Честный Лось из племени ахулинамистов

Она отходит, а мне вдруг бросилась в глаза складочка на белой скатерти стола — кто-то неловко обращался с утюгом. Мне достаточно возложить ладонь на скатерть и повести рукой, слегка. Складки — как ни бывало…

… ну ещё бы, столькпришлось пелёнок перегладить — сниму любую складку, одним только прикосновением, запросто…

Приблизилась официантка и вышла снова, не нарушая тишины в тенистом зале. Приступаю к супу; рыбный, по рецептам портового города. На невысокой эстраде неподалёку, торжественно и понимающе хранят молчание динамики и усилители отсутствующей ресторанной группы.

… и что бы такое послушать?… что-нибудь лёгкое… ладно, пусть будет The Smokie…

Щёлкаю пальцами.

Ни звука.

… что?! Разве я не всемогущ?! или тут у них по-другому включается?

Тут-то и грянуло оно, сокрушительное, как нежданный удар в сплетение, чувство просчёта. Где-то случился непоправимый промах. Я допустил жуткую ошибку.

Совсем не могу есть этот суп. Рис превратился в ракушки, стёртые в порошок, и те осели на дно тарелки слоем мелких перламутровых осколков.

… где-то что-то катастрофически не то… что-то упущено, или не так истолковал… но что?!

В напряжённом раздумье, я начинаю похаживать между столов, туда-обратно. Подошедшей официантке объясняю, что я не могу есть, я что-то забыл.

— Что?

— Мой пиджак в туалете, — говорю первое, что взбрело на ум.

И в тот же миг распахивается дверь зала, аккуратненький пенсионер провозглашает, что мой пиджак внизу, в раздевалке.

Я спускаюсь вниз — к барьеру раздевалки, где женщина, с неповторимо сочным Одесским говорком, вручает мне пиджак, доставленный старичком из туалета.

— А карманы же ж полные были, — говорит гардеробщица с горьким укором, понятным нам обоим. Это она сказала, что Солнечный Город меня всё же дождался и одарил всячески, а я растерял дары из-за непростительно глупой ошибки, хоть и не знаю какой.

Я уныло иду наверх — расплатиться за суп из молотого перламутра…

~ ~ ~

Это как в той настольной игре — поднимаешься всё выше и выше по извилистой тропке из цифр, а потом проваливаешься в трубу, прочерченную до самого низа. Взззыхх!…

Я выкатился на улицу из ресторана «Братислава», где сознательно оставлял пиджак в туалете, потому что у него в кармане мои документы и деньги, а я уже достиг и оказался в новом блистающем мире, где уже и близко не нужны ни в деньги, ни в документы.

. .. .

По пути к автобусной станции, замечаю длинную прореху в своих штанах. От бедра. Шов лопнул книзу от правого кармана, поверх ляжки. Дальше иду прикрыв дыру снятым пиджаком с пустыми карманами — рассыпал, не смог сохранить подарки…

Распахнутая настежь ячейка автоматической камеры, где я оставлял портфель и сумку — пуста.

На последний рубль я купил билет до Южного и, вместе с копейками сдачи, сунул в задний карман.

Автобус битком, пассажиры тесно стоят в проходе. Моя соседка по сиденью неслышно вздыхает, и всё трёт и трёт несводимое пятно на ткани своей юбки. Но никакие чистящие средства из Аравии его уже не смогут…

Я знаю — она запятнана из-за моей промашки. По моей неведомой вине.

Душный автобус тормозит перед всеми и каждым, красным от гнева, светофором. Потом он застревает в долгом ожидании на перекопанной траншеями улице, пропуская нескончаемую дружину унылых пионеров, что плетутся в пыли вдоль земляных куч… Кругом я виноват — испортил праздник…

Мало-помалу автобус таки выбрался из города. На остановках пассажиры безвозвратно его покидают. Но я дождался и сошёл на предпоследней — неправильно явиться в Южный с дырой, как рана от копья в бедре у Спартака.

. .. .

На окраине посёлка, я почтительно поприветствовал пацана лет двенадцати, затем попросил иглу с ниткой. Он понимающе отвёл меня в укромную заросль бурьяна, позади ограды из неравномерно крупных параллелепипедов светлого камня в кладке стены с толстыми швами раствора.

Он убежал, чтобы вернуться с другом, который имел при себе иглу на длинной чёрной нити.

Пацаны уселись на забор, спиной ко мне. Сняв штаны, я начинаю зашивать лопнувший шов. По ту сторону каменной стенки, визжат тормоза, ревут и грохочут моторы машин по трудным дорогам нескончаемой вселенской битвы…

Дружки сидят, типа они не при делах, и это не за их спиною, в густых бурьянах, член РВС штопает набедренную рану…

С признательной, нескрываемой благодарностью, я вернул иглу, а в ней достаточно ещё длинный отрезок нити. Уже один, опускаюсь под Яблоню, достаю «Беломор», закуриваю, а остаток полусожжённой на своём же пламени спички вгоняю в землю целиком, чтоб хорошо угасла.

О! Как она взвыла! Истошным, отчаянным воплем — та пегая корова под соседним деревом, вскинув свою морду к небесам с протестом и жалобой…

Да ведь не знал же я! Всё слишком тесно переплелось одно с другим, так посросталось!

~ ~ ~

Потом я брёл через густой Ивняк, а в небе высоко над ним зависла распростёрши крылья крупная, как аист, птица. Он реял там не сдвигаясь, на одном месте, почти неподвижно. Крылатый сонм сопровождения помельче, тоже не шевелясь, приклеились к небесной тверди по обе стороны от аиста…

… так вот где — вышний Главный… Бог ты или Дьявол, или Что уж там ещё, — мне не понять… суматошный мир сплетён в чересчур неразборчивую путаницу… и вот он — я, без всего, только документы, карманный блокнот, ручка и платок с небольшим парусником… пора нам заключать договор, ведь так же оно вроде принято?

Достаю ручку и автобусный билет. Без понятия, как составлять подобные контракты, я просто ставлю подпись под колонкой цифр, выбитых кассовым аппаратом автостанции № 3. Ручку кладу в карман, а билет — на листья гибкой ивовой развилки. Оборачиваюсь спиной к документу — играем по-честному, без подглядки.

Дуновение, подобно шелестящему порыву ветра, взвихрило кусты… Когда я обернулся, билет всё так же возлежал в той самой развилке, однако перевёрнут обратной, чистой стороной кверху… так вот какая у тебя подпись? чётко! такую не подделать…

Из зарослей я вышел к высокому кирпичному зданию, что смахивало на центральный склад завода КПВРЗ, и там стал спрашивать у встреченных, где отдел кадров. Мне сказали, что всё уже закрыто, но после второй смены будет автобус в город, мне надо подождать.

~ ~ ~

Ждать довелось долго, потом я долго ехал через ночь маленьким автобусом ПАЗ. Попутчики, по двое-трое, сходили на тускло освещённых улицах, пока водитель не велел и мне покинуть совсем уже безлюдный салон ПАЗа, на углу просторной пустой площади.

Впереди мерцал жёлтый свет фонарей в узкой улице, и я пошёл между её заборов, потом свернул налево, на следующем раздорожье повторил этот выбор. Сухое цоканье когтей по асфальту шло следом, за моей спиной, не отставая. Судя по звуку, пёс был здоровенный, но я совсем не боялся и не оглядывался, а продолжал медленно идти.

Но вот впереди открылась всё та же широкая площадь, и я остановился, не доходя метров двадцать, потому что тут был мой пост. Жёлтый свет фонаря удерживал свой одинокий столб внутри просвеченного колпака-конуса. Но я оставался вне жёлтого круга, неясно разлитого по асфальту… Ему никак не дотянуться до моих ног.

Из чёрного силуэта пятиэтажки слева, украдчивой рысцой, пересекла дорогу кошка — раствориться в тёмном дворе хаты справа, с дощатым забором, где её встретило восторженное бряканье собачьей цепи. Свиданка противоположностей. Порой даже рабам перепадает…

. .. .

Ночь продолжалась, а я стоял не шевелясь, делая вид, что даже не догадываюсь, и не имею отношения к невыносимо скрежещущей кутерьме за горизонтом, где, визжа металлом, стопорилось движение гигантских шестерней вселенского механизма — из-за моей непоправимой ошибки…

~ ~ ~

Когда у меня за спиной затормозил самосвал, я обернулся, но не уступил дороги, а только вскинул вверх правую руку, потому что — это мой пост.

У сидящих в кабине отсутствовали головы, непроницаемо чёрная мглистость отрезала их им по самые плечи, облитые фонарным светом из жёлтого конуса.

Шофёр, когда спустился из кабины, оказался с головой, и даже в кепке. Он бережно отвёл меня в сторонку. Я не противился.

Освободив дорогу, он сел обратно и уехал, увозя второго, с аспидно-чёрной тьмой на плечах. Чёрным прочертились на дороге следы его покрышек. Так оставлять нельзя — вселенская тьма станет расползаться, следуя этим чёрным вехам. Я принялся затирать путеуказчики подошвами моих туфель. Надолго ли хватит обувки?

В ответ поднялся ветер, со стороны площади прибежала распахнутая газета, потёрлась об мою ногу. Я различил заголовок: «Гробница Князя». Долго же ты добиралась, голубушка. Она шелестнула прощально, и поскользила дальше пританцовывая по уличномуасфальту.

Небо посерело… Утомлённая псом, но довольная, кошка осторожно перешла дорогу, обратно к своей пятиэтажке. К своей барской повседневной жизни, на чердаках высшего света. Жалобный скулёж отчаяния и всхлипы звякающеё цепи звучали ей вслед.

Наступил рассвет нового дня, но я всё так же стоял на посту, покуда женщина в белом не прошла вдоль дальнего края площади, справа налево, к углу, который не просматривался от моего поста.

Вскоре старуха в чёрном проковыляла в том же направлении, толкая детскую коляску. Но я знал, что в коляске нет никакого младенца. Это она толкает яйца. Белые, круглые как шары бильярда. Яйца. Гроздьями.

Мне стало ясно, что уже можно оставить пост, и я взошел в безлюдье площади…

Всё дальше и дальше уходил я, не нарушая тишины пустых улиц, пока не свернул в открытую дверь проходной.

В тесной дежурке, я попросил воды у высокого старика в чёрной робе, в очках и кепке. Он дал мне стакан воды, и мы на пару пристально следили: проглочу ли я чёрную соринку, что плавала кругами по поверхности?

Я выпил до дна. Соринка прилепилась к стенке стакана. Чёрный старик сказал мне, как пройти в Бюро по трудоустройству…

~ ~ ~

Бюро оказалось запертым, но потом пришла женщина с ключом, и открыла. Я сказал ей, что ищу работу, а она ответила, что нужно подождать ещё одну работницу, которая скоро придёт.

Неподалёку от бюро нашлось открытое молочное кафе. На оставшиеся копейки, я купил большую бутылку молока, но выпил только половину. Сколько вместилось в объём высокого стакана из тонкого стекла. Над ним я повторил прощальные слова Ромео, произнесённые с отравой в кулаке: «Пью за тебя, любовь!» А потом выпил.

К моему возвращению, вторая работница успела появиться. С первого же взгляда безошибочно опознавалось, что — это Смерть, а которая пришла первой — Любовь.

Смерть проверила мои документы и раздражённо объявила, что я уже побывал в разводе, но Любовь только улыбнулась, отвечая ей: «А и что такого?»

Потом она вышла в другую комнату — позвонить куда-то, а я остался с недовольной Смертью, в которой проступало некое сходство с Ольгой. Наверное, окрасом волос, хотя и подлиннее.

Вернувшись, Любовь сообщила, что мне нашлась работа в Одесском Шахтоуправлении, и теперь нужно пойти на Площадь Полярников, найти там главного инженера. А ещё напомнить ему про машину, а то она забыла по телефону сказать. Машину для Марии. Хорошо? Он знает…

. .. .

Главный инженер сказал, что в Управлении для меня нет места, а только есть работа в шахте, крепильщиком. Но у меня же высшее образование.

Довольно торопливо, я его заверил в покладистости своего образования, которое никоим образом не помешает исполнению моих трудовых обязанностей под землёй, уж это точно!

Тогда он меня послал в кузов грузовика, что молча дожидался рядом с управленческим крыльцом на площади.

Машина тронулась, и вскоре город уплыл за горизонт. Из пространства над головой исчезла густая сеть проводов коммунального электроснабжения и связи. Кроме меня, в кузове ехал высокий и белый, но явно навидавшихся, хлебнувший в жизни всякого, холодильник. И ещё пара чёрных цепей. Своим строением, из одного семейства с бензопильными, но помощнее и более длинные.

Они казались парой змеИщ, совокупившихся в случке и, в непрерывной тряске на колдоёбинах дороги, неумолимо подползали к моему личному пространству по днищу дощатого кузова.

В посёлке, озаглавленном «Вапнярка», грузовик свернул на территорию производственного вида. Инженер высунулся из кабины и сказал мне сбросить цепи из кузова.

С облегчеием, я сошвырнул хищных, похотливых тварей в широкую лужищу, хотя рядом хватало и сухого места.

— Ты что творишь? — взвопил главный инженер, хотя и видно было, что ему понравилась моя расправа.

Водитель грузовика поволок утопленниц в распахнутую дверь склада. Потом мы заехали в жилой район посёлка, где перетащили холодильник в один из коттеджей в группе дачных домиков, обнесённых общим низеньким штакетником. Главный инженер сунул шнур в розетку — удостовериться, и холодильник удовлетворённо заурчал.

— Чуть не забыл, — сказал я, — Мария просила прислать машину.

На самом деле, я помнил эту условную фразу всю дорогу, просто выжидал момент предельной подходящести…

. .. .

Главный инженер объяснил, как пройти к уличному крану. Я пошёл туда, снял пиджак, обмыл ладони и руки до коротких рукавов рубашки, а также лицо и шею. Пара милиционеров, со звёздочками в погонах, стояли сбоку от меня, с другой стороны — тоже офицеры и в таком же точно количестве, однако форма общевойсковая.

Они вчетвером терпеливо ждали, покуда я плескался, потому что я — с главным, и, после омовения, никакой игле уже не прокусить кожу моей шеи. Потом я закрутил кран и утёрся крохотным носовичком, что вмиг промок.

Покинув посёлок, грузовик продолжил путь, транспортируя только одного меня на весь кузов. Шоссе нырнуло в прямой глубокий спуск, а справа вдруг открылась бескрайняя пустота. Необозримый беспредел.

В растерянности, я не сообразил, что это. Однако миг спустя, пространство шевельнулось, пришло в движение, белые гребешки длинных волн побежали к берегу. Так, это же море!

Я вынул блокнотик и, после сверки с квадратом циферблата на запястье, вписал по внутренней стороне задней обложки:

«20 июля, 1979

13: 30: 15

Ира

Сергей

Лилиана»

Шоссе снова устремилось вверх. Одолев подъём, грузовик свернул на грунтовку влево и, через околицу посёлка, выехал в поле, где просёлок продолжился впритирку к лесополосе. Спустя ещё два километра, в конце затяжного уклона показались два-три строения барачного типа.

Дорога миновала их, а сотней метров далее, закончилась широкой впадиной карьера. На дне его стоял домик с вывеской «Шахта Дофиновка». Рельсы узкоколейки тянулись мимо конторских окон к тёмному зеву тоннеля, что прорезал отвесную стену котлована.

~ ~ ~

В троице обшарпанных, но живучих кресел (благодаря выносливости подлокотников), за парой наглухо зашторенных окон, в комнате сидели трое.

Ближе всех к занавескам углового окна, располагался мастер шахты, рыжеватоусый, лет сорока пяти, что подтверждалось довольно поредевшим количеством волос на его темени.

Из кресла от стены напротив, главный инженер, весело посмеиваясь, делился новостью о моём швырке цепных змей в лужу. Бурное веселье рассказчика, не встретив и малейшего отклика, сникла, и главный инженер прекратил нагнетать излишний ажиотаж. Его предупредительно напряжённое внимание к сидящему напротив свидетельствовало без всяких околичностей, — кто тут в натуре главный.

Из кресла по правую руку от мастера, под вторым окном, я, по его требованию, протянул свой паспорт, испытывая неловкость за довольно-таки задрипанный вид моей ксивы.

Он раскрыл книжицу и, не прикасаясь, повёл правой ладонью над страницами.

Буквально на глазах, бумага документа ожила и преисполнилась до хруста прояснённой жизнью, как будто прямиком из типографии. От неё даже стали исходить лучики эктоплазменного свечения. Неясный свет из недр бумажной структуры.

Заворожённо, главный инженер и я воззрились на происходящее — чудес нам не дано творить. Теперь не оставалось места ни малейшему сомнению, что я таки сумел дойти до Главного…

(… издавна покинув твердь небес, приял Он облик мастера заштатной шахты. Имя? Всуе поминать не след. Могу лишь проблаговестить, что отчеством Себе избрал Он — «Яковлевич»…)

. .. .

Потом я сказал, что мои вещи пропали на автостанции в Одессе, денег нет, а мне надо позвонить жене, она там беспокоится.

Мгновенно протянув мне тёмно-синюю пятирублёвку, главный инженер синхронно объявил, что жить я буду в общежитии, которое у въезда в котлован карьера.

Мне не требовалось особых пояснений, что общежитие, как и сама шахта, всего лишь обманчивая иллюзорность для легковерных простачков и лохов не от мира сего, в котором нужно быть постоянно начеку. Поэтому я выщипнул коричневатую пушинку из сложенного вдвое денежного знака и, технично ненавязчивым жестом, плавно переложил мягонькую метку на исцарапанный подлокотник — мы тут все понимаем друг друга, не так ли?

Глава

~ ~ ~ Якобы Шахта

Помимо исполнения своих непосредственных обязанностей — сперва на должности крепильщика, а впоследствии помощника машиниста камнерезной машины, не говоря уже о более краткосрочных работах и заданиях — я непрестанно пребывал в напряжённом поиске ответа на вопрос: что кроется за видимым фасадом непосредственного окружения?

Стремление к хоть мало-мальской ясности не оставляло меня и в Одессе, куда я нередко наезжал позвонить в Нежин с переговорного пункта междугородней телефонной связи на улице Пушкинской. Откуда деньги? Занимал в общежитии до аванса или зарплаты у Славика Аксянова или его жены Люды.

. .. .

В этом, скажем так, общежитии, переделанном из якобы коровьей фермы, насчитывались четыре (ну, допустим — 4, чтобы не усложнять) комнаты, по обе стороны длинного коридора, что из конца в конец пронизывал всё одноэтажное строение барачного типа.

В одной из комнат обитала молодая бездетная семья Аксяновых. Соседнюю занимала Бессарабская семья с годовалым ребёнком. Из-за следующей по коридору двери изредка появлялся пожилой электрик-одиночка.

Мне досталась комната в противоположной стене коридора. Решётка в единственном окне помещения требовалась, как меня неоднократно пытались убедить, для сохранности рации. Которая там, разумеется, отсутствовала.

Прежде чего бы то ни было прочего я извлёк из окна железную раму с прутьями того же металла, и разместил её снаружи, в чащу густого, доросшего до подоконника бурьяна. Затем я побелил стены и весь вечер напролёт вёл беспрерывные баталии с мириадами вампиров, прикинувшихся комарами. Моим холодным оружием служила газета, свёрнутая в трубку.

На следующее утро Славик Аксянов, в крайне измочаленном состоянии замордованной внешности, поинтересовался, чем это я весь вечер занимался, по окончании ремонта.

— Сафари, — кратко отвечал я, не вдаваясь в подробности, — по его виду и без пояснений сам собой напрашивался вывод, что бедолага едва жив, после вчерашней газеты.

. .. .

Остальные двери коридора стояли запертыми как в замке Синей Бороды, за исключение первой направо от входа, где находился душ…

Работники шахты прибывали утренним грузовиком из пары посёлков: Вапнярка и Новая Дофиновка. Подъезжая, они гикали и свистели в кузове как черти, но сами себя называли махновцами.

Раз в два дня какая-либо пáра их наполняла вместительный бак душа водой, которую натаскивали из небольшой халабуды в овраге, метров за тридцать от общежития. Она таила в себе глубокий колодец с ведром, прикованным цепью к железному вороту. Электрические тэны нагревали содержимое бака задолго до окончания рабочей смены.

. .. .

Чуть на отшибе, ниже по склону от барачного общежития, среди высоких трав различался верх будки одноместного сортира с жестяными стенками. Дверь отсутствовала, и потому к сооружению следовало приближаться с каким-либо упреждающим насвистыванием, чтобы не застать сидельца в позе орла на жёрдочке…

Через проём отсутствующей сортирной двери открывался бесподобный вид на водную гладь лимана и на его же противоположный обрывистый берег.

~ ~ ~

(…возникшее сто лет назад понятие «поток сознания» существует и поныне, предполагая будто человек способен мысленно (т. е., про себя) комментировать происходящее вокруг, или случайно думать о чём-то постороннем, не имеющем ничего, на первый взгляд, общего с тем, что вокруг него творится.

Первым литератором, применившим идею «потока», принято считать Ирландца по имени Джеймс Джойс, хотя сам он делал попытки подставить некоего Француза, у которого якобы перенял приём. Однако задолго перед этим, хоть и в меньших масштабах, «поточные» размышления отмечались у несостоявшейся тёщи князя Мышкина, в романе «Идиот» Фёдора Достоевского.

Таким образом, «поток сознания» явно из разряда открытий, которые приходится делать неоднократно и в различных местах, на всякий, чтоб не затерялись. Сам же «поток», вкратце, доводит до сознания людской расы, что человек способен обмениваться мыслями с немного призадумавшимся самим собой.

Пережитое мною в то сумасшедшее лето 79-го, которое на поверку оказалось самым прекрасным летом в моей жизни, вряд ли можно назвать «потоком сознания». Поток? Помилуйте! И близко нет! Нахлынуло половодье — безудержное, освежавшее каждое из моих пяти чувств, держа их в постоянной неусыпно напряжённой настороженности.

В круг, с которым я общительно обменивался мыслями, входил не только сам я, но и каждый встречный-поперечный, будь то хоть мелкий камешек на пыльной обочине дороги.

Один раз вместо камешка там валялась костяшка (пластмассовая, от беллого домино с чёрными крапушками: "пусто-три").

— Ну а кто бы сомневался! — сказал я ей, — Ничто ниоткуда не берётся и никуда не исчезает. Закон сохранения материи с уроков Бинкина.

Иногда я приставал даже к ночным звёздам, что влажно мерцали в тёмно-лиловой вышине.

— Нет, ну вы такое видели?

А те, с высокомерным безразличием, отвечали: «Видали и похлеще, и не только тут». И продолжали перемаргиваться дальше, как миллионы миллионов лет до нашей эры.

И меня ничуть не напрягало такое вулканическое извержение непрерывного мыслепотока. В конце концов, человеческий мозг использует всего лишь 10% заложенного в нём природного потенциала. Так пусть разомнётся, сметёт паутину и пыль скопившиеся в остальных процентах!

Разумеется, в рабочее время интенсивность моего одиночного мозгового шторма несколько снижалась — рабочее место казалось более статичным и устоявшимся, по сравнению с ежесекундными переменами жизненных обстоятельств на улицах большого города. Однако с гордостью могу констатировать, что даже на глубине 38 метров под поверхностью Земли, интенсивность моей умственной деятельности значительно превышала убогий 10%-ный стандарт…)

~ ~ ~

Шахта «Дофиновка» добывала «кубик» — трёхмерные каменные блоки 20 см х 20 см х 40 см, вырезанные из подземных залежей известняка. Для этой цели из котлована, образованного давно выработанным карьером, круто, но не вертикально, углублялся центральный, он же стволовой тоннель, от которого там внизу, под 38-метровой толщей других напластований, расходились штольни — (тоже тоннели, но пониже и поуже) — как ветви от ствола дерева.

В конечной точке каждой такой ветви-штольни стояла камнерезная машина, которая и нарезала «кубик» из стены перед своим носом.

Такова общая картина с высоты птичьего полёта, если, конечно, умеешь зрить насквОзь до упомянутых глубин земной тверди…

. .. .

Ну, а в частности, ментор, обучавший меня тонкостям крепильщицкой профессии, носил звучное княжеское имя времён древней Руси-Матушки — Ростислав. Однако на него он не откликался, имя звучало слишком чуждым даже для него лично. Для всех он являлся Чарликом, и по-другому его никто не величал.

Прежде всего, он повёл меня в штольню Машины № 3, потому что трепетал перед её машинистом, которого Чарлик именовал исключительно по отчеству — Капитонович. Будучи мелким бесом, Чарлик всячески подлизывался и лебезил перед Капитоновичем. То был заслуженный рогатый, когда-то отмотавший срок в десять лет.