Я гражданин Российской Федерации вступая в ряды Вооружённых Сил...

Старик хотел сказать ещё что-то, но вдруг замер, прислушался. Из леса донёсся гул - нарастающий, тяжёлый, от которого задрожала земля. Рокотов упал на колени, зажал уши. Гул перешёл в рёв, потом в вой, и небо над полем раскололось огненными трещинами.

- Просыпайся! - крикнул старик, и его голос перекрыл весь шум. - Просыпайся, пока не поздно! В четыре утра - берегись!

Рокотов открыл глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Палатка. Темнота. Рядом кто-то тяжело дышал - Кекс, свернувшийся калачиком. Ботаник лежал на спине, раскинув руки, и не шевелился.

Рокотов сел, вытер лицо - оно было мокрым. Пот? Или слёзы? В палатке пахло сыростью и старой травой. Он нащупал часы на запястье, поднёс к щели - светящиеся стрелки показывали 3:56.

Три пятьдесят шесть утра.

Девятого мая.

В голове ещё звенел голос старика: «В четыре утра - берегись». Рокотов тряхнул головой, прогоняя наваждение. Сон - это всего лишь сон. Дед говорил, что сны приходят от усталости.

Он откинул полог палатки, выглянул наружу. Небо было чистое, звёздное, луна уже скатилась за горизонт. Озеро чернело, гладкое как стёкла. Литовский берег - ни огонька. Ветер совсем стих, и тишина стояла такая, что в ушах звенело.

- Лёш, ты чего? - прошептал Кекс, приподнимаясь на локте.

- Воды захотелось.

- С ума сошёл? Ночь на дворе.

- Спи.

Кекс буркнул что-то невнятное, перевернулся на другой бок. Спальник зашуршал, и снова наступила тишина.

Рокотов сидел у входа в палатку, смотрел на воду и почему-то не мог заставить себя вернуться внутрь. Что-то было не так. Что-то в воздухе. Он прислушался - ничего. Только лёгкий шелест, будто ветер трогает верхушки сосен.

А потом он услышал другой звук. Тонкий, далёкий, похожий на комариный писк. Но комары ещё не проснулись - май, ночи холодные.

Звук нарастал. Превращался в свист. Свист - в гул, от которого заныли зубы.

- Ты слышишь? - спросил Рокотов, толкая Кекса в бок.

- Отстань…

- Вставай.

Он уже сам выскочил из палатки, поднял голову вверх. В звёздном небе ничего не было видно, но гул становился всё громче, как от приближающегося поезда. Где-то далеко, за лесом, полыхнуло - небо на мгновение стало оранжевым.

- Ложись! - заорал он что есть силы.

Кекс вылетел из палатки следом, не успев даже натянуть штаны. Ботаник, сонный, высунул голову, протерев очки.

- Что…

Договорить не успел.

Первая ракета упала в стороне. Вспышка осветила полнеба, и через секунду до них долетел звук - тяжёлый, утробный удар, от которого земля вздрогнула и пошла волной. Вторая - ближе, уже за лесом. Третья - так близко, что в воздухе запахло горелым.

Ботаник скатился вниз, накрыл голову руками. Кекс орал матом. Из девичьей палатки выскочила Лиса - босиком, в одной футболке, следом Лена.

- Раненые есть? - спросила Лиса спокойно, почти буднично.

- Пока нет, - ответил Рокотов и понял, что это слово - «пока» - будет сопровождать его очень долго.

Над озером разорвался ещё один снаряд, и вода взметнулась фонтаном грязи и песка. Рокотов схватил Лису за руку, потащил к машине.

- Быстро! В уазик! Все!

Кекс уже сидел за рулём, выруливал с косы на лесную дорогу. Ботаник, трясущийся, загружал в багажник рюкзаки. Лена помогала Лuce тащить аптечку.

Рокотов оглянулся назад, туда, где ещё минуту назад горел костёр и стояли палатки. Палатки уже не было - только чёрное пятно и дым. Небо на востоке начинало светлеть, но это был не рассвет. Это горел Калининград.

Четыре утра.

Девятое мая.

Старик из сна оказался прав.

- Поехали! - крикнул Рокотов, запрыгивая на подножку.

Уазик взревел, подпрыгнул на корнях и нырнул в темноту леса. В зеркале заднего вида ещё долго полыхало озеро - но уже не звёздной гладью, а заревом чужого, злого огня.

Лиса прижалась к Рокотову, и он почувствовал, как дрожит её тело. Но ни один из них не произнёс ни слова.

Война началась.

Теперь оставалось только выжить.

Глава 4. «Рассвет, которого не будет»

Они рванули к машине, не разбирая дороги. Рокотов слышал, как за спиной хрустят ветки, как Лена всхлипывает на бегу, как Лиса тяжело дышит, прижимая к груди аптечку. Кекс уже сидел за рулём, мотор взревел ещё до того, как они захлопнули двери.

- Пристегнитесь! - крикнул Кекс, хотя какие пристегнуться - в уазике ремни давно сгнили.

Рокотов вжался в сиденье, глядя в боковое зеркало. Сзади взметнулось оранжевое зарево - там, где только что стояли палатки, теперь полыхало. Взрывы гремели уже не по одному, а слитно, как барабанная дробь.

- Куда гнать? - Кекс вывернул руль, объезжая поваленное дерево.

- К Уварову, через старую лесопилку, - скомандовал Рокотов. - Там дорога хуже, но короче.

- Там болото.

- Проскочим.

Уазик подпрыгнул на корнях, занесло на повороте. Рокотов вцепился в поручень над дверью. Лиса пригнулась, прикрывая голову. Ботаник что-то бормотал на заднем сиденье - может, молитву, может, ругательства.

Впереди из придорожных кустов выскочил олень. Кекс успел вывернуть, олень метнулся в сторону и исчез в дыму.

- Твою мать! - выдохнул Кекс. - Зверьё тоже бежит.

- Значит, чует, - ответил Рокотов.

Из леса справа ударила очередь - короткая, над головой. Рокотов машинально пригнулся, хотя пули прошли выше. Стекла не выбили.

- Кто стрелял? - Лена закричала тонко, по-детски.

- Не вижу. Кекс, жми!

Кекс вдавил педаль в пол. Мотор взвыл, машина вылетела на просёлок. И тут из-за поворота вырулил джип - чёрный, матовый, без опознавательных знаков. Фары ударили в лицо, ослепили.

- Тормози! - крикнул Рокотов.

Кекс ударил по тормозам - уазик занесло, развернуло поперёк дороги. Джип остановился метрах в пятнадцати, лязгнул дверцами. Оттуда выскочили трое в камуфляже, без шевронов, с автоматами на изготовку.

- Не стрелять! - сказал им кто-то на чужом языке. Рокотов не разобрал - польский или литовский.

- Назад! - заорал Кекс и включил задний ход.

Уазик рванул назад, ломая кусты. Пулемётная очередь вспорола землю перед носом, взметнула фонтан грязи. Лиса вскрикнула и схватилась за плечо - сквозь пальцы потекла тёмная, почти чёрная кровь.

- Ранена! - крикнул Ботаник.

- Не ори, - Лиса стиснула зубы, лицо её побелело. - Царапина.

Рокотов перегнулся через сиденье, сорвал с себя футболку, прижал к её плечу.

- Кекс, уходи!

Кекс вылетел на лесную дорогу, джип попытался догнать, но застрял в промоине - заверещал мотором, задымил.

- Есть! - заорал Кекс.

Уазик шёл юзом, подпрыгивая на ухабах. Лиса закусила губу, Лена дрожащими руками перетягивала ей плечо бинтом из аптечки.

- Долго? - спросил Рокотов.

- Десять минут, - ответил Кекс. - Если мосты не сожгли.

Мосты не сожгли. Уварово встретило их тишиной - такой, какая бывает только перед вторым ударом. Ни лая собак, ни голосов. Дома стояли тёмные, и только у обелиска, на площади, тускло светила одинокая лампада.

Дом матери Рокотов узнал сразу - крайний, у леса, с покосившимся забором и старой ракитой у калитки. Калитка была распахнута настежь, дверь в сени не заперта.

- Ждите здесь, - сказал Рокотов и выскочил из машины.

В доме пахло пустотой и сыростью. Ступени в подвал были скользкими от пролитой воды.

- Мама! Мама!

Из темноты донёсся слабый, но спокойный голос:

- Здесь я.

Он нащупал её плечо, помог подняться. В подвале, кроме матери, сидели ещё человек семь - соседи, старухи с узлами, испуганная девочка с плюшевым зайцем.

- Все живы, - сказала мать. - Это главное.

- Лиса ранена. Но не тяжело.

- Ведите её сюда. Я постелю.

Рокотов помог матери выбраться наверх, потом вернулся к машине. Лиса уже шла сама, держась за здоровую руку, Лена поддерживала её с другой стороны.

- Подвал надёжный? - спросил Ботаник.

- Как бункер. Дед делал.

Кекс затащил ящик патронов, ружьё, карабин. Ботаник пересчитал - патронов к «Сайге» было всего восемь, к ружью - четырнадцать.

- Маловато, - сказал он.

- Будем искать, - ответил Рокотов.

Мать уже стелила на пол старые матрасы и одеяла. Раненую Лису уложили в углу, на тюфяк. Она не жаловалась, только смотрела в потолок и иногда морщилась. Лена обработала рану зелёнкой и наложила чистую повязку.

- Вытащить пулю? - спросила Лена дрожащим голосом.

- Не надо, - ответила Лиса. - Маленький осколок - заживёт.

Рокотов вышел во двор. Рассвет разгорался - серый, тусклый, будто кто-то вылил на небо ведро золы. На западе, над лесом, продолжали вздыматься чёрные клубы дыма. Артиллерия била где-то далеко, глухо, как подушкой прикрыли.

Он сел на лавку у калитки, положил ружьё на колени. В кармане лежал деревянный крестик - мать сунула, когда он зашёл в подвал. Крест был шершавым, некрашеным, пах старым деревом.

«Вот и рассвет, - подумал Рокотов. - Не такого я ждал девятого мая».

Он вспомнил деда, но не того, из снов - настоящего, живого, с мозолистыми руками и вечной трубкой в зубах. Дед всегда говорил: «На войне главное - глаза. Увидят врага раньше, чем он выстрелит - будет жить».

Рокотов поднялся, проверил патроны в ружье. Четыре. Остальные в патронташе у Лисы. Этого хватит, чтобы выстрелить четыре раза. А потом - что?

За околицей, у фермы, коротко залаял автомат. Чужой, с резким, отрывистым звуком.

Рокотов вздохнул, поправил лямку ружья и шагнул за калитку - туда, откуда доносилась стрельба.

На рассвете, которого могло и не быть.

Глава 5. «Первая кровь»

Рокотов шёл на звук стрельбы, пригибаясь к земле. Ружьё он нёс на изготовку - два патрона в стволах, остальные в кармане куртки. Рассвет разгорался серый, будто кто-то высыпал золу на небо. Дома Уварово стояли молчаливые, ставни закрыты, ни одного человека на улице. Только дым над лесом да далёкий гул моторов.

Остановился у обелиска. Тот самый - с красной звездой, со списками павших в сорок пятом. У подножия - венки, георгиевские ленты, никто не успел убрать. Прямо на ступеньках лежал старик. В пиджаке с медалями, сжимая в кулаке примятую гвоздику. Глаза открыты, смотрят в небо.

Рокотов опустился на колено, закрыл ему глаза. Медали снимать не стал. Только прошептал:

- Прости, дед. Не уберегли.

И пошёл дальше, крадучись вдоль заборов.

За магазином, в подворотне, он услышал сдавленный стон. Рокотов прижался к стене, выглянул за угол. Там, прислонившись к мусорному баку, сидел человек в военной форме. Наш. Пехота. Левая рука висит плетью, правая сжимает автомат. Лицо бледное, в копоти.

- Свои, - выдохнул солдат, увидев Рокотова. - Не стреляй.

Рокотов подскочил к нему, присел на корточки.

- Ты откуда?

- Черняховск. Колонну разбили. Я отбился, лесом шёл. - Солдат поморщился, перехватывая автомат. - Сержант Кравцов. А ты?

- Рокотов. Балтийский флот, мехвод. В отпуске был.

- Счастливый, - усмехнулся Кравцов, но усмешка вышла кривой. - С оружием-то что? С ружьём против бронежилетов собрался?

- Другого нет.

Кравцов посмотрел на «Иж-27», на потрёпанный патронташ, потом на свой автомат. Вздохнул. Расстегнул ремень, снял с себя АК-74М.

- Держи. Магазина три, девяносто патронов. А мне ружьё. Я всё равно в тыл, а у тебя бой впереди.

- Ты же ранен…

- Царапина. Осколком зацепило. А тебе без автомата - смерть.

Рокотов взял автомат. Тяжёлый, ещё тёплый от тела Кравцова. Проверил затвор, магазин. Всё в порядке.

- Спасибо, сержант.

- Не на чем. - Кравцов перехватил ружьё, передёрнул стволы. - Сколько тут у тебя?

- Два в стволах, ещё в кармане. Я рассовал.

- Ладно. Прощай, моряк. Иди, а я до ваших постараюсь доползти.

Рокотов помог ему подняться, поддержал, пока Кравцов не нашёл опору. Потом они разошлись в разные стороны: Кравцов - к центру посёлка, Рокотов - на опушку, откуда слышалась чужая речь и лязг гусениц.

На опушке он залёг за поваленной сосной. Дорога, ведущая в Уварово, просматривалась метров на двести. Он ждал. И дождался.

Из леса выполз броневик. Лёгкий, юркий, с пулемётом на турели. За ним цепью шли солдаты - человек двенадцать. В камуфляже, в касках, с автоматами. Поляки, понял Рокотов по флажку на броне.

Он перекрестился. Поправил приклад.

- Ну, дед, помогай.

Когда головной дозор поравнялся с сосной, Рокотов нажал спуск. Очередью - три патрона. Крайний солдат упал. Ещё один, из второй шеренги, закричал и схватился за ногу.

- Везде! - заорали поляки, открывая беспорядочный огонь.

Рокотов перекатился в яму, сменил позицию. Высунулся - ещё одна очередь. Теперь по броневику. Пули зазвенели по броне, пулемётчик на турели дёрнулся и сполз вниз.

Ответка была жесткой. Крупнокалиберный пулемёт застучал по сосне, срезая ветки, взрывая землю. Рокотов вжался в дно ямы. Рядом что-то громко щёлкнуло - пуля ударила в камень в двух сантиметрах от головы.

Он отполз влево, вдоль оврага. В кармане оставалась граната - РГД-5, отданная Кравцовым. Выдернул чеку, размахнулся, кинул под броневик - не столько поразить, сколько отвлечь.

Взрыв прогремел глухо, земля заходила ходулей. Дым заволок всё. Пулемёт замолк.

Рокотов вскочил, побежал к посёлку, стреляя на ходу, не целясь. Пригибался, петлял между деревьями.

Пуля чиркнула по лопатке - не больно, горячо. Он не обратил внимания. Влетел в огород, перемахнул через плетень, упал за старый сарай.

За спиной снова застрочил пулемёт. Значит, не добил.

Он лежал, тяжело дыша, и считал патроны. Осталось два магазина. Он сделал перебежку к дому матери.

У калитки его встретил Кекс. Глаза бешеные, карабин «Сайга» наперевес.

- Там, - выдохнул Кекс, показывая в сторону скотного двора. - Засели четверо. Рация у них.

- Кравцов где?

- В подвале, раненых перевязывает. Твой поляк тоже там, дрожит.

Рокотов перезарядил автомат.

- Давай, - сказал он. - Обходим справа.

Они пошли вдоль забора. У ворот скотного двора - тишина. Потом из-за угла выскочила фигура в камуфляже. Рокотов не раздумывал - очередь. Солдат упал, не вскрикнув.

Второй выстрелил из-за стога сена. Кекс успел пригнуться, пуля ушла в молоко. Кекс ответил - из карабина, в упор. Чужой автомат выпал из рук.

Рокотов заскочил во двор. Двое оставшихся отстреливались из хлева. Он бросил гранату - последнюю, которую снял с убитого. Взрыв. Тишина.

Из хлева выволокли пленного - молодого, безоружного, с перепуганными глазами. Он бормотал что-то по-польски, трясся.

- Что с ним? - спросил Кекс.

- Живой, - ответил Рокотов. - Отведёшь в подвал. Пусть сидит.

Кекс хотел возразить, но Рокотов уже развернулся и побежал к дому. Там, в подвале, кричала Лена: матери стало плохо.

Он влетел в подвал. Мать сидела у стенки, держась за сердце. Лиса, бледная, с перевязанным плечом, растирала ей виски.

- Таблетки дала? - спросил Рокотов.

- Да, уже легче, - ответила Лиса.

Мать открыла глаза, увидела сына в чужой форме, с чужим автоматом. Улыбнулась слабо.

- Живой.

- Живой, мама.

Он опустился рядом, обнял её. Сухую, пахнущую мукой и старым деревом.

Сверху, где-то на улице, снова застрочил автомат. Чужой.

Рокотов поднялся. Посмотрел на людей в подвале - старухи, дети, раненые. Спросил себя: «Почему я?» И сам себе ответил: «Потому что больше некому».

- Слушайте все, - сказал он громко, почти не своим голосом. - Уходим ночью. В лесную сторожку за озером. Кто идёт - собирайтесь. Кто остаётся - тому молиться.

Кравцов, сидевший у входа с ружьём Кекса, хмыкнул:

- Теперь ты командир, Рокотов. Поздравляю.

- Ещё не вечер.

- Вечер уже близко.

Рокотов вышел во двор. Автомат на груди, в запасном магазине - двадцать патронов. Он посмотрел на запад, где горел Балтийск.

«Четыре утра, - подумал он. - Дед, ты был прав».

И шагнул в темноту, откуда слышались чужие голоса и выстрелы.

Глава 6. «Подвал»

Рокотов спустился в подвал последним. Люк над головой захлопнулся с глухим стуком, и сразу стало душно, тесно, будно. Он замер на нижней ступеньке, привыкая к полумраку. Две керосиновые лампы - мать держала их для оказии - стояли на перевёрнутых ящиках из-под снарядов. Свет чадил, плясал, выхватывал из темноты то лицо, то грязные мешки с картошкой, то край старого матраса.

В подвале матери Рокотов не был с детства. Тогда он казался ему огромным, таинственным, полным банок с вареньем и запаха антоновки. Теперь он видел его настоящим: пятнадцать квадратных метров землистого пола, низкий потолок с чёрными балками, стены из старого, ещё дореволюционного булыжника, кое-где подмазанные глиной и извёсткой. Воздух - спёртый, тяжёлый, пахло землёй, капустным рассолом, йодом и - неотвязно - человеческим потом.

Сюда набились тридцать человек. Набились так, что некуда было ступить - сидели, лежали, жалась к стенам. Рокотов насчитал позже: женщины с младенцами на руках, старухи в чёрных платках, дети постарше - затихшие, с большими испуганными глазами. У дальней стены громоздились мешки с картошкой, ящики с соленьями, поленница дров - чтобы переждать долгую зиму. Никто не думал, что придётся прятаться здесь от войны.

- Затворяй плотней, - сказала мать из полутьмы. - Чтоб свет не пробивался.

Рокотов накинул сверху старый половик, придавил доской.

- Не пробивается, мам.

Она сидела на продавленном матрасе, спиной к стене, накрыв ноги ватным одеялом. Лицо ещё бледное - сказался сердечный приступ, когда прибежали с озера, - но глаза уже обрели спокойствие. Ирина Петровна всегда так: сначала паника, потом тихая, ровная решимость, которую не сломать и бомбёжкой.

- Ты цел? - спросила она, протягивая руку.

- Царапины.

- Покажи.

Он отмахнулся, но мать настояла - задрала рукав, осмотрела ссадину на предплечье. Потом достала из кармана фланелевую тряпочку, протёрла края раны, присыпала чем-то из пузырька.