Нужно было лишь правильно выбрать направление движения: навстречу любви или вслед за ней.

Глава 7 — Снова-здорово

Воскресное утро было особенно добрым: мама снова со мной разговаривала и даже похвалила за то, что пожарила оладушки, пока она сходила в магазин за хлебом. Вопрос с передником благополучно и совершенно беззатратно решился. А через пару часов я смогу послушать своего любимого. Ну, в смысле скрипача. Любимого скрипача и больше ничего. Вряд ли то, что я себе нафантазировала имеет хоть что-нибудь общее с тем, о чём говорила Нина Захаровна. Интересно, есть ли какой-то способ это проверить? Вздор! Опять я за своё! Решила ведь — забыть! Просто послушаю игру и ауфидерзейн. Ничего не поделаешь, раз уж решила взяться за ум. И пока Гесс не пришёл — не стану терять время и займусь уроками. Начну с самого мерзкого.

— Так, что тут у нас? — напустив умный вид, проговорила я, деловито поглядывая на игравшую в уголке Веру и вытаскивая дневник и учебники из портфеля. Теперь мне нужно быть добросовестнее ещё и потому, что я — пример для сестры. И пока, к сожалению, весьма плохой. — Три задачки по физике, две по химии, параграф по истории и сочинение частушки по литературе. Значит, физика. «Будь она неладна! — продолжила про себя я, открывая задачу номер восемь. — Читать о русском фольклоре и придумывать частушку будем на десерт. А исполнять под аккомпанемент скрипки!» Забавно было бы такое послушать — тут же принялась представлять я, снова думая о Вилфриде. Слыша в голове нелепо сплетающиеся воедино народно-классические мотивы, я представляла нас с Гессом, смехотворно одетых в концертно-деревенские наряды. Мы выступали в какой-то избе, на разные лады исполняя бессмысленные и несуразные куплеты. Следом пригрезилось, будто плывём со скрипачом на лодке. «Мы на лодочке катались, не гребли, а целовались» — звучало в мыслях, а губы непроизвольно растягивались в улыбке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дукс — марка велосипеда, производившегося на одноимённом Московском заводе до революции. Советский «Дукс» — продукция завода им. Фрунзе, использующая старый бренд для узнаваемости.

2

«Физкультура и спорт» — советский и российский иллюстрированный научно-популярный и литературно-художественный журнал по проблемам физической культуры и спорта, издающийся с 1928 года.

3

Комсомолец — член Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодёжи (ВЛКСМ — 1918-1991 годы).

4

Ихтиандр — главный герой научно-фантастического романа Александра Беляева, написанного в 1927 году о человеке, способном жить под водой.

5

Семафор (фр. Semaphore, от греч σημα — знак, сигнал и ϕορός — «несущий») — механическое средство сигнализации для подвижного состава на железных дорогах.

6

Яша (Иосиф) Хейфец(1901–1987) — легендарный скрипач-виртуоз, которого современники называли «императором скрипки» и «скрипачом века».

7

Народный комиссариат (наркомат) — в Советском государстве (в РСФСР, в других союзных республиках, в СССР) в 1917-1946 годах — центральный орган исполнительной власти, ведающий управлением в отдельной сфере деятельности государства или в отдельной отрасли народного хозяйства; аналог министерства.

8

Потребкооперация или потребительский кооператив — добровольное объединение граждан и юридических лиц на основе членства в целях удовлетворения собственных потребностей в товарах и услугах, первоначальное имущество которого складывается из паевых взносов.

9

ГАЗ-А — советский автомобиль среднего класса, годы производства 1932-1936, лицензионная копия автомобиля Ford-A, первое поколение автомобилей Горьковского автомобильного завода.

10

Мелкокалиберка или мелкашка — мелкокалиберное нарезное ружьё для тренировочной или спортивной стрельбы и охоты.

11

Коклюшка — деревянная, как правило, катушка с ручкой, на которую наматываются нитки для плетения кружева. Плетение на коклюшках также называют «подушечным кружевом».

12

Купеческая гильдия (от старо-нем. gilda, gelda, gildomia — плата; сравн. с совр. нем. Geld — деньги) — основная форма организации людей, занятых торговлей. Купцы второй гильдии могли владеть речными судами, фабриками и заводами, освобождались от телесных наказаний и от рекрутской повинности