Скалка против Вселенной

Староста снова достал телефон.

— Надо перезвонить.

— И что скажете? — спросила Прасковья.

Он подумал.

— Скажу, что подозрительное природное явление находится под наблюдением.

— А про пыль?

— Пыль тоже под наблюдением.

— А про образец человека? — спросил Филимон.

— Про образец человека я в район звонить не буду.

— Почему?

— Потому что я еще хочу дожить до пенсии без справки от психиатра.

Матвей открыл магазин и сразу пошел к прилавку искать чистый картон.

— Что делаешь? — спросила Зинаида.

— Эскиз. Магнитик должен быть круглый. Или тарелкой. Прасковья, как лучше надпись: «Чертов Пятачок — место силы» или «Заворотино: нас почти выбрали»?

— Пиши: «Сначала спросите разрешения у Агафьи», — сказал Филимон.

— Это длинно.

— Зато безопасно.

В этот момент Витька, который стоял на дороге и смотрел в небо, вдруг сказал:

— Смотрите.

Все подняли головы. Над околицей, высоко и чуть в стороне от тучи, тянулась тонкая светящаяся нитка. Не молния: подозрительно прямая. Не самолетный след: яркая до невозможности. Она висела в сером небе, будто кто-то провел иголкой по ткани и оставил светлую стежку.

— Это самолет, — сказал староста.

— Самолетов не слышно, — сказала Зинаида.

— Значит, высоко.

— Или задумался, — сказал Филимон.

Прасковья посмотрела на нитку, потом на дорогу к Агафьиному дому, потом снова на небо.

— Самолет, — согласилась она. — Только задумчивый.

Нитка мигнула и погасла. У магазина сразу заговорили все разом. Матвей схватил карандаш. Зинаида начала считать, сколько у нее валерьянки. Староста набирал район. Филимон улыбался, но уже без прежней легкости.

Прасковья поправила платок и почувствовала: новость выросла. Теперь это был уже не куст, а дерево, и корни его уходили куда-то за околицу, в лысую круглую землю, где пыль ложилась гладким кругом.

Глава 4. Ночной стук

К ночи дом Агафьи Ладиной стал непривычно чистым. Обычно в нем что-нибудь да жило своим хозяйским беспорядком: у печи лежала щепка, на лавке сохла тряпка, в сенях стояло ведро, которое надо бы вынести, но некогда. А тут все было убрано, вымыто, сложено и накрыто. Пироги остывали под полотенцем, постели в горнице ждали внуков, баня была приготовлена, у печи висела скалка, на крючке у двери — фонарь, а на столе стояла чашка, в которую Агафья так и не налила чаю.

Сын с детьми не приехали. Не отменили, нет: Павел звонил еще раз, сказал, что остановятся по дороге у знакомых, переночуют и утром будут. Голос у него был усталый, Алена что-то смеялась на заднем плане, Митька крикнул: «Баб, малиновые не съедай!» Агафья ответила:

— Очень надо мне твои пироги есть. Приезжай — сам давись.

И положила трубку.

После этого она еще полчаса ходила по дому и проверяла то, что уже проверила. Подкинула дров в печь, хотя жара хватало, поправила полотенце на пирогах, заглянула в горницу, убрала с подоконника деревянную машинку, потом поставила обратно. Марфа-Полночница следила за ней из-под стола.

— Не смотри, — сказала Агафья. — Никакой трагедии. Люди в дороге. Завтра приедут.

Кошка моргнула.

— Вот именно.

За окном темнело. Дождь так и не пошел, но небо опустилось низко, тяжелое, как мокрое одеяло. Ветер гонял по двору сухую шелуху. Где-то у сарая Генерал Громыхало вяло возился на насесте и время от времени недовольно булькал во сне.

Агафья заперла дверь, проверила крючок, потом щеколду. Подергала. Держит.

— Нечего тут, — сказала она двери. — Ходить по ночам.

Дверь не возразила.

Она умылась, перекинула косу на плечо и села на кровать. Ложиться не хотелось: если лечь, сразу станет слышно, как тихо в доме. А тишина сегодня была не обычная, печная и теплая, а настороженная. Будто сам дом прислушивался к чему-то за околицей.

«Глупости», — сказала себе Агафья.

Глупостей за день набралось много. Прасковья с пришельцами. Филимон с образцом человека. Архип со своей старой тарелкой. Чертов Пятачок, будь он неладен. Петух, который воевал с ведром и орал не ко времени. Марфа, шипящая в пустой угол. А еще эта дурацкая фраза: одиноких первыми забирают.

Агафья дернула одеяло.

— Забирают они. Нашли багаж.

Она легла, повернулась на правый бок, потом на левый. Встала, пошла на кухню, проверила печную заслонку. Вернулась. Снова легла. На лавке в кухне тихо скрипнула доска.

— Марфа?

Из темноты блеснули желтые глаза. Кошка сидела у двери в сени: спина дугой, хвост трубой, уши прижаты.

— Ты чего?

Марфа не ответила. Она смотрела на дверь.

Агафья спустила ноги с кровати. Пол был холодный. Она нащупала тапки и встала.

— Мышь там, что ли?

Кошка тихо зашипела. Не на мышь. На дверь.

Агафья замерла. В сенях было темно. За сенями — крыльцо, за крыльцом — двор. Двор ночью всегда шумел по-своему: то доска скрипнет, то ветер ведро тронет, то курица на насесте возмутится чужому сну. Но сейчас снаружи было тихо. Чужая тишина стояла у дома и будто ждала, когда ее заметят.

Потом на крыльце что-то тяжело стукнуло. Не в дверь — сначала в ступеньку. Раз. Пауза. Еще раз. Будто кто-то поднимался осторожно, но не умел ходить по-человечески.

Марфа выгнулась сильнее и зашипела так, что у Агафьи по спине пробежал холодок.

— Цыц, — шепнула Агафья.

Сама не знала, кошке или себе. Она взяла со стула платок, накинула на плечи. Потом посмотрела на гвоздик у печи. Скалка висела на месте.

Агафья сняла ее тихо. Рука сразу стала спокойнее. Не то чтобы она боялась. Просто с хорошей скалкой человек лучше думает.

В дверь постучали. Не громко. Даже вежливо. От этой вежливости стало хуже.

— Кто? — спросила Агафья.

За дверью зашуршало. Кто-то переступил с ноги на ногу. Потом глухо сказал:

— Агафья…

Голос был странный. Сдавленный. Будто говорил человек, у которого на голове ведро, а на душе вина.

Агафья сузила глаза.

— Кто такой?

— Это… я…

— Я у нас много.

Марфа снова зашипела, теперь громче. За дверью что-то звякнуло металлически. Потом по дереву скребнуло — будто кто-то задел косяк чем-то длинным или блестящим.

Агафья вспомнила все сразу: Чертов Пятачок, синий свет, образец человека и Прасковьино «одиноких первыми забирают». Пальцы крепче легли на скалку.

— Имя говори.

Снаружи тяжело вздохнули.

— Агафья, это я… по важному делу…

Слова «это я» прошли мимо. А вот «по важному делу» зацепились. По важному. Ночью. К одинокой женщине. После разговоров о пришельцах.

Агафья подошла к двери боком, не выпуская скалку. У двери было маленькое оконце, кривое, с мутным стеклом. Днем через него падал свет, а ночью в нем можно было увидеть только тень, если тень стояла близко.

Тень стояла. И была она не человеческая.

На голове — огромная меховая шапка, распушенная по бокам. Плечи круглые, будто в двух тулупах. Руки толстые, в рукавицах. Ноги в валенках, шире обычного. За спиной что-то торчало и поблескивало, ловя слабый свет из кухни: то ли железка, то ли антенна, то ли инопланетная лопата.

Фигура наклонилась к стеклу.

— Агафья Ивановна, — пробормотала она. — Ты только не серчай. Я на минутку…

На минутку. Они все так говорят. Сначала на минутку, потом образец человека исчез.

— Ночью порядочные люди по минуткам не ходят, — сказала Агафья.

— Так я… я ж не чужой…

Марфа бросилась под лавку. Это было последней каплей. Кошка Марфа-Полночница не боялась ни собак, ни грозы, ни фельдшера Зинаиды с каплями от блох. Если уж она ушла под лавку, значит, дело нечистое.

За дверью опять звякнуло.

— Я хотел сказать… — Голос сбился. — Агафья, я к тебе не по ремонту. Я к тебе по…

Слово растворилось в шуме ветра. Агафья услышала только «к тебе» и «по…»

— По что? — спросила она.

— По сердечному, — выдохнула фигура.

Сердечному.

Агафья представила пришельца, который явился за ней с сердечным делом, в валенках, с блестящей штукой за спиной. Картина была настолько наглая, что страх у нее мгновенно перешел в злость.

— Сердечные дела днем решают. И без маскарада.

— Какого маскарада? — растерянно спросило оно.

— Снимай шапку.

— Не могу, руки заняты.

Руки заняты. Конечно. Одной держит похитительный прибор, другой — мешок для образцов.

Агафья тихо передвинула засов.

— Значит, так. У нас образцы без спросу не берут.

За дверью повисла пауза.

— Какие образцы?

— Сейчас покажу.

Она распахнула дверь.

Ночной воздух влетел в дом холодом и запахом мокрой травы. На пороге стояло нечто в огромной меховой шапке, старом тулупе, валенках и рукавицах. Лицо пряталось в тени. За спиной действительно поблескивало что-то металлическое: то ли новый крючок, то ли железная палка, то ли деталь от непонятного механизма. В другой руке фигура держала банку, укутанную в тряпку.

— Агафья, это я, Арх…

Он шагнул вперед. Агафья не стала дослушивать.

Скалка пошла в дело быстро, чисто, по-хозяйски. Не со всей силы — Агафья меру знала. Но достаточно, чтобы любой пришелец, районный проверяющий или ночной дурень понял: в этот дом без спросу не входят.

Раздался глухой стук. Фигура охнула, покачнулась, нелепо взмахнула рукавицами. Банка вылетела из руки, звякнула о крыльцо, но не разбилась. Блестящая железка за спиной съехала набок и ударилась о косяк.

— Ох ты ж… — сказал пришелец совсем человеческим голосом.

И сел прямо на порог.

В ту же секунду за деревней вспыхнуло.

Не молния. Молния режет небо сверху вниз и сразу гаснет. Это вспыхнуло низко, за огородами, там, где дорога уходила к Чертовому Пятачку: синее, густое, как свет изнутри стекла. На миг вся кухня стала голубой — печь, стол, пироги под полотенцем, скалка в Агафьиной руке, Марфины глаза под лавкой.

Свет ударил в окна и исчез. Дом остался в темноте.

Сидя на пороге, фигура простонала:

— Агафья… ну зачем же сразу…

Агафья стояла со скалкой и слушала, как у нее в ушах стучит кровь. Голос. Этот голос она знала. Но ночью голоса тоже могли обманывать. Прасковья говорила, что пришельцы продвинутые. Мало ли что они умеют: может, чужими голосами заманивают; может, сначала говорят «Агафья» и «по сердечному», а потом — мешок на голову и в тарелку.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я и не двигаюсь, — обиженно ответило с порога. — Я, можно сказать, уже недвижимость.

Уж больно похоже.

Агафья потянулась к фонарю, щелкнула. Желтый свет дрогнул, разлился по сеням и выхватил из темноты нос, седые усы, знакомую морщину между бровями и совершенно несчастные глаза Архипа Чудина.

Архип сидел на пороге, держась рукавицей за шапку. На лбу, под краем меха, уже наливалась шишка.

Агафья замерла.

— Чудин?

— Он самый. Пока еще.

Марфа высунулась из-под лавки, увидела Архипа, посмотрела на Агафью и мяукнула так, будто всю жизнь предупреждала именно об этом.

Агафья опустила скалку.

— Ты чего вырядился?

— Я не вырядился, я утеплился.

— В июне?

— Ночью сыро.

— А это что? — Она ткнула скалкой в блестящую железку.

— Крючок для твоей калитки. Новый. У тебя старый заедает.

— А банка?

— Мед.

— Мед?

— Да. Я думал… — Архип попытался подняться, поморщился и остался сидеть. — Я думал, с пустыми руками нехорошо.

Агафья смотрела на него и чувствовала, как страх отступает, а вместо него приходит такое раздражение, что хоть дверь снимай.

— Ты ночью пришел ко мне с медом и крючком?

— Не только.

— Еще с чем?

Архип тронул нагрудный карман. Потом замер, будто вспомнил: торжественность при сидении на пороге со шишкой дается плохо.

— С разговором.

— Разговор у тебя теперь на лбу написан.

Он вздохнул.

— Я хотел по-хорошему.

— По-хорошему люди стучат днем.

— Днем Филимон рядом был. Потом Матвей. Потом Прасковья у магазина… Я думал, вечером тише.

— Тише? — Агафья распахнула дверь шире и показала скалкой на улицу. — Ты видел, что там было?

— Что?

— Свет!

Архип повернул голову к темному двору.

— Какой свет?

— Синий. За деревней.

Он медленно поднялся, держась за косяк. Шапка съехала ему на один глаз. Вид у него был жалкий, нелепый и до того человеческий, что Агафья окончательно разозлилась на себя.

— Может, молния, — сказал Архип.

— Молния у нас теперь из земли бьет?

Он нахмурился.

— Из земли?

— Там. У Пятачка.

Архип сразу стал серьезнее.

— Точно у Пятачка?

— А где еще? У Матвея на складе сахар загорелся?

Архип вышел на крыльцо, пошатнулся, но удержался. Агафья, не подумав, схватила его за рукав.

— Сиди, герой. Еще свалишься.

Он посмотрел на ее руку. Она тут же отпустила.

— Я не свалюсь.

— Ты уже сел. Достаточно.

Архип потер лоб и тихо ойкнул.

— Хорошая у тебя скалка.

— Не жаловались.

— Кто не успел?

— Чудин, не испытывай остатки моего терпения.

Они оба замолчали.

Двор был темный. Небо висело низко. За огородами ничего не светилось. Но тишина изменилась. В ней было что-то новое — тонкое, звенящее, как после удара по ведру. Агафья услышала, как где-то далеко, у самого края деревни, собака коротко тявкнула и сразу замолчала.

Архип тоже услышал.

— Нехорошо, — сказал он.

— Сама знаю.

— Я утром прибор собирал…

— Еще один?

— Не перебивай. Он голос поймал.

Агафья медленно повернулась к нему.

— Какой голос?

Архип почесал затылок, но тут же поморщился.

— Сказал: «Заявка принята».

— Какая заявка?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, а ночью ко мне пришел?

— Я к тебе не из-за заявки пришел!

— А из-за чего?

Он открыл рот. Закрыл. В темноте у него был вид человека, который взял разбег, но увидел перед собой забор.

— Потом скажу.

— Конечно. Сначала заявку подал, потом скажет.

— Я не подавал!

— А кто? Филимон? Марфа? Ведро?

Архип обиженно выпрямился.

— Я, между прочим, хотел серьезно поговорить.

— Вот утром и поговорим. Если вселенная не занята.

Он посмотрел на нее странно: с болью от шишки, с обидой, с упрямством и еще с чем-то, от чего Агафье захотелось поправить платок, хотя платка на голове не было. Она отвернулась.

— Иди домой.

— Ночью?

— А что? Ты ж пришел.

— У меня голова.

— Вот именно. Береги, пока есть что беречь.

Марфа вышла из-под лавки, прошла между ними, остановилась на пороге и посмотрела в сторону Пятачка. Потом снова выгнула спину.

Архип тихо сказал:

— Кошка тоже видит.

— Кошка видит, что два старых дурня стоят ночью у открытой двери.

— Два?

— Не радуйся. Это я себя за компанию.

В этот момент за деревней что-то глухо ухнуло. Не гром, не выстрел — будто огромная пустая бочка перекатилась под землей.

Агафья крепче сжала скалку. Архип схватил блестящий крючок, словно это было оружие.

— Это уже не молния, — сказал он.

— Догадливый.

— Надо утром посмотреть.

— Утром, — твердо сказала Агафья. — Ночью нормальные люди спят.

— А ненормальные?

— Получают скалкой.

Архип вздохнул.

— Понял.

Он поднял банку меда, отряхнул ее от пыли и поставил на край лавки в сенях.

— Это тебе.

— Забирай.

— Не заберу. Подарок.

— Чудин…

— Молчу. Ухожу.

Он спустился с крыльца, но у калитки остановился.

— Агафья.

— Что еще?

— Ты дверь закрой. И скалку… держи поближе.

Она фыркнула.

— Без тебя знаю.

Он кивнул и пошел по двору к улице — неровно, но упрямо. Меховая шапка смешно качалась. Валенки шлепали по влажной земле. За спиной торчал новый крючок для калитки, блестя в редком свете из окна.

Агафья смотрела ему вслед, пока он не скрылся за калиткой. Потом закрыла дверь — на крючок, на щеколду, и еще раз дернула. Марфа сидела рядом и не сводила глаз с темного дерева.

— Что? Не смотри так. Сама видела: Чудин. Земного происхождения. Хотя местами сомнительного.

Кошка не ответила.

Агафья поставила мед на стол, положила рядом скалку и вдруг заметила: на полу у порога лежала маленькая бумажка. Сложенная вчетверо. Видимо, выпала у Архипа, когда он махал рукавицами.

Она подняла ее, развернула. На бумаге крупно, неровно было написано:

«Агафья, я пришел не по делу. Я пришел к тебе».

Агафья перечитала один раз. Потом второй. Кухня стала душной от тепла.

— Дурень, — сказала она тихо.

Слово получилось не сердитое. Поэтому Агафья быстро сложила бумажку обратно и сунула ее под самовар. Потом взяла скалку и пошла к кровати. Спать все равно не хотелось.

За окном было темно. Дом стоял тихо. Пироги остывали. Мед в банке поблескивал на столе. И вдруг в ночной тишине Генерал Громыхало закричал.

Не на рассвет. Не на лису. Не на ведро.

Он закричал один раз — резко, протяжно, с таким отчаянным надрывом, будто за околицей солнце встало не там, где положено.

Глава 5. Архип земного происхождения

Утро началось не с солнца, а с совести. Солнце тоже было — бледное и тусклое, просунулось в окно и легло на стол, на банку меда, на скалку и на самовар, под которым лежала сложенная вчетверо бумажка. Но совесть явилась раньше: еще затемно, когда Агафья так и не уснула, а только лежала с открытыми глазами и слушала, как в курятнике ворочается Генерал Громыхало.

Бумажку она за ночь доставала три раза.

«Агафья, я пришел не по делу. Я пришел к тебе».

Дурень. Писать такое ночью, в меховой шапке, с крючком за спиной, после разговоров о пришельцах мог только Архип Чудин. Или пришелец с очень плохой подготовкой к похищению.

Агафья встала, сунула бумажку обратно под самовар и строго сказала кухне:

— Ничего особенного. Человек получил по лбу за нарушение порядка.

Кухня промолчала. Марфа-Полночница сидела на лавке и смотрела так, будто знала и про порядок, и про бумажку, и про то, что Агафья всю ночь ворочалась.

— А ты не подслушивай глазами.

Марфа зевнула.

Агафья накинула платок, поставила чайник, вышла в сени и открыла дверь. Архип сидел на лавке у крыльца. Точнее, не просто сидел, а изображал человека, который случайно оказался на чужой лавке с утра, в валенках, тулупе и с перевязанной головой. Повязка была сделана из старого шарфа, намотана криво, один конец торчал вверх, как флажок капитуляции. У лавки лежали новый крючок для калитки и его шапка — помятая, обиженная. Банка меда, ночной подарок, уже стояла в кухне на столе, где Агафья оставила ее после бессонной проверки.

Агафья застыла на пороге.

— Ты что тут делаешь?

Архип поднял глаза. Глаза были красные, но упрямые.

— Сижу.

— Вижу, что не танцуешь. Почему у меня?

— Потому что к тебе пришел.

— Ночью ты уже приходил.

— Ночью я пришел поговорить. А утром пришел убедиться, что ты жива.

— От чего бы мне неживой быть?

Архип покосился в сторону околицы.

— Свет был. Гул был. Петух орал так, будто конец света увидел и не одобрил.

— Петух у нас многое не одобряет. Это не повод ночевать на лавке.

— Я не ночевал.

— А что делал?

— Думал.

— Головой?

Архип поморщился.

— Не дави.

Агафья сжала губы, чтобы не улыбнуться. Шишка у него была настоящая. Под шарфом, возле виска, кожа покраснела, и вид у Архипа был обиженный, но не жалкий. Скорее такой, будто он проиграл битву, но еще надеялся записать ее в подвиг.

— Встань, — сказала она.

— Зачем?

— Посмотрю.

— Я сам посмотрел.

— Чем? Затылком?

Архип вздохнул и поднялся рывком. Тут же покачнулся. Агафья шагнула вперед и схватила его за рукав.

— Вот. Герой. Сейчас еще раз сядешь, но уже без моей помощи.

Он посмотрел на ее руку.

— Ты волнуешься?

— Я санитарные нормы соблюдаю. Если человек упадет у меня на крыльце, мне его обходить неудобно.

— Удобство — дело важное.

— Молчи и заходи.

— В дом?

— Нет, в космос. В дом, Чудин. Голову твою смотреть.

Архип послушно пошел за ней, но у двери остановился.

— А скалка где?

— На месте.

— Это меня не успокаивает.

— А меня успокаивает.

В кухне пахло вчерашними пирогами и свежим кипятком. Марфа спрыгнула с лавки, обошла Архипа кругом, понюхала валенок и удалилась к печи с видом комиссии, которая приняла решение, но не считает нужным его оглашать.

Агафья указала на табурет.

— Садись.

Архип сел.

— Только ты это… не очень.

— Что не очень?

— Ну… лечи без размаха.

— Тебя лечить или жалеть?

— Лечить.

— Тогда терпи.

Она достала из шкафчика йод, вату, бинт и маленькую баночку с зеленой крышкой. Архип следил за ее руками, как за опасным механизмом.

— Ты, кстати, сильно не переживай, — сказал он.

— Я и не начинала.

— Удар был не смертельный.

— Я меру знаю.

— Вот это меня и тревожит.

Агафья размотала его шарф. Под ним волосы стояли дыбом, как трава после града. Шишка набухла хорошая, круглая, достойная. Агафья цокнула языком.

— Ну что, межгалактический ты мой. Башка целая.

— Я земного происхождения.

— Ночью было не видно.

— Я сказал: «Это я».

— Ты еще сказал: «по важному делу».

— Так и было.

— Важные дела решают днем. Ночью важные дела получают по лбу.

Он повернулся, но она удержала его за подбородок.

— Не крутись.

Пальцы у нее были сухие, крепкие. Она коснулась его виска осторожнее, чем хотела. Архип сразу затих. Агафья заметила это и нахмурилась.

— Что?

— Ничего.

— Больно?

— Нет.

— Тогда чего замер?

— Удобно.

— Сейчас неудобно сделаю.

Она взяла вату, смочила йодом и приложила к ссадине. Архип зашипел.

— Ага! Земного происхождения, говоришь? Земные тоже шипят.

— Йод у тебя злой.

— Йод как йод. Просто некоторые неженки.

— Я не неженка. Я технически поврежденный.

— Самоповрежденный. Нечего было ночью являться в шапке размером с ведро.

— Шапка нормальная. Теплая.

— В июне.

— Сырость.

— У всех сырость. Не все похожи на похитителей пенсионерок.

Архип обиделся.

— Я не пришел тебя похищать.

— Уже поняла.

— Я пришел поговорить.

— После скалки у всех сердечное.

Он открыл рот и закрыл. Потом тихо спросил:

— Ты бумажку нашла?

Рука Агафьи с бинтом замерла на секунду.

— Какую еще бумажку?

— Мою.

— У тебя бумажек как у старосты после отчетности.

— Агафья.

Она слишком туго обмотала бинт вокруг его головы.

— Ой!

— Не ойкай. Бинт держаться должен.