Честный Лось из племени ахулинамистов

Мы с Чарликом шагали с фонарями в руках. Перед спуском в шахту, ламповщица Люда Аксянова, давала каждому фонарь в её пещере, налево от входа в стволовой тоннель. Внизу, без света, оказываешься в такой кромешности, что невозможно различить тонкие рельсы узкоколейки на изредка подложенных шпалах. Один спотык и — навернёшься так, что мало не покажется. Не снабжён людской организм рефлексами для падений в темноте.

Вот почему в шахте на всех, поголовно, — пластмассовые каски, а перед спуском вниз, рабочий день начинается твоей распиской в общем журнале, что тебя только что ознакомили с правилами техники безопасности, и теперь ты осознал, на что идёшь. Такова традиция.

Температура в шахте неизменно плюсовая, даже зимой. Постоянный штиль и глубоководная, непривычная ушам тишь переполняют штольни, если только никто ни с кем не разговаривает, или не шумит механизм, работающий неподалёку…

. .. .

Мы шли и шли вдоль тесной узкой галереи, правая стена — сплошной камень в засечках от камнерезной пилы, а стена напротив скрыта кладкой из обломков кубика, уложенных насухо. Кладка довольно высока, примерно по шею, всего полметра не достаёт до низкого потолка, который в шахте называется «кровлей», однако об этом чуть позже…

Пара небрежно протянутых поверх кладки проводов типа «гупер», в белой изоляции, сопровождали нас всю дорогу.

Наконец, далеко впереди замерцал тусклый жёлтый свет, пробившийся сквозь корку плотной пыли на двух электро-лампочках. Камнерезная машина стояла не шевелясь перед лицом глухой стены, и Капитонович сидел, в тишине и безветрии, на её открытом сиденье, в ожидании нас. Он обходился без помощника из-за своей мечты: однажды заработать 300 руб. в месяц.

Каменная стена проходки перед машиной (4,5 м х 2,5 м) была уже расквадрачена бороздами «зарисовки» — глубокие параллельные пропилы от одной боковой стены до другой пересекались такими же вертикальными, от потолка до пола, и образовывали торцы будущих кубиков. Теперь вгоняешь лом по центру «зарисовки» и выламываешь кубик. Затем ещё пару-другую близпропиленных кубиков, пока не образуется ниша достаточная, чтоб остальные выламывать кувалдой.

Капитонович ждал нас, потому что за минувшие пару дней его машина продвинулась далеко вперёд от места, достигнутого узкоколейкой.

Продлив железную дорогу двумя парами 4-метровых рельс (подвезённых днём ранее), мы с Чарликом создали возможность подгонять вагонетки на 8 метров ближе — для укладки на них кубиков, наломанных из «зарисовки». Однако в шахте вагонеток нет, их там именуют «вагонками» или «капелевками».

(…не исключаю, что в честь белогвардейского генерала Каппеля, но за достоверность предположения не поручусь…)

Сошедшую с рельс вагонку называют «забурившейся сукой». Для разгребания подобной ситуации, два-три рабочих вскантовывают вагонку обратно, вручную, после того, как освободят от груза, упираясь рогом по полной — в шахтном обиходе метод именуется «пердячим пАром».

Впоследствии маленький шахтный локомотив приедет из карьера и вытащит вагонку на-горá, попутно прицепляя «капелевки», что дожидаются на выходах из прочих штолен.

. .. .

Напиленные в стене проходки кубики обламываются не идеально, поэтому (перед началом наброска дальнейшей «зарисовки») особо выдающиеся куски камня сшибаются всё тою же кувалдой. Эти обломки, а также брак — кубики, обломившиеся слишком коротко, либо расщеплённые вдоль из-за трещин в породе, — служат материалом для продолжения кладки насухо под боковой стеной штольни. Без этой кладки-перегородки некуда было б девать песок.

Откуда тут песок? Когда машина, мешая натужный вой электромотора с лязгом цепной пилы по камню, делает пропил в стене, из-под цепи фуганит длинная струя песка, а не опилок. Щит из металла и стекла прикрывает машиниста от секущих струй, но не от пыли.

Высокий песчаный бархан растёт и ширится вокруг машины, и если эту груду не перелопатить в «карман» (пространство между кладкой и стеной штольни), не будет места для узкоколейки.

. .. .

В ознаменование нашей трудовой победы в путеукладке, Чарлик снимает каску с головы и садится, подложив её под зад словно горшок под воспитанника ясельной группы, который делает «а-а». Это комфортнее, чем опускаться на пол или на песок, или на каменный обломок, он же «бут».

Закурив «Приму», стрельнутую у Капитоновича, он и с осторожным подхалимажем задаёт вопрос — а что бы оно значило, вон то широкое кроваво-красное пятно в камне стены по правую руку.

Капитонович, с важной оттяжкой, выдвигает объяснение, мол, когда тут было море, на нём пароход горел, а как пошёл на дно, то отложился в породе красным. Чарлик с готовностью хихикает, а я отгоняю ненужные мысли, что «десятка» — это стандартный срок за убийство; потому что Капитонович мне нравится.

. .. .

Прежде чем уйти в остальные камнерезные штольни, мы крепим кровлю. Для этого Капитонович врубает машину, чтобы под самым потолком боковой стены пропилить ряд коротких горизонтальных щелей. Ломая ломом перепонки между щелями, получаем глубокую нишу с квадратным входом (20 см х 20 см).

Точно такая же, и таким же точно методом, производится ещё одна ниша, в стене напротив. Теперь в одну из дыр мы с Чарликом запихиваем конец не слишком толстого бревна, насколько влезет.

Второй конец приподымаем к противоположной нише и заводим внутрь, но не до упора, чтобы не выдернуть бревно из первой. Это бревно называется «площАк». Площак мы подпираем двумя брёвнами покороче — «стоякАми» — впритык к боковым стенам. Крепление кровли шахты — готово.

. .. .

Откуда взялись три бревна? Проще некуда — отошли метров на тридцать вспять, в темноту штольни, и выдернули какое-то из предыдущих креплений. Откуда же ещё? За весь период моей работы в шахте «Дофиновка», туда поступили ровным счётом три бревна.

Я собственноручно в карьере обдирал кору с них приспособой «струг» (типа топора приваренного на конец лома, остриком вперёд), перед тем как Славик Аксянов увёз брёвнышки — (голыми до белизны подвенечных платьев) — на капелевке в стволовой тоннель. Так что кровля в штольнях держалась на сэкономленных материалах…

Иногда кровля начинает «капать» или «дождить». Симптомом служит треск, а с потолка отрываются и падают на пол куски породы. Типа обвала, но не наглухо.

Чарлик попал под такой «дождь» у меня на глазах, когда выдёргивал очередной «сэкономленный» площак.

Ему повезло, он лежал в «кармане», между стеной и кладкой, на высокой, почти до потолка песочной куче. У каменной плиты, капнувшей с кровли, не оставалось места для разгона и другого выбора, кроме как просто лечь ему на грудь, мягко так. Не слишком крупный каменный кусок, полметра на полметра и толщиной в десять.

Он вылез из-под обломка, и у него сразу нашлась собственная «Прима». Закурив, Чарлик комфортно сел на горшок из каски, и тут же начал вспоминать Алика Армянина.

Когда над тем «задождило», Алику пришлось пятиться шестнадцать метров, задом-наперёд. Бегом конечно. На развороты времени не оставалось. Кровля трещит и валится, — «дождь» догоняет. Так вот и бежал, пятками вперёд, вопя, как оглашенный: «Ебал шахту! Ебал деньги!» — однако в спешке, не успевал выговорить кто именно.

Без имени — конкретика теряется. Да, морфологически, можно угадать, что исполнитель был мужского рода и действовал в одиночку. Однако в целом — информация расплывчата…

В общем, кровля шахты, она — не крыша в привычном понимании…

~ ~ ~

Помимо действующих штолен, в шахте есть ещё и заброшенные, где пригодный пласт камня выработан и дальнейшая проходка бесперспективна, а то и слишком опасна. Ход в такие штольни замуровывают бракованным кубиком (уже помянутым «бутом»). При закупорке штолен кладка ведётся уже не всухую, а на раствор — пресечь возможное возникновение сквозняков.

Однако не все заброшенные штольни замурованы. Однажды мастер показал мне аварийный выход. Как раз такая вот незамурованная штольня выводит в бывший стволовой тоннель, где в былые времёна вагонки по рельсам передвигались лошадьми. Бывший стволовой тоже брал начало в стене карьера, однако выше нынешнего.

И, разумеется, шахта из дней минувших тоже имела свои штольни… Когда Чарлик в отпуск ушёл, и я остался крепильщиком-одиночкой, то в тех штольнях площаки выдёргивал.

Один раз возвращаюсь в новую половину шахты, в штольню машины № 4, такой весь гордый и довольный — ну, как же! в одиночку бревно припёр. Ещё и острю тупым концом: «Машине № 4, по спецзаказу, прямиком из Рио-де-Жанейро!»

С плеча бревно сронил, а эта сука — тресь! — точняк пополам. Слишком древний материал оказался.

Но всякие сплетни, будто я по заброшенным штольням без фонаря шастаю — полная брехня.

. .. .

Толчком к подобным домыслам стала моя привычка выключать фонарь, если рядом ещё чей-то светит.

Сам не пойму зачем, ведь всё равно же — после смены — Люда его на зарядку поставит.

Чёрный провод от лампы фонаря уходит в брезентовую сумочку с лямкой, чтобы носить на плече. А в ней аккумуляторная коробка с цифрой, писанной от руки. Фонарь с корявой «16» на коробке — это мой.

. .. .

Однако в заброшенных штольнях я его не выключал, и один раз в его луче заблистала неземная красота. Издалека.

Смотрю, и не понйму никак — что оно там такое белое отблескивает пониже кровли, посреди оглушительно немой подземной тишины.

Описать невозможно, Ну, как бы вроде клочкасто-лапчатая инопланетная структура, чисто белая; или же из глубин океана, куда батискафы не доныривают. А в узловых местах её строения — крохотные блёстки типа толчённых бриллиантиков. Переливаются под светом фонаря. Красиво — аж даже жуть берёт.

А у меня топор в руке, для проверки площаков на гнилость. Топор просвистал в темноте, поверх луча, и белизна опала на пол. И — вместо необъяснимой красоты — стою над широким плевком. Тут только мне дошло, что это гирлянда плесени была.

Потом ещё такие же гирлянды попадались, но всё только коричневые — в наказание, что чистую красоту убил.

. .. .

Вскоре Чарлик вернулся из отпуска, и на шахту поступил Вася. Он стал крепильщиком, а меня перевели помощником машиниста камнерезной машины.

Конечно, не так уж романтично, как шастанье по древним штольням без фонаря, и машина уши рёвом набивает, а нос и рот завязан повязкой от пыли, которая столбом, но зато — ба! Знакомые всё лица! Братки не разлей вода: Лом, Совок и КувалдОметр!…

~ ~ ~

Однако всё вышесказанное являлось таким лишь на первый, непросвещённый взгляд. Что же на самом деле производила шахта «Дофиновка» под негласным надзором Главного из главных, он же Яковлевич?

Да разное. Кому что… Jedem das Seine.

Инженера шахты Пугачёва, с его пирамидально правильным носом, который возникал внизу раз в месяц минут на пять, интересовало только золото. Вернее — золотой песок. Прицыкнет клыком в золотой фиксе, и у машиниста негромко спрашивает: «Что, есть песочек сегодня?»

Когда я (непреднамеренно) услышал, как он это говорит, то начал после каждой смены вытряхивать карманы своей робы. Меня на золото не купишь! Тем более, что без понятия, как превращать песок в презренный металл… Толик, машинист с машины № 2, аж опупел, когда увидел, от чего я избавляюсь.

Но там из него точно золото изготовляли, а потом под видом алюминиевых отливок штабелевали в бурьяне, рядом с общежитием. Точь-в-точь как слитки банковского золотого запаса, только цвет алюминиевый, для маскировки конечно.

Мастер мне (почти что прямым текстом) так и сказал, когда мы с ним наедине проходили мимо: «Такая ценность, и никто не догадается поднять. Валяются тут»…

А откуда, и с какой целью на шахте по добыче камня возьмутся алюминиевые слитки?

~ ~ ~

Что же касается самих кубиков, то здесь вопросов нет — это души. Машина № 5, например, где машинистом Гитлер или же Адольф (ну, во всяком случае, никак иначе его никто не называл, а только Адольф или же Гитлер), производила людские души.

Иван, с машины № 1, громко обижался, что когда его вагонки наверх выкатят, то много кубиков бракуют, а от Адольфа — да хоть и треснутые, или, там, короткие, короче: всякий «бут» — проходит!

Но если вдуматься, то так оно и есть — ведь много попадается людей с изъянами души. И, что парадоксально, его тёзка (Гитлер) столько душ погубил, а этот тут под землёй их на тяп-ляп штампует да ещё над Иваном подсмеивается.

Для кого пилят души остальными машинами, я могу только догадываться. Архангелам? Демонам? Титанам?

Вот это-то и удручало меня сильнее всего — моё невежество. Да, я конечно чувствовал, что я — избранный, но при этом оставался до слёз безграмотным избранным, типа пешки в игре, правила которой известны всем, кроме тебя.

. .. .

Продвижение к пониманию шло методом проб и ошибок, наощупь, по наитию. Иногда случались озарения, как в том случае, когда после смены я поехал на грузовике в Новую Дофиновку за съестным на завтрашний обед.

Среди рабочих, стоявших в кузове, находилась женщина в летах, а на голове — косынка. Грузовик как раз отъезжал от общежития, в дверях которого показалась Бессарабка с ребёнком на руках. «Ой, какая деточка-красавичка!» — с этими словами женщина распустила косынку у себя на голове и повязала заново, но уже по-другому как-то…

Вернувшись домой через поля вдоль лесополосы, я зашёл в свою комнату, но отдыхать не получалось — годовалая девочка Бессарабской семьи захлёбывалась визжащим криком, а её мать, не зная как унять ребёнка, носила её по коридору — из конца в конец, качала на руках, напевно приговаривала «а-а-á!», но безрезультатно.

Я плохо переношу детский плач, но общежитие не электричка, где можно перейти в другой вагон. И вдруг мне вспомнилось, как попутчица по кузову перевязала свою косынку на другой манер, нахваливая этого, тогда ещё молчавшего ребёнка.

Выйдя в коридор и молча, но упорно глядя на мать младенца, я вынул мой платочек из кармана, развернул его и сложил заново, но уже на другую сторону, после чего отправился в овраг, достать воды из колодца.

По возвращении, меня встретил радостный взгляд женщины-Бессарабки — девочка у неё на руках была совершенно спокойна, а на голове у неё появилась косыночка завязанная узлом на лбу. Бинго!

. .. .

Но случались и осечки тоже. Петух, напыщенно гулявший у входа в общежитие, не принял моих добрых намерений. Он с презрением отвернулся от предложенных ему крупинок синьки для освежающего полоскания белья, которую кто-то забыл на широкой лавке у входа.

Попытка внести разнообразие в рацион птицы проистекала из добрых побуждений, с опорой на только что обретённое знание: в тот день открылось мне, что сочетание синего и чёрного есть знаком силы. Петуха, в его чёрных перьях, склюнутая синька обратила бы в петухо-Гордзиллу!

~ ~ ~

Подтверждение тому, что меня, как избранного, фактически оберегают, состоялось в тот момент, когда ко мне подкрадывался стеклоглазый. Причём из самых, несомненно, злонамеренных побуждений…

. .. .

Есть стеклоглазые и стеклоглазые, они разнятся между собой, и вполне распределимы на три несовпадающие категории.

Возьмём для начала тех, у кого остекленелость органов зрения сочетается с ярко выраженной белизной глазных яблок. Такие — безвредны. Они, безусловно, одержимы, однако остаются всего лишь инструментом, средством сбора информации — как оно тут что?

Данная разновидность — всего лишь орудие, своего рода подзорная труба, но и не более того. Куда перетекает информация? Кто получатель? Наивный вопрос — к бывшим обитателям Олимпа в их нынешней, конечно, ипостаси. Они ещё со времён античности освоили метаморфозы, им форму поменять, что два пальца… ну, и так далее.

Отличительная черта стеклоглазых из второй категории — это мутный блеск, разлившийся по поверхности белков. Они работают сами на себя, выискивают, где бы «кровцы испить», или как-то иначе подзарядится на твой счёт.

— Там будет подземный переход для людей, но и нам тоже можно, — одна из таких сказала мне, явно приняв за своего в незнакомом и плохо освещённом районе ночной Одессы.

Перед этим я спрашивал, как пройти к автовокзалу — их излюбленной кормушке. Как раз такие и поджидали меня, поторапливая гардеробщицу ресторана «Братислава», чтоб меньше базарила, (но то был не пустой базар, а разговор исполненный глубокого смысла, понятного нам обоим, хотя не каждый из двух в равной мере и до полной ясности понимал суть беседы), да поскорее отправляла б уже дичь за дверь — меня с разодранным бедром…

. .. .

А при прохождении медицинской комиссии для трудоустройства (задним числом, недели через две) для сдачи крови на анализ меня подбросили до вапнярского медпункта.

Войдя в кабинет, я обнаружил там (помимо медсестры в белой униформе) тучную даму в штатском, с уже помянутой мутной туманностью глаз. (Стеклоглазость второй категории.)

Расселась, понимаешь ты, на кушетке, а между губ, из уголка их, свисает длинное гибкое жало защитного цвета. Тут медсестра спешит меня заверить, что трубка — это всего лишь зонд, а и дама нам никак мешать не станет.

Будто бы я по глазам не вижу, какого пошиба эта дама, и что ей тут конкретно надо.

Затем, согласно обычной рутине, медсестра палец мне проколола, сдавила и тут!… Вместо обычной капельки крови из проколотой подушечки, палец вдруг выдаёт миниатюрный фонтан! Толщиной с иголку, как из соска кормящей женщины при сцеживании. Но с молоком по цвету отнюдь не совпадает. Я в жизни ничего подобного не видел!

И изумился не только я один: у дамы — челюсть нараспах, и этот якобы зонд вот-вот выпрыгнет. Ну чисто тебе шакал-ханыга, который вымолил сто грамм, а ему в стопку, всю трёхлитровую банку самогона вху… вхлюпнули, то есть… вуй! сколько добра пропало!

. .. .

Но насчёт кроводобычи клыкобурением — это всё бабушкины сказки для малолеток. Они заправку производят неприметно, используя весьма эффективную (хотя не до конца понятую мною) технологию…

~ ~ ~

Тот стекломутноглазый промысловик из второй категории, который хотел подпитаться мною, подкатил к общежитию на «Волге», в качестве шофёра своего начальника. Там в коридоре имелся также редко отпираемый кабинет, куда являлись желающие сговориться с инженером о вывозе кубика из навала перед конторой шахты на дне бывшего карьера. И это стало предысторией последующего проишествия.

В тот день, как обычно, я поднялся на-гора́ пообедать в общежитии, и мыл руки под рукомойником на столбе в непосредственной близи от входа.

Меня стеклоглазый не знал, будучи проездом, и подкрадывался ко мне с оружием наготове — артефакт из якобы алюминиевой проволоки странной конфигурации, общая длина ориентировочно составляла сантиметров двадцать.

Заметив мутную стеклянность, разлитую в его глазах, а также охотничью мягкость походки, которой тот подкрадывается, я понял, мне — каюк.

Он сократил дистанцию до самой минимальной и, когда ему оставалось всего лишь вскинуть свою закарлючину, серый котёнок выпрыгнул вдруг из травы и тернýлся загривком о чёрную штанину моей робы.

Стеклоглазый браконьер мгновенно утратил всякий интерес, опустил оружие и разочарованно ушёл за руль машины. Неизвестный спаситель котёнок, которого я никогда — (ни прежде, ни впоследствии) — в окрестностях не видел, вновь скрылся в траве…

. .. .

Но в основном приходилось полагаться на свою собственную осмотрительность. Как на том узком галечном пляже под обрывом Чабанки…

Я хотел поплавать в море и уже вошёл в спокойные медленные волны, но… остановился. — Два рыбака, в плавках и с удочками в руках, стояли на паре раздельных валунов, между мной и морем.

Ширины разделявшего их пространства вполне хватало, чтобы проплыть между. Однако я успел понять, что удочки — это шлагбаум, запирающий путь в необозримую водную ширь. Пришлось дождаться момента, когда оба они, синхронно, вскинули свои удочки (а неплохо клюёт!), и уж тогда нырнуть под набегавшую волну, а затем свободно плыть дальше — прочь от пляжа.

. .. .

Плыл я долго, порою отдыхал, лёжа на воде и удивляясь — почему это мой отец говорил, будто солёная вода моря поддерживает пловца? Никакой разницы с лежанием на пресной воде…

Затем я снова принимался плыть, главным образом на спине, жмурясь лицом к жару солнца, сверкавшего в ярком небе, пока не ощутил толчок в плечо.

Оглянувшись, я увидал чуть глубже поверхности белесовато-прозрачное тело медузы, широкой как таз. Я обплыл её и продолжил путь, но затем медузы стали встречаться всё чаще и чаще — огибая одну, утыкаешься в следующую.

Приподнявшись торчком из воды, я посмотрел вперёд и увидел, что их тут скопилось непроходимое стадо, и своими полупрозрачными телами они превратили спокойные, блестящие солнцем волны в какой-то медузий кисель.

Мне не хватило отваги переть напролом, раздвигая их скопище, я развернулся и поплыл обратно, к уже довольно-таки далёкому берегу…

~ ~ ~

Пляж Чабанки покрывала разноцветная, достаточно крупная галька, но попадались и полосы влажного песка. На одной из таких полос у самой кромки воды, я хотел написать ИРА, но волны не позволяли.

Они набегали и заравнивали бороздки в мокром песке, прежде чем получалось выписать все буквы, и я только зря раскровянил палец об неприметно мелкие осколки ракушек, пока не сдался…

. .. .

А первая моя встреча с морем состоялась на пляже Новой Дофиновки, куда я пошёл после работы, вдоль берега морского лимана, который дотягивался аж до общежития. Вода в нём гладкая и очень прозрачная. Я шёл пока не увидел в ней лысые автопокрышки от грузовика, которые какой-то скот скатил туда по склону берега.

Пришлось мне снять штаны и зайти в мелкую воду, чтобы вытащить этот хлам. Но за следующим поворотом лимана я увидел, что дальше в нём вообще свалка — жизни не хватит, всё то повытаскивать, а уже вечер. Дальше пошли заросли камыша до самого шоссе, за которым — одно только море…

Когда идёшь просёлочной дорогой от шахты в Новую Дофиновку, то иногда над полями висят громадные корабли. Корабли эти, конечно же, не висят, а стоят в море, которое неприметно сливается своим горизонтом с небом. Поэтому смотришь — поле, а над ним корабль и, чуть касаясь его носа, переливается красным огромный шар заходящего солнца.

Эти корабли, из-за своей громадности, не помещаются в порту, вот и вынуждены стоять посреди неба с морем…

~ ~ ~

Со Славиком Аксяновым мои отношения сперва оставались ровными, и даже вполне. Хотя любым беглым взглядом различалось, что в прошлой жизни он служил Нацистским офицером в лагере смерти, или же начальником пересыльного пункта на Колыме, а в нынешней чересчур склонен тянуть на себя общее внимание пустыми базарами. Но, невзирая и вопреки, я ему помог пилить доски для семейного топчана…

. .. .

Расстояние между Чабанкой и шахтой составляло километра два. Примерно, как и до Новой Дофиновки. Однако в дофиновскую сторону дорога шла в сопровождении густой лесополосы, а посреди пустого поля близ Чабанки, за мной постоянно увязывались мухи — целым роем. Летят и не отстают.

А мне вовсе не хотелось привести «хвост», и тем самым раскрыть местоположение якобы шахты. Пришлось разработать чёткий способ сброса мух с хвоста. Потому что в магазинчике Чабанки выбор съестного оказался шире.

За 20 метров от шахтного общежития стояло длинное строение бывшей фермы. Оно-то и стало моим «шлюзом дезинфекции», как на любом и всяком космическом корабле, прилетевшем исследовать неизвестную планету.

Захожу с дальнего конца и — (сопровождаемый эскортом из мух) — шагаю в конец, выходящий к общежитию. Зачуяв дух навоза из дней былого, рой впадал в растерянность и рассыпался кто куда — в активный поиск того же, но посвежее. А я тем временем спокойно выхожу на воздух, с продуктами из Чабанки, без единой жужжалки за спиной…

~ ~ ~

Славик попросил в конторе разрешение сорвать несколько досок с пола фермы, реликвии животноводства, чтоб сделать топчан под себя с женой. К ним ожидался приезд Славиковой тёщи.

Вот мы и надёргали из фермы материал для предстоящего предмета меблировки. Вполне даже крепкие доски оказались, просто прибиты чересчур длинными гвоздями, однако с нами лом имелся.