Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

— Не нравится?! — удивлённо воскликнула, заплетавшая волосы Веры, мама.

— Нет! Как будто не Азарова Лиза, а кто-то вроде Синицыной Вальки и Антошиной Машки — этих воображал и кривляк. Они такие дуры!

От упоминания об одноклассницах-зазнайках лицо невольно скривилось.

— Не говори глупости! Тебе очень идёт! Прямо к глазам! «Чиста небесная лазурь, теплей и ярче солнце стало…

— Пора метелей злых и бурь опять надолго миновала, — процедила я, завершив строки плещеевской «Весны». — Жаль, что меня не миновала эта одёжа.

— Да уж, конечно! Красивое, новое платье — такая мука!

— Ну, насчёт красоты я бы поспорила!

— Да тебе лишь бы поспорить! — начала заводиться мать. — Любая на твоём месте, получив такой подарок, плясала бы от счастья! А ты Полянской даже спасибо нормально не сказала. Так, буркнула сквозь зубы, мерить отказалась и в шкаф — с глаз долой!

— Зато ты сказала! Едва ей в ноги не упала! — не уступала я, насмешливо продолжая перечить родительнице, но тут же возмущаясь: — А я не просила! Я который год прошу совершенно другое, а вы как не слышите!

— Сколько можно ворчать и упрямиться?! — слегка прикрикнула мать, но тут же, успокоенная прильнувшей к её груди Верой, смягчилась: — Неужели совсем не хочется нарядиться?

— Представь себе! — пробурчала я под нос, ненароком всё же поглядывая на отражение в зеркале.

— А пора бы! Сколько можно таскать по улице самые блёклые и заношенные платья?! Когда есть поновее и без латок. А ты что по дому, что в люди! Уже не маленькая — понимать должна.

— У-у-у, — неохотно промычала я. Какой смысл наряжаться, когда после первой же игры в вышибалы новенькое платье будет ничуть не лучше обносков?! Сама же потом отчитает за то, что я всё замарала и заставит выстирывать! Делать больше нечего!

— Так и решат, что моя дочь — неряха.

— Да пожалуйста! Плевать! — прокричала я, взбешённо взъерошив волосы на макушке так, что около лица выбилось несколько прядей. — А будешь и дальше чихвостить — вообще сниму! И больше не надену! Ни в жисть!

— Не злись, сестричка! И платье носи! Ты в нём очень красивая! — внезапно примирительно-умилительно выдала Вера, и мы с матерью тотчас умолкли.

Но всё равно не понимаю, чего она так распереживалась? Раньше ей и дела до моего тряпья не было. Максимум могла буркнуть насчёт очередной дыры или пятна, а дальше — носи себе сколько влезет. А тут вдруг сразу «неряха»! Но, как бы я ни пыталась убедить себя, что до всего этого мне совершенно нет дела, обида всё же уже успела закрасться в душу. Я ведь и сама уже не раз замечала, что будто бы застряла в возрасте десяти — двенадцати лет и упорно не хочу признавать, что близится юность. Особенные дни начались ещё два года назад. А одноклассницы, даже Боброва, давно стали следить за внешним видом и с удовольствием наряжались по праздникам. Может, мать права? Пора. Любая девочка, действительно, была бы рада такому платью.

Мама осторожно подошла и пригладила растрепавшиеся косы, поправив выбившиеся пряди, с обеих сторон обрамившие лицо, и повернула меня к зеркалу:

— Взгляни. Так даже лучше. Верочка дело говорит — красавица!

Но я не любая и не собираюсь радоваться каким-то там тряпкам! А раз красавица — платья тут вообще ни при чём!

В парк-стадион я часто приходила с друзьями — побегать, поиграть в мяч или просто прогуляться и купить эскимо или ситро. Но сегодняшний вечер стал особенным — я увидела на стадионе сразу двух знакомых: Вальдемара, подкручивающего сиденье велосипеда, и сидящего на скамейке рядом скрипача. Как Гесса угораздило подружиться с таким павлином?! Если только это не…

— Привет, Вальдемар!

С тех пор как ему запретили с нами гулять, прошёл почти месяц, и я была очень рада встрече. Особенно с его веломашиной, с которой едва хватило ума не поздороваться заодно с владельцем. Вот бы снова выпросить «Дукс» покататься. Хоть на чуть-чуть! Стоп, а что это за царапины на раме?! Видимо, кто-то вправил велосипеду рога и без нашей шайки-попрошайки.

— П-привет! — взволнованно отозвался Гесс, и будто бы смутившись, опустил глаза. Дело наверняка в наряде. Даже ему стыдно из-за этого маскарада. Так и друзья узнавать перестанут. Или примут за клоунессу. Больше не стану никого слушать и буду носить только то, что привыкла!

— А у тебя, Аза, оказывается, есть приличное платье? — неожиданно обратился ко мне безымянный зазнайка, в то время как Вальдемар тут же уставился на него, округлив глаза.

Кто?! Аза?! От фамилии что ли? Или на цыганский лад?! А может, как одна из наших коз?! Поди, услышал, как её звал отец. А ещё выскочка заметил это охламонское платье! Ну, а как же?! Сам-то не дурак принарядиться. Хорошо, что среди моих друзей нет таких олухов, которые сперва замечали бы не человека, а его наряд. И что значит «приличное»?!

— Да, есть. А ещё у меня есть имя! — ответила я, остановившись напротив скамейки. Ну, наконец-то! Настал момент знакомства!

— И как же твоё имя? Хожу к вам уже третий месяц и не знаю.

И в самом деле, вышло довольно странно.

— Лиза, — немного смущённо представилась я, робко протягивая руку. — А твоё?

Скрипач молчал, невоспитанно игнорируя рукопожатие.

— Оно ему н-не н-нравится. В-вилфрид! Его зовут В-вилфрид! С-сокращённо Ф-фрид или Вилл.

— Во дела! И правда не очень! Собачье какое-то, — решила отплатить я за козью кличку и невежливое поведение с глупыми заскоками. Интересно, что означает это чудное, вероятно, немецкое имя, которое ему совершенно не подходит? По звучанию совсем не то, может, хотя бы по смыслу. Знать бы, как правильно пишется — можно было бы перевести по словарю.

Вальдемар стал громко хохотать, а скрипач со спокойным равнодушием проговорил:

— А твоё — кошачье. У бабушкиной соседки была кошка — Лизка, пока дворовой пёс… Вилфрид, по-моему, её не загрыз.

— Не с-смешно! Его Бобик з-звали. Он б-бешеный б-был. Хочешь, и тебя Б-бобиком звать б-будем? Его, к-кстати, сосед вилами з-заколол.

Я громко расхохоталась.

— Хорош б-балаболить, б-братец, раз не н-научился, — издевательски передразнил Вальдемара товарищ «собачье имя».

— Так вы братья… — сочувствующе вздохнула я, окончательно убедившись в своём предположении. Их сходством были лишь светлые пшеничные волосы и что-то едва уловимое в улыбке.

— Ага, — довольно подтвердил Вальдемар.

Бедняга даже не понимает своего несчастья! Жаль, что ему запретили дружить с нашей компанией — был бы подальше от этого задиры. Чёрт! А не рассказал ли он скрипачу про тот поцелуй у озера?! Я же сама предлагала похвастать брату, понятия не имея, что он — мамин ученик. Но ничего ведь не получилось! Неужели Лягушонок стал бы позориться?! Совесть стала яростно грызть меня, как бешеный Бобик грыз кошку Лизку, и я сконфуженно умолкла.

— А это т-твоя с-сестра — Вера? — прервал всеобщее неловкое молчание Вальдемар, по-прежнему избегая взглядом меня и мой наряд.

— Ага. Пойдёт в первый класс. А я её уже читать и писать научила!

Пришлось слегка прихвастнуть, дабы хоть немного облегчить муки совести, но, заметив на себе пристальный и какой-то особенно насмешливый взгляд скрипача, я тут же снова стушевалась. Но откуда мне было знать, что он брат Вальди?! Просто засада какая-то! Хочу слинять. Слинять прямо сейчас!

— Слушай, а можно я прокачусь? Раз всё равно пока не ездите, — решила я совместить приятное с полезным.

— М-можно! Т-только аккуратнее с с-сиденьем. Т-теперь оно всё время п-перекручивается.

— А что случилось?! И рама поцарапана…

— Да т-так, — покосился Вальдемар на тотчас насупившегося братца. — З-завтра батя обещал к-купить в-винты. П-починю и подкрашу.

Ну ясно! Вальди настолько боится брата, что даже не может сказать прямо, что «собачье имя» погрыз сиденье и раму, ну или что он там с ними сделал…

— Я недолго. Посиди здесь, — наказала Вере и тут же обратилась к Вальдемару: — Посмотри за ней. Ладно? Она не егоза. Как посадили, так и просидит.

— Х-хорошо, — слегка взволнованно отозвался Вальди, очевидно непривыкший нянькаться с детишками, и быстро опустил для меня сиденье.

Я резво устремилась по стадионным дорожкам, ощутив дурман скорости, свободы и встречного ветра. Кружа по парку, я почти забыла о братьях и собственном смущении. Как же здорово, что за три дня до конца каникул мне посчастливилось снова сесть за руль этой замечательной веломашины! Вернее, встать. Ведь сидение при малейшей попытке на него опереться крутилось, больно упираясь во все мягкие места. Не слетело бы вовсе. А то ещё бродить — искать и терять время. Ну, «собачье имя»! Что же он сделал?! Наверняка знатно шлёпнулся! То-то одет в рубашку с длинным рукавом — под ней и брюками наверняка сплошные ссадины. И поделом!

Накатавшись, вернее, решив, что пора бы поиметь совесть, а не сбагривать надолго свою подопечную на Вальдемара, я вернулась к трибунам. Ребята о чём-то оживлённо беседовали, пока Вера неуклюже облизывала эскимо, щедро ляпая на подол белоснежную липкую массу. Я тоже хочу, но мне даже замараться нечем. Разве что следовало тоже шлёпнуться с велосипеда, но это гораздо менее приятно. К тому же мне точно не удалось бы избежать нагоняя за порчу платья. А Верочке можно — «она же ма-а-аленькая»!

— Я с-сам в-вёл. В-всю дорогу! И к Ц-циглерам, и обратно. Из Анисовки! — довольно рассказывал брату Вальдемар и, едва я подъехала, тотчас же отчитался: — В-всё хорошо — я к-купил ей эскимо. Ты не п-против?

Конечно, против, потому что ты не купил его и мне!

— Ой, дык, она же в-вся в-вымазалась! — тут же сокрушённо отметил горе-нянь. — Извини!

— Ничего! Зато, вон какая довольная! Спасибо хоть сказала? — слегка сурово спросила я сестру. Та промычала что-то невнятное, не отрываясь от мороженого.

— С-сказала, с-сказала, — улыбнулся Вальди. — Т-точно не с-страш…

— А запаску отец менял? — встрял в наш разговор «собачье имя».

— Н-нет, тоже с-сам!

— Ну, правильно! Сам взорвал – сам и поменял! – захохотал Фрид.

— Дык с-само рвануло!

— Ага! — скептически отвечал скрипач.

— Да я т-тебе г-говорю! Я ж аккуратно. В-все к-кочки объезжал!

— Физику надо лучше учить!

— А ф-физика тут п-при чём?

— При том. «При постоянном объёме давление газа прямо пропорционально абсолютной температуре». Закон Шарля. Я ж видал, как ты качал! Поди, рука отсохла! Вот и рвануло по пути, когда разогрелось.

Похоже, если бы не Володино заикание, их голоса тоже были бы довольно схожи. Но не тембр, а скорее интонации и некоторые манеры речи.

— К-какой умный! Ты т-только не травись больше, а то мать не п-переживёт, и бате к-кислоту не п-подсовывай!

— Так я ж подписал: HCl! Кто ж ему виноват, что такой невнимательный?

Он что, пытался отравиться?! Похоже, товарищ «собачье имя» и впрямь бешеный.

— Ещё раз г-говорю — не лезь в г-гараж! Он мой и б-батин! — с робостью и обидой в голосе проговорил Вальди.

— Хорошо. Вот там и живите, нечего в дом грязь таскать!

Конечно, забавно наблюдать их препирательство, но я не я, если позволю кому-то обидеть друга!

— А ты, погляжу, тот ещё зануда, — презрительно обратилась я к скрипачу. — Физику учи! Грязь не таскай! А как насчёт научиться нормально кататься, а не ломать велосипед. Вальдемару из-за тебя придётся его чинить и красить.

— Д-да. И с-спицы к-каждый раз п-поправляю…

— Так за собой и поправляешь! И цепь натягиваешь.

— Т-только за т-тобой! Ездишь к-как б-безрукий! — наконец-то твёрдо и решительно высказался Володя, явно довольный моей поддержкой.

— Тоже мне велогонщик, — спокойно произнёс Вилфрид с некоторым безразличием в голосе. — При желании стану лучше тебя и в этом!

Вот уж отмочил, так отмочил! Совсем обнаглел!

— Ёлки-палки!!! Да чем ты лучше?! — тотчас вступилась за товарища я. — Только и знаешь, что скрипку мучить! А Вальди и велосипед починить может, и рисует, и фотографирует.

— Знаю я, как он фотографирует и что, — насмешливо покосился на брата товарищ «собачье имя».

— Ты ничего не понимаешь! У него получаются очень хорошие снимки!

Чего пока не могу сказать о рисунках, ведь увидеть ни один из них так и не получилось.

— Да я же не спорю. Несколько были особенно хороши! Правда, братец? — громко смеясь, издевался гадёныш Вилфрид.

Вальдемар отчего-то умолк и потупил взгляд. Этот выскочка совсем его заклевал!

— Да ты просто завидуешь! Потому, что сам не умеешь ничего, кроме как играть Чайковского!

— Ну конечно! А может, тебе показать эти шедевры фотоискусства? А, братец, покажем?

— А может, сначала ты перестанешь показывать свою невоспитанность?! — прошипела я, поражаясь, почему Вальди позволяет так с собой обращаться. — Он, в отличие от тебя…

— Л-лиза, н-не надо! В-всё н-нормально.

— Да как нормально? Что за новости?! Пусть докажет, чем он лучше. Починит сидение, раз сам сломал, или прокатитесь на время по стадиону. Я засеку!

— Н-не н-надо. П-пожалуйста!

— Ах, не надо?! Ну ладно. Нравится терпеть — терпи!

С этими словами я схватила за руку Веру и резво направилась прочь. Хорошо, что Вальдемару запретили с нами общаться – пусть торчит рядом с зазнайкой-скрипачом и выслушивает его насмешки, чинит после него веломашину, доедает за ним объедки или что там ещё… Жалкий слабак и трус! А «собачье имя» тоже хорош! Если бы и его больше не видеть! Хватает зазнаек-одноклассниц. Но он ведь всё равно будет приходить на занятия к матери. Значит, нужно просто выкинуть его из головы. Нет, не так! Я обязуюсь сделать это с началом учебного года, а ещё повзрослеть и серьёзно заняться учёбой! Иначе выходит, что родители зря позволили учиться дальше, а не отправили работать. К тому же с этого года можно будет вступить в комсомол. Так что теперь будут особенно нужны хорошие отметки и примерное поведение.

Мой гениальный план — забыть скрипача как страшный, неловкий сон — почти удался. Продержался два дня. Целых два дня! А потом мама, сама того не ведая, взяла и щедро подсыпала в мою голову новых мечтаний. Целую телегу.

— Вилфрид Гесс прекрасно играет, — ни с того ни с сего начала она, перебирая яблоки для повидла.

Имя. И фамилия. Будь они неладны! Знала бы их раньше — догадалась бы, чей он братец! И давно забыла бы и думать!

— Очень способный парень. Воспитанный. Учится на одни пятёрки. Из хорошей семьи… А из себя… прямо принц из сказки.

— Мама, ты что такое говоришь?!

Неловко до жути. К чему это?! Проверяет мою реакцию? Или и правда так думает? Хотя… в глупых фантазиях о всяких принцах мать всегда была чемпионкой. Увидит в кино или в театре красивого артиста — и всё, уже решает, из какого он королевства-герцогства. Бывало смешно. А сейчас… сейчас это только злит и смущает.

— Ой, дочка, сама не знаю. Юность вспомнила. Как вся жизнь впереди была… вот как у вас. Эх… Ступай спать. Не слушай бестолковую. Одно только скажу: гулять — гуляйте. Все гуртом, но вдвоём… наедине оставаться не смей. Девичья честь — лучшее приданое. Да и вообще… не нашего поля он ягода.

Я что-то взволнованно гукнула в ответ и пошла спать. С чего вдруг такие речи?! Мне ещё рано о таком думать. И потом — глупости! Всё это сплошные, мамины глупости!

Но вот что самое обидное. Каждый раз, когда я втайне от себя самой надеялась… увидеть его во сне, меня ждал полный провал. Снился кто угодно. Сосед-одноклассник Мишка Шумилин, дворовой пёс… хоть кто! Но не он. А сон, который пришёл под утро… он был не похож ни на что: ни цветной, ни простой и беззаботный, ни из тех, что вообще не запоминаются. С самого начала — необъяснимая, бессильная тревога. Будто давит на грудь. Я видела одновременно знакомые и будто бы чужие края. И птиц. Хищных птиц. Они кружили. Кружили над этими странными, невиданными местами. С разрушенными и сожжёнными домами. С поредевшими, обгорелыми деревьями. Земля была пустой. Вся в ямах. Без единой травинки. Будто мёртвая. Тишина… но не тихая. В ней не было ничего живого. Ни шорохов, ни голосов, ни смеха. Ни лая, ни мычания. Только этот тяжёлый гул. И вой. Как стон. Всё, что я видела, колыхалось и дрожало. Как кадры из кинохроники в кинотеатре. Серые. Размытые. Словно сквозь дымчатую вуаль… И вдруг… золотой луч. Он разорвал этот серый туман. Озарил обрывки мрачных грёз. И я проснулась. От яркого солнечного света, который пробивался сквозь тонкое кружево занавесок.

Часть 2 — Шкодница

Глава 6 — Камень неба

Мать не разговаривала со мной уже пятый день. Причин на то было, как минимум, две. Во-первых: я, по дичайшей глупости, слиняла с линейки в школьный сад — смотреть драку моих товарищей с какими-то остолопами из соседней школы. Но я не просто пропустила торжественное мероприятие, я прозевала момент, когда для Верочки прозвучал первый звонок! Прослушала, как читает она стихотворение, что мы вместе учили. Проглядела, как дарит цветы первой учительнице. И пока они с мамой, наверняка, искали и ждали меня у школы, я «отмечала» победу наших, куря с любимой, лихой компанией папиросы, что на радостях раздал всем Юрка. А потом, когда внезапно вспомнила, что меня, наверняка заждались, произошло во-вторых. Очертя голову рванув через кусты, я умудрилась разорвать и белый, кружевной передник, и новые, хлопковые чулки! Кто бы знал, какой неуклюжей дурой и хулиганкой я казалась самой себе в тот момент, когда ввалилась в школьный двор! На моё счастье народ уже разошёлся, но мне всё равно хотелось сгинуть со стыда. Вслед за мной из сада выскочили Аля и Катя. Ну, с ними понятно — боялись за братьев. Но я-то зачем подалась?! И девчата не курили, а их наряды, остались чистенькими и целёхонькими, как ни в чём не бывало. Но я есть я… Грязная хулиганка, одетая в сплошное рваньё, «украшенное» репьями и пропахшее папиросами.

Вернувшись домой и, поймав на себе как никогда суровый и укоризненный взгляд матери, я мигом промчалась в спальню, желая провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем хотелось на школьном дворе. Но, вопреки «ожиданиям», мать не пошла за мной, чтобы отчитать. Она даже сделала вид будто не почувствовала запах курева, и вечером, по совершенно неясной для меня причине, не стала жаловаться отцу. Попытка оправдаться, пока папа не вернулся со смены, была встречена глухой тишиной. Даже признание в том, что курила, было благополучно проигнорировано. Так что стыд грыз меня безмолвно, так сказать, один на один. А слова сестрёнки о том, как искала меня в толпе учеников окончательно заставили почувствовать себя полной гадиной. Вторых чулок и запасного праздничного передника у меня, само собой, не было. В этом году родителям и без того пришлось туго, ведь в школу собирали уже двоих, отдавая последние сбережения и отказывая себе в лишнем куске хлеба. Так что просить обновки, после произошедшего, было бы просто верхом бесстыдства. Им и так «повезло» с дочерью. Мать, наверняка, уже не раз пожалела, что не отправила в подмастерья к какой-нибудь портнихе или доить коров в колхоз. А ведь ещё несколько дней назад я клялась самой себе, что возьмусь за ум и стану серьёзнее! Но стоило только услышать о драке, как самоконтроль и разум вышли за пределы моей власти, отдав бразды правления бунтарству и любопытству. В какой-то момент я едва ли не ввязалась в драку сама, насилу остановленная Катей. Даже не представляю, на что бы был похож мой наряд тогда. А я сама, наверняка, осталась бы с подбитым глазом, как у Сёмки — младшего из Катюшкиных братьев, получившего от тех ребят больше всего подзатыльников и оплеух. Что ж, сегодняшняя проделка должна стать мне хорошим уроком.

Стоически сдерживая слёзы, я залатала и выстирала вещи, а утром отправилась на уроки в, мягко говоря, не самом благообразном виде. Вместо праздничного передника, что после стирки превратился в подобие половой тряпки, пришлось надеть чёрный, нарвавшись за это на укоры учителей. А криво заштопанные и едва высохшие к утру чулки всю неделю вызывали насмешки некоторых особо задиристых одноклассников. Что ж, ничего не попишешь. Заслужила! Но чинёные чулки — цветочки по сравнению с посеревшим и окривевшим из-за штопки передником. Месяц-другой — и надену сапоги, а там и шерстяные колготы. Да и не видно их особо. По крайней мере, когда сижу за партой и не выхожу на переменки. А вот праздничный передник — беда так беда! Он хоть и нужен всего-то пару раз за четверть, но надевать на праздники такое грязное барахло — позорище похлеще курения. Отбелить его за всю оставшуюся неделю так и не вышло, так что скоро придётся сознаться во всём отцу. Затем меня, а скорее всего, нас с матерью ждёт знатный нагоняй. А уж потом батя выделит средства на покупку белой кружевной ткани. В воскресенье днём он будет дома, к тому же это второй мамин выходной и на столе наверняка будет много вкусной еды. Так что послушаю скрипача, пообедаю, а потом сдамся на милость сытого и отдохнувшего родителя. Надеюсь, его гнев будет не так силён, как рисует измученное стыдом и страхом воображение.

Но мой, в общем-то, вполне неплохой план внезапно рухнул, когда в субботу утром мама вдруг нарушила свой обет молчания. С суровостью нашей математички она объявила, что кружево для передника есть у Нины Захаровны и старушка приглашает нас втроём с Верой на чай. Я едва ли не завопила от счастья, но боясь что мой неконтролируемый восторг заставит мать передумать, просто пробормотала, что очень благодарна им обеим. Признаться, не слишком-то любила ходить к Полянской с матерью. Занудные беседы о воспитании детей, о здоровье и о жизни порядком утомляли, а после комментариев относительно того, какая я озорница, совершенно нежелающая «вести себя как все нормальные девочки» хотелось и вовсе разругаться с ними и сбежать куда подальше. Но, на сей раз, коль уж старушка согласилась прийти мне на выручку — буду терпеть. Тем более, сегодня их ликбезы будут более чем заслужены, а я намерена даже как следует повиниться.

Подходя к дому Полянской, мать тихонько, чтоб не слышала сестрица, шепнула:

— Не стала рассказывать о твоей проделке. Слишком стыдно. Так что лучше просто молчи.

Парализованная ядом стыда, вновь наполнившим все мысли, я не смогла даже кивнуть ей в ответ и в доме у Нины Захаровны наотрез отказалась от чая и держалась от них обеих подальше. Именно в этот день, поглощённая какой-то особенной печалью и серьёзностью, я впервые подробно и осознанно рассмотрела жилище старушки. Снаружи это был самый обыкновенный, ни чем не отличавшийся от других небольшой деревянный домик, с таким же кропотливым трудом, как и наш, восстановленный после случившегося десять лет назад наводнения. Внутри же дом был сказочно красив и уютен. Со вкусом подобрана мебель, накидки и шторы. Некоторые вещи были настолько изысканы и необычны, что я, как заворожённая, смотрела на них, не отводя глаз, а в голове, между тем, непроизвольно сплетались воедино самые разные звуки. Шуршание воздушной фатиновой занавески, встряхивание широкой, накрахмаленной скатерти, тончайшее позвякивание фарфоровых чашек и блюдец, тихая мелодия, льющаяся из граммофона, стоящего в противоположной части дома, и шум колыхаемой лёгким ветром листвы за окном — всё сливалось, создавая неповторимую композицию, музыку спокойствия и всеобъемлющего тепла и защищённости. Возможно, так казалось потому, что здесь было спасительное кружево или жила старушка, что совершенно безвозмездно была готова его отдать. Я осознала, как много значит Полянская для мамы — её помощь в присмотре за Верой, искренние слова поддержки, участливые вопросы и мирные беседы под горячий чай, добрая улыбка, житейская мудрость и этот по-особенному тёплый дом, в котором нас троих всегда ждут, чтобы ни случилось.

Пока мама, Вера и Нина Захаровна пили чай из фарфоровых чашек с нежным узором и беседовали, я, впав в забытьё, наслаждалась самобытной «мелодией» этого по-особенному родного уголка и с неуёмным любопытством и восторгом рассматривала всё вокруг. Остановившись у тщательно отполированного трюмо, я любовалась изящными литыми ручками шкафчиков, полукруглыми фасадами и резными ножками. Чудилось равномерное шипение раскалённой бронзы, льющейся в глинисто-песчаную форму, ритмичный стук и посвистывание рубанка, скользящего по плотной древесине, шуршание стамески, вырезающей причудливый орнамент. Взгляд остановился на прикрывавшей столешницу салфетке, изумляющей воздушной лёгкостью ажура, и в голове тут же послышалось звонкое перестукивание коклюшек11[11] и едва различимый шелест ловко перебрасываемых нитей, сплетающийся в причудливый узор. Висевшее на одной из створок трюмо ожерелье из хрусталя, будто тихонько скрежетало бусинами, мерцающими в лучах полуденного солнца и отражавшимися в зеркалах трюмо. Я будто бы слышала даже звуки этих отблесков. Тихие, но вместе с тем необычайно чистые. Чем более разноголосым становился концерт в голове, тем более взволнованно я пыталась «поймать» мелодию и запомнить каждый перелив. Расписные шкатулки, скрывая под покрытыми диковинными орнаментами крышками неизведанные миры, будто перешёптывались друг с другом о том, какой блестящей и торжественной была прошлая жизнь, сколь пышной тогда была мода, сколь величественной красота, сколь романтичной любовь.