Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

Вальдемар стоял на углу площади, скармливая парочке бездомных собак какие-то мясные объедки, аккуратно завёрнутые в газетку. Вот сердобольный! И, судя по стае пернатых, оживлённо клевавших что-то на аллее в противоположной части улицы, его внимание не обошло и их. А мне, наконец, удалось познакомить паренька со всей своей компанией, кроме Бобровых. Они, к моему разочарованию, уже уехали на лето к бабушке, в соседний посёлок Анисовку, помогать в колхозе, как было заведено каждый год. Знакомство состоялось вполне успешно, и мы с друзьями стали регулярно гулять с Вальдемаром Гессом. Вернее, с его велосипедом. Через пару дней колени благополучно ожили и, спустя ещё одно, на сей раз совсем пустяковое, падение, мне, наконец, покорился железный конь. Вот только теперь, чтобы заполучить его хотя бы на пару минут, предстояло победить в жеребьёвке и сбагрить на кого-то временами шкодливую сестрицу. Ещё мы с новым другом много фотографировались и снимали городские пейзажи. Он проявлял фотокарточки и приносил нам. Правда, из-за съёмки без штатива, таскать который желающих было крайне мало, многие кадры получались не слишком удачными. Зато всё было бесплатно, в то время как на поход в ателье или покупку открыток ни у меня, ни у ребят, само собой, не было денег. Конечно, Вальдемар то и дело просил нас бережно относиться к фотоаппарату. Особенно переживал он за объектив и затвор, постоянно повторяя, что это самые дорогие детали. К счастью, ни «Дукс», ни «Фотокор» от наших рук серьёзно не пострадали, и, вероятно, в качестве поощрения за дисциплинированность, Гесс периодически подкармливал нас, принося из дома хлеб с сахаром. Как-то даже приволок два кармана леденцов! Втайне от взрослых, паренёк приносил нам и отцовские папиросы, мало-помалу начав курить вместе с нами.

Между тем, у нас в компании сплошняком пошла жеребьёвка: разыгрывались поездки на веломашине, лучшие снимки, конфеты, открытки, марки, цветы и фрукты из сада Гессов и много, много самых разных вещей. Иногда, когда мы слишком друг друга допекали, в ход могла пойти даже рогатка. И тут вполне неплохая меткость, развитая в кружке по стендовой стрельбе при школе, не раз обеспечивала меня всякими вкусностями и интересностями. Но, несмотря на мелкие недоразумения, мы никогда не ссорились по-серьёзному и не обижались друг на друга дольше нескольких минут, а Вальдемар в два счёта влился в нашу компанию. Мы здорово проводили время, играя в догонялки, прятки, салки и лапту. Вальди стал совсем другим: весёлым и разговорчивым, и, к нашему всеобщему восторгу, порой почти переставал заикаться. В нашей компании раньше не было немцев, и школа у них была отдельная, но как оказалось, они совсем не кусаются. Всем двором мы резвились до позднего вечера, боясь попасться на глаза родителям, чтобы те не загнали домой. Часто проводили время на Волге, прыгая со старого трапа, напротив которого жил дядька с чудаковатым сыном, над которыми мы посмеивались. Взрослые же чаще их сторонились, хотя те и были вполне безобидными. С того трапа мы прыгали в воду или рыбачили, сидя на старых, местами прогнивших досках. Плавать Вальди всё же, с горем пополам, научился, но занятие это было ему явно не по душе. Неправильный какой-то Лягушонок и уж точно никак не Ихтиандр. Мы больше ни разу не оставались один на один и не говорили о том дне на Сазанке. И, похоже, он, как и я, никому не рассказывал о своём неудачном первом опыте. Разве что всё же, слегка (или не очень) приукрасив ту историю, прихвастнул неверующему Фоме-братцу. С ним я, к слову сказать, так и не познакомилась. Зато вдоволь наслушалась о нём всякого — от диких восторгов, до нескрываемых осуждений. От этого во мне копилось возмущение и росло желание увидеть этого идеального выскочку.

Наши совместные прогулки с Гессом продолжались до конца июля, пока Вальдемар, со всеми своими поздними гуляниями, подарками, угощениями и курением не был уличён родителями и не оказался наказан посредством отлучения от нашей дружной компании. Как удалось узнать Черных Ваньке и его брату Сёмке, случайно встретившим Вальди с семьёй на набережной, нашему товарищу до конца лета запретили выходить со двора и общаться с нашей так называемой «шайкой-попрошайкой». А вернувшиеся в начале августа Бобровы так и не успели познакомиться с нашим новым, но уже бывшим другом.

Глава 4 — Запретная скрипка

Тем летом состоялось ещё одно знакомство. Я словно до сих пор слышу, как раздался стук в дверь, когда мы с Верой сидели за прописью в комнате. Любопытная сестрица тут же ринулась смотреть, кто пришёл. Быстро вернувшись, она шепнула мне на ушко, что там «какая-то строгая тётя с красивым парнем». Пересилив любопытство, я усадила переполошившуюся Веру на место и продолжила показывать, как пишется буква «я». Пока сестра пыталась правильно и аккуратно вывести линии, я прислушалась к разговору в соседней комнате:

— Не беспокойтесь, Любовь Павловна, я буду предельно строга и требовательна, — с волнением говорила мама.

— Очень надеюсь, что вы меня не разочаруете, Елена Ивановна. Мой сын непременно должен выйти в финал областного конкурса.

— Но музыканты из Саратова…

— Меня это не касается. Это в ваших интересах. Вряд ли в этом городишке кто-то ещё будет платить вам такие деньги.

— Я… я… сделаю всё, что смогу, — с тем же беспокойством отвечала мать.

— Уже лучше! Желаю успеха!

— Доброго дня!

«Кем возомнила себя эта строгая тётя? Не иначе как Господом Богом? Самоуверенная выскочка! Бедная мама. К тому же, если этот скрипач полный бездарь — ему не пройти и первый этап отбора, будь его учителем хоть сам, земля ему пухом, Паганини!» — кипела я про себя, пока сестра вместо нужной буквы, малевала какие-то странные каракули.

Мама начала урок и закрыла дверь в комнату для занятий. Она всегда так делала, чтобы нам не слишком мешали невыносимо противные «пили!! — пи-и-или!!!» её учеников. Я так и не услышала ни единой фразы от сына строгой тёти.

— Ну что, Верочка, послушаем как будущий финалист, будет нам уши резать?

— Послушаем, — с детской наивностью ответила сестра.

— Жаль, отец так и не укрепил дверь. Уже боюсь за наши барабанные перепонки, — выдала я, пока ещё непонимающей иронии, Вере.

В крайнем случае, на улицу смотаемся.

Что иногда приходилось делать, если музицировали особо «одарённые». Зато, какое отличное оправдание, чтобы улизнуть из дома! Особенно помогает во время учебного года, когда нужно делать бесконечные домашние задания!

Через пару минут, к своему большому удивлению, я услышала не гаммы, а волшебно красивую мелодию, которую раньше никто не играл, даже мама. Настоящую музыку! Ту, от которой бегут мурашки и всё внутри замирает. Не может быть, что это он! Я попыталась продолжить заниматься письмом с сестрой, но музыка пронизывала меня насквозь, наполняла необъяснимым восторгом. Это чудо! Невероятное наслаждение и счастье! Мелодия за мелодией — одна прекраснее другой. Но совершенно неожиданно скрипка замолкла, обречённо сдавшись тоскливой тишине. Нет, нет, умоляю, играй ещё! Не останавливайся! Неужели занятие уже пролетело?! Не может быть!

Исполненная любопытства, я тихонько подкралась к соседней комнате.

— Спасибо вам за урок, Елена Ивановна.

А голосок-то у тебя, музыкант, совсем взрослый, поди, уже студент.

— Ну что ты?! Тебе спасибо! В очередной раз говорю: у тебя большое будущее.

Значит, играл всё-таки он! Что ж, похоже, их притязания вполне справедливы. Хотя судить будут отнюдь не обыкновенные слушатели вроде меня и даже не учителя из местных музыкальных школ.

— Только вот… — следом замялась мать. — Твоя манера. Манера Хейфеца6[6]. Глубокая хватка, высокий локоть… Понимаешь, академическая постановка — она надёжнее. Правильнее.

— Правильнее? То есть Хейфец играет «неправильно»?! Почему его тогда слушает весь мир, а наших «правильных» никто не знает? Вам ведь понравилась моя игра?

— Игра впечатляет, не спорю, но на конкурсе таких вольностей не одобряют. Ты ведь понимаешь, малейшее смещение пальцев и интонация собьётся?

— Риск — дело благородное, — усмехнулся паренёк, явно привыкший стоять на своём. — Разве постановка рук лишает шансов стать финалистом?

— А разве стать финалистом — главное?

— Для мамы — да.

— А для тебя?

Ответа не последовало.

— Пойдём, я тебя провожу. В любом случае переживать не стоит!

— Ясное дело!

Надо бежать! Но ноги, словно парализованные, не слушались, а может, дело не в ногах, а в неистовом желании взглянуть на этого скрипача.

Дверь открылась, и из комнаты, улыбаясь, вышел ученик. Увидев его, я не могла двинуться с места: ноги словно приросли к полу, а потом слегка затряслись. Никогда не видела более запоминающейся и завораживающей улыбки и глаз. Он загадочно посмотрел на меня, и необычайной красоты улыбка растаяла. Юноша будто смутился, но его взгляд быстро стал колючим и строгим. Однако даже эта серьёзность казалась не менее прекрасной. Похоже, он, и вправду, студент. Может второкурсник или около того. Выходившая вслед за ним мама строго буркнула:

— Почему ты здесь стоишь?! Разве я не учила, что подслушивать некрасиво?

Стало невыносимо неловко, и, кажется, я покраснела.

— Иди в свою комнату! — грозно приказала она.

Скрипач снова улыбнулся, посмотрев на меня. Я была готова провалиться сквозь пол и вместе с тем не на шутку разозлилась: да кто он такой?! Ехидная улыбочка… возомнили себя бог весть кем, что он, что мамаша!

В ярости я вошла в спальню.

— Что случилось? Почему красная? Он тебе понравился?

— Как не стыдно?! Такая маленькая, а себе туда же!

А сестрица-то права. Понравился — это ещё слабо сказано, я в него по уши втрескалась, и от этих рассуждений лицо стало гореть и, наверное, краснеть ещё сильнее.

С тех пор все мысли занимал только этот скрипач. Я не знала даже его имени, но с нетерпением ждала на мамин урок каждое воскресенье. Едва заметив парня в окно, я бежала в нашу с Верой комнату и внимательно слушала, как он играл. Мама по обыкновению закрывала дверь, чего делать совершенно не следовало и порой, едва слышно, высказывала замечания по постановке рук, прерывая игру. Мне же, приходилось превращаться в слух и едва ли не останавливать дыхание, чтобы не упустить ни единого выданного скрипачом напева, безупречного, чистого и намертво врезающегося в память. Не понимаю, чего мать прицепилась к этой хей… хеце… хренце… хрен его знает манере, вмешиваясь в его исполнение и одновременно прерывая мой звуковой пир. Ведь, как ни крути, но такой вид прослушивания музыки гораздо комфортнее, чем когда слушаю её поздними, а иногда ещё и очень холодными вечерами за углом НемГосТеатра. Закрывая глаза, я представляла, что пою или танцую под аккомпанемент скрипки. Грезила, будто этот юноша играет лишь для меня одной, а потом завораживающе улыбается и смотрит пронзительными, незабываемыми глазами. Урок пролетал в мгновение ока, паренёк уходил, и наступала мучительно длинная неделя ожидания. Но больше всего я боялась снова оказаться замеченной, показав этому музыканту свой совершенно ненормальный интерес.

Как-то за ужином речь зашла об их семье. Как бы я не обманывалась, этот разговор был чуть ли не самым долгожданным событием того лета.

— Сегодня Любовь Павловна отдала долг за три прошлых занятия и заплатила ещё за месяц вперёд, — довольно начала мама, подавая отцу щедро посыпанный сахаром хлеб.

— Неужели всё как договаривались?!

— Как видишь, — мама окинула рукой царский, по нашим меркам, ужин и с оживлением продолжила: — Зря не поверили. Просто эта отсрочка…

— Поди, из-за супружника. Говорят, проигрался кому-то из наркомовских7[7] в преферанс.

— Ну, был бы голодранцем, не хуже нас — весь азарт оставлял бы на работе, — осуждающе проговорила мама, наливая Вере чай. — Не торопись, пусть остынет.

— Да, в потребкооперации8[8] не перетрудился, зато машину выхлопотал. ГАЗ-А9[9]. Новенькую. Только с конвейера, — с нотками зависти в голосе рассказывал отец. — Вчера на базар на ней приезжали. Видала?

— А то! Люба из неё как императрица из экипажа вылезала.

— Дык она и так голубых кровей. Поговаривают, мол, отец у неё — бывший саратовский князь. Первозванский Павел Павлович. Слыхала про такого?

— Первозванский… Это тот, что мельницей владел? До революции.

— Он самый. А сейчас управлять продолжает. И как большевики такое допустили?! Бо-о-ольшая загадка, — потянул отец.

Слушая беседу о родителях скрипача, я понимала, что пропасть между нами шириной с Волгу, но сердце по-прежнему неистово колотилось от любопытства и нелепого восторга. Пожалуйста, скажите, как его зовут! Только имя — это всё, что я хочу услышать.

— То-то спеси у неё через край. И не боится.

— А чего ей бояться, коль и у самой, и у мужа в друзьях одни шишки?

— На ровном месте. Сына жалко — надрывается, боится её надежд не оправдать. У него такие мозоли!

— Мозоли… — презрительно повторил отец. — Пацаны — его одногодки за краюху хлеба вагоны грузят! Спины срывают! А тут мозоли…

Мать вздохнула. Суровость и мрачный реализм отца так остро граничили с искусством и миром, где детям посчастливилось быть детьми, вместо того чтобы загибаться на пашне, на стройке или в шахте. И, пожалуй, он прав, вот только мы всё никак не можем перестать ровняться на буржуев, которые по-прежнему живут среди нас, сменив лишь должности и лозунги.

— Зря ты так! Музыка — большой труд, — всё же решилась возразить отцу мама. — Послушай его игру. Хоть раз. И всё поймёшь.

И тут я, сама от себя не ожидая, выпалила:

— А можно и мне послушать?

Родители сурово переглянулись. И мама ответила:

— Если будешь вовремя и тщательно помогать мне с домашними делами, а не как обычно — слушай. Но не вздумай подслушивать, как в прошлый раз, и не отвлекай нас. Не позорь перед такими людьми. И ещё, не забывай: смотреть за Верой — твоя главная задача.

***

Ожидание следующего воскресенья было нестерпимо волнительным и, как всегда, бесконечно долгим. Но оно наконец-то завершилось. Ранним июльским утром мама открыла дверь, и в комнату для занятий с сияющей и приветливой улыбкой вошёл он — юноша, имя которого мне было по-прежнему неизвестно. Увидев меня, на стуле в углу комнаты, он снова стал серьёзен, и, казалось, недоволен. Что опять не так? Неужели я смогу вызвать его улыбку, только если сделаю какую-то глупость? Плохая идея сюда явиться — это совершенно выводит из равновесия. Идиотка! Не следовало просить мать об этом. Такое прослушивание музыки меня погубит, я разволнуюсь и обязательно сделаю какую-то глупость, выдав себя с потрохами.

— Проверим, что ты прорабатывал дома. Начнём с новых сюит Прокофьева к балету «Ромео и Джульетта», — озадачила скрипача мама, с усмешкой переводя взгляд то на него, то на меня. — Помни про посадку: локоть ниже, кисть ровнее. В прокофьевских скачках это особенно важно — иначе интонация поплывёт.

— Хорошо, — скептически произнёс юноша. — Кстати, мама спрашивала, где вам удалось достать ноты до премьеры?

— У меня свои источники, — отшутилась мать.

— Может, вы и дату постановки знаете?

— Этого, увы, не знаю. Начни с сюиты номер 2, опус 64. Следи за положением локтя и запястья, как я говорила.

Молодой человек встал напротив пюпитра и протёр смычок канифолью из небольшой коробочки. Из футляра он достал глянцевую скрипку тёмно-вишнёвого цвета и уверенно, немного резко положил этот хрупкий инструмент на плечо. Я с замиранием сердца и смущением наблюдала за ним. Какие у него красивые пальцы и запястья! Они будто созданы, чтобы держать смычок и скрипку. Услышав прекрасную мелодию, я забылась. Воинственная и пронзительная, она поражала лаконичной гармонией, наполняя сердце готовностью к сражению, к преодолению всех запретов и препятствий на пути к любви, но сюита становилась всё напряжённее, трагичнее, громче и яростнее, сжимала сердце и устрашала. Я ждала, когда же снова повторятся те мотивы, что звучали вначале, но внезапно он остановился.

— Почему ты не закончил? — спросила мама, ожидая финала.

— Не люблю трагедии.

Он быстро посмотрел на меня и тут же отвёл взгляд. Ему, наверняка, очень жаль погибших влюблённых из пьесы Шекспира. Так трогательно. Сердце неистово стучало и наполнялось восторгом.

— Хм. Ну, это ведь просто одна из сюит к балету. Ладно. Раз душа не лежит — не надо. Сыграй Чайковского. «Мелодию», — мама поставила на пюпитр новые ноты. — Здесь главное — чистота интонации и длинное дыхание. Следи за локтем, особенно когда идёшь в верхние позиции — из-за посадки у тебя там частенько съезжает интонация. И держи ровнее кисть, чтобы вибрация была гибкой, а не зажатой.

Скрипач кивнул, и мать обратилась ко мне:

— А ты ступай. Посмотри, как там Вера, и начинай готовить обед.

Я с трудом заставила себя встать со стула и уйти, ведь не увижу его ещё неделю, не услышу этой пронзительной, будоражащей мысли игры. А он даже не взглянул на меня. Видимо, надо было вызвать гнев мамы, споткнуться, удариться или вообще упасть, чтобы этот самовлюблённый музыкант обратил на меня внимание. Я вышла, закрыв за собой дверь. Дождавшись, когда закончится урок, я побежала к окну, но успела увидеть лишь белоснежную рубашку, быстро промелькнувшую между старых досок нашей изгороди. Весь день я была сама не своя. Не понимаю, почему этот скрипач на меня почти не смотрит, а если и взглянул пару раз, то так сурово, настороженно? Неужели обо всём догадался?!

За ужином домочадцы быстро заметили мою угрюмость и задумчивость и наперебой принялись спрашивать, что случилось, но я лишь невнятно отмахивалась. Не рассказывать же им, что влюбилась?! И в кого?! В красавца-музыканта, которому совершенно неровня… А заодно в его незабываемую игру на инструменте, который я, похоже, ни за что на свете не смогу освоить. Перед сном я подошла к маме и тихонько спросила, может ли она снова попытаться преподать мне ещё несколько уроков, но отец услышал и недовольно проговорил:

— Ты снова за своё?! Пожалей мать, у неё и так «пили — пи-и-или!» целыми днями. Такая музыка придумана для изнеженных и избалованных буржуев, таких как этот паренёк. Ты никогда не сможешь так играть! У нас нет для этого ни времени, ни средств. Так что перестань витать в облаках.

Это невыносимо! Сегодня отец, как назло, услышал игру этого юноши и сравнил меня, не с кем-нибудь, а с ним, что оказалось особенно обидно. И хотя в этот раз внушение было произнесено без единого крепкого словца, задело оно, отчего-то, больнее всех прежних. Да, я рада, что отца впечатлила игра этого молодого человека. Но почему его, именно его, надо было поставить мне в пример?! Похоже, он учится далеко не первый год. А я? Что я? Два урока пения в неделю, периодическое шатание вокруг НемГосТеатра, да незамысловатые, выдуманные песенки? А ещё дом, школа, Вера, хорошо хоть уже без коляски, огород, палисадник, и всё благодаря вам, мамочка и папочка! В тот вечер я не на шутку разозлилась на скрипача и старалась его не вспоминать, но тщетно. Сюита номер 2, опус 64 то и дело возвращал к нему, звуча в голове почти беспрерывно. И, несмотря на колючие слова отца, я по-прежнему с нетерпением ожидала появления этого юноши, с трудом доживая до очередного воскресенья. Несколько раз я даже ходила в ту сторону, куда после урока шёл он, чтобы подсмотреть, где живут подобные баловни судьбы, но проследить за ним от начала и до конца, увы, не удавалось — то и дело встречался кто-нибудь из приятелей, и скрипач терялся из виду.

***

Очередным воскресным утром, едва я собралась войти в комнату для занятий, как мама попросила меня прогуляться с сестрой и отнести обед отцу на работу.

— А чего так рано?! До обеда ещё часа 3—4.

— Отнесите сейчас. Когда вернётесь, соберёте смородину на компот и варенье. Мне ещё надо успеть всё это сварить.

Как невовремя! Он вот-вот придёт. Ну почему?! Я всячески пыталась потянуть время, лениво складывая продукты для отца, но мама быстро закончила за меня, собрав обед и одев Веру.

— Лиза, внимательнее на дороге, — наказала она, помахав нам вслед рукой.

— Каждый раз одно и то же! Чего там высматривать?! Автобусы ходят в час по чайной ложке. Не телег же бояться?! — пробурчала я себе под нос.

Мы вышли из дома. Я всё ещё надеялась увидеть скрипача, но никого не было. Постоим-ка чуть-чуть за соседским забором, авось появится. Прошло около пяти минут, и из-за поворота вышел он — худощавый юноша лет 18—19, среднего роста, со светлыми пшеничными волосами и тёмными, почти чёрными глазами. Походка его была осанистой, но слегка зажатой; казалось, он был уверенным и самодовольным, только когда играл на скрипке.

Я глядела на него, не отводя глаз, боясь пошевелиться, и тут Вера громко выкрикнула:

— Почему мы так долго стоим? Пошли, нас ждёт папа!

Он тотчас взглянул в сторону изгороди, а я не успела вовремя скрыться. Боюсь даже представить свой нелепый и странный вид — гадкий утёнок: тощая, нескладная, с глазами непонятного цвета, с копной упрямых волос, которые вечно смехотворно торчат из кос и неряшливо растрёпываются. Да и наряд мой, как всегда, оставлял желать лучшего: запачканные носки, хорошо хоть вчера успела залатать, и платье, которому не суждено было иметь приличный вид из-за моих лазаний по заборам, драк с соседской ребятнёй и кривых рук, что нет-нет да проливали на подол компоты, супы, масло и всё, что вообще можно пролить. А стоптанные и почти разваливающиеся сандалии совершенно не оставляли мне ни единого шанса.

Скрипач расхохотался и спесиво спросил:

— Чего пялишься?

Растерявшись, я всё-таки шмыгнула обратно за забор, что было более чем глупо. На этот раз я оказалась уличена за подсматриванием. Стыдно. Но разве нельзя посмотреть?! Дыру не протёрла — и будь доволен!

— Зачем так орать?! — с досадой прикрикнула я на Веру.

— Но мы же должны отнести папе обед, — искренне не понимая моего упрёка, отвечала сестра. — Мы ведь не в прятки играли?

— Нет! Пойдём!

Весь день я была очень разозлена и расстроена. Да, ношу старое тряпьё, зато оно удобное и я к нему привыкла. Да, не умею играть на скрипке, зато помогаю родителям по дому и с сестрой. Я люблю петь, ловить рыбу, метко стреляю из рогатки и мелкокалиберки10[10], а ещё бегаю быстрее всех в классе и учусь на «хорошо». Не по всем предметам, конечно, но что с того? Видимо, этого мало, чтобы такой гордец обратил на меня внимание. Значит, надо выбросить этого павлина из головы, а ещё лучше выдернуть у него из одного места все перья, чтобы не важничал. Или подправить кирпичом его слащавую мордашку.

Я не попадалась скрипачу на глаза почти до конца лета, но по-прежнему не упускала момента послушать, как он играет. Я испытывала к этому юноше самые противоречивые чувства. В душе кипели обида, гнев, злоба и одновременно какой-то непривычный, неописуемый восторг, даже счастье. А от осознания того, что он снова пришёл в наш дом, сердце билось так же сильно, как после стометровки на олимпиаде. Я никому об этом не говорила. Мне всего пятнадцать — не самое подходящее время для сердечных дел. Но я думала, что однажды повзрослею, и он ещё обратит на меня внимание. И тогда эти чёрные как бездна глаза, такие серьёзные, но вместе с тем такие смешливые, посмотрят в мою сторону, и прекрасная улыбка, которую я узнала бы из миллиона, будет сиять только для меня. Теперь, наряду со звучавшей музыкой, перед сном в голове мелькали мечты о нём. О том, как мы поженимся, и у нас будут дети с такими же невероятно красивыми глазами и улыбкой. После такого я раз за разом бесконечно удивлялась, откуда же в моём котелке берётся такая несусветная каша?! Зато особенно крепко и безмятежно засыпала.

Глава 5 — Погрызанный велосипед

В один из тёплых августовских вечеров маме почему-то вздумалось выпроводить нас на прогулку. Я выбрала пройтись до своего любимого парка-стадиона. Для Верочки, конечно, далековато, ну ничего, потихоньку дотелепается. Главное, не говорить матери, что идём на стадион, чтобы не волновалась. Да ей, похоже, и дела нет — всё носится с нашими нарядами. Верочке — костюмчик из тёмно-розового штапеля, а мне — платье, подаренное Ниной Захаровной Полянской — хорошей приятельницей моей покойной бабушки. Надевай, говорит, и всё тут! Мол, с мая в шкафу пылится. Пришлось напяливать. Ох уж эти дурацкие кружавчики на подоле и странный голубоватый оттенок! Быстро заплетя косы и окинув взором новый образ, я брезгливо поморщилась.