Вкус Пепла

- Как ты? - спросила я, когда она наконец отпустила меня.

- Я? - она всплеснула руками. - Да все здесь же! Пекарня моей мамы теперь моя. Помнишь, как мы воровали там булочки с шоколадом? Так вот, теперь я пеку их сама. И они все такие же вкусные!

- Ты всегда говорила, что уедешь в Лос-Анджелес, - заметила я.

- А ты всегда говорила, что вернешься, - парировала Кэсси, и ее улыбка стала чуть мягче. - Но я рада, что ты здесь. Правда рада.

Я не знала, что сказать. Вернуться я не планировала - и уж точно не так.

- Ты видела Лиама? - спросила она вдруг, понизив голос.

- Живу с ним под одной крышей, - вздохнула я.

Глаза Кэсси расширились.

- Так это правда? Роза правда оставил виноградник вам обоим?

- Правда. И теперь мы заперты вместе на целый год.

Кэсси присвистнула.

- Ну, старик знал, что делал, - пробормотала она.

- Ты так думаешь?

- Я знаю, - она взяла меня за руку. - Слушай, я не знаю, почему ты уехала тогда. Ты никогда не рассказывала. Но я знаю Лиама. И я знаю тебя. Вы оба идиоты, которые так и не переросли свою первую любовь. Может, пришло время разобраться с этим?

Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент из магазина вышел Лиам с какой-то коробкой в руках. Он увидел нас, и его лицо на мгновение стало жестким.

- Кэсси, - кивнул он.

- Лиам, - она улыбнулась. - Все еще злишься на меня за тот случай с мукой?

- Я не злюсь, - буркнул он. - Но больше никогда не поверю, что ты просто «случайно» просыпала мешок мне на голову.

- Это была месть, дорогой, - Кэсси подмигнула мне. - За то, что ты разбил мое окно бейсбольным мячом.

- Это было пятнадцать лет назад!

- У меня хорошая память.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Эти люди - Кэсси, Лиам, Энцо, все остальные - они были моей жизнью когда-то. Они были моим домом.

И, может быть, еще не поздно вернуть его.

Вечером мы вернулись на виноградник. Лиам сразу ушел к себе, а я осталась на веранде, глядя, как солнце медленно тонет за холмами. Небо горело алым, оранжевым, розовым - таким буйством красок, какое бывает только здесь.

На перилах веранды лежал старый конверт, которого я раньше не замечала. Я взяла его в руки. На нем было написано всего одно слово, выведенное знакомым, слегка дрожащим почерком деда: «Ливви».

Мое сердце ухнуло вниз. Письмо. Он оставил мне письмо.

Я открыла конверт дрожащими пальцами, развернула листок и прочитала:

«Ливви, девочка моя.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не вини себя. Я знаю, что ты будешь винить, но не надо. Ты моя внучка, и я люблю тебя, даже когда ты за три тысячи миль.

Я оставил тебе виноградник не для того, чтобы наказать. Я оставил его, потому что ты потеряла свои корни, а без корней дерево падает. Ты думаешь, я не знаю, почему ты сбежала? Я знаю больше, чем ты думаешь. И я прошу тебя об одном: будь честна с собой. Хотя бы раз.

Лиам - хороший человек. Он был рядом, когда тебя не было. Не делай ему снова больно. И себе тоже.

Я верю в вас обоих.

Дед».

Я прижала письмо к груди и закрыла глаза. Слезы, которые я сдерживала все эти дни, наконец прорвались - горячие, соленые, настоящие. Я плакала по деду, по себе, по Лиаму, по всему, что мы потеряли и что, может быть, еще можно было найти.

Где-то вдалеке шумел океан, и старый дом скрипел на ветру, словно утешая меня.

Я еще не знала, что делать дальше. Но впервые за десять лет я была готова попробовать.

Глава 6. Прикосновение к земле

Утро началось не с кофе, а с крика.

Я подскочила в кровати, разбуженная чьим-то воплем, доносящимся со стороны виноградника. Сердце колотилось где-то в горле, пока я натягивала джинсы и неслась вниз по лестнице, представляя самое худшее: пожар, несчастный случай, Лиам, попавший под трактор...

На улице я застала странную картину: Мигель стоял по колено в грязи у оросительной канавы и отчаянно жестикулировал, а Лиам и Энцо склонились над каким-то механизмом. Никакой крови. Никакого пожара. Только сломанный насос, вокруг которого уже собралась небольшая толпа работников.

- Что случилось? - выдохнула я, подбегая.

Лиам поднял голову, и на его лице промелькнуло что-то вроде удивления. Видимо, он не ожидал увидеть меня здесь в такую рань.

- Насос накрылся, - бросил он, вытирая руки о штаны. - Старая рухлядь. Гарсия говорит, нужна новая деталь, а ее повезут из Сан-Франциско три дня.

- Три дня? - ахнул Мигель. - А полив? Лозы же сгорят!

- Не сгорят, - отрезал Лиам. - Будем поливать вручную.

Я перевела взгляд на виноградник. Двадцать пять акров. Вручную. Это звучало как приговор.

- Я помогу, - услышала я собственный голос прежде, чем успела подумать.

Лиам уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Энцо крякнул, пряча улыбку в седые усы.

- Ты? - переспросил Лиам. - Ты когда-нибудь держала в руках шланг?

- Нет, - призналась я, чувствуя, как внутри закипает упрямство. - Но научиться никогда не поздно, верно?

Он смотрел на меня долго, оценивающе. Потом пожал плечами и протянул мне пару рабочих перчаток.

- Держи. Если передумаешь - скатертью дорога.

Я натянула перчатки, чувствуя себя так, словно надела рыцарские доспехи. Впереди был длинный день.

Через два часа я поняла, что такое настоящая работа.

В Нью-Йорке я считала, что трудоголик - это человек, который задерживается в офисе до десяти вечера. Теперь мне хотелось рассмеяться собственной наивности. Настоящая работа - это когда ты таскаешь ведра с водой под палящим солнцем, и каждый мускул в твоем теле воет от напряжения. Когда пот заливает глаза, а спина ноет так, словно по ней проехались катком. Когда ты смотришь на часы и понимаешь, что прошел всего час, а впереди еще целая вечность.

Но странное дело - мне это нравилось.

В этом была какая-то первобытная честность. Никаких контрактов, никаких судебных заседаний, никаких клиентов, которые врут тебе в лицо. Только земля, вода и лоза, которой нужна помощь. Я чувствовала, как с каждым вылитым ведром из меня уходит напряжение, копившееся годами. Словно я смывала с себя не только пыль с листьев, но и что-то гораздо более глубокое.

- Неплохо для городской девчонки, - заметил Энцо, проходя мимо. - Но не переусердствуй. Первый день самый тяжелый.

- Я справлюсь, - ответила я, хотя руки уже дрожали.

К полудню я поняла, что переоценила свои силы. Солнце палило нещадно, голова кружилась, а ноги стали ватными. Я присела в тени старого дуба, пытаясь отдышаться, и тут передо мной возник Лиам. В его руке была запотевшая бутылка воды.

- Пей, - сказал он, протягивая ее мне.

Я взяла, благодарная, и сделала несколько жадных глотков. Вода была ледяной, с привкусом железа - наверное, из старого колодца.

- Почему ты это делаешь? - спросил он вдруг.

- Потому что виноградник теперь и мой тоже, - ответила я, утирая пот со лба.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

- Это не твое, Оливия. Ты здесь чужая.

Его слова должны были ранить. Раньше ранили бы. Но сейчас я почему-то не чувствовала злости. Только усталость и странное, новое ощущение - решимость.

- Может, и чужая, - сказала я тихо. - Но я хочу перестать ею быть.

Лиам перевел взгляд на меня. Его серые глаза были непроницаемы, но что-то в них дрогнуло - на секунду, не больше.

- Увидим, - бросил он и пошел дальше.

Вечер опустился на долину, словно прохладное одеяло. Я сидела на ступеньках веранды, чувствуя, как гудят мышцы, и смотрела на закат. Каждый сустав ныл, ладони покрылись мозолями, несмотря на перчатки, но внутри было странное, давно забытое чувство. Удовлетворение.

Лиам появился неслышно. Просто сел рядом, поставив между нами две бутылки пива. Одну подвинул ко мне.

- За первый рабочий день, - сказал он.

Я взяла бутылку. Сделала глоток. Пиво было холодным и горьковатым, совсем как он сам.

- Ты удивил меня сегодня, - произнес он, не глядя на меня. - Я думал, ты сдашься через час.

- Я тоже так думала, - призналась я.

Он хмыкнул, и это было почти смехом. Почти.

Мы сидели молча, глядя, как солнце тонет в океане. Вокруг стрекотали цикады, где-то вдалеке лаяла собака. И вдруг - сама не знаю зачем - я заговорила.

- Знаешь, что было самым трудным в Нью-Йорке? Не работа. Не конкуренция. А тишина.

Лиам повернулся ко мне, и я продолжила, глядя в одну точку на горизонте:

- Там никогда не бывает по-настоящему тихо. Всегда сирены, машины, соседи за стеной. Но внутри, - я прижала ладонь к груди, - внутри была такая тишина, что я боялась сойти с ума. Я заполняла ее работой, встречами, алкоголем - чем угодно, лишь бы не слышать эту пустоту.

Я замолчала, сама удивленная собственной откровенностью. Лиам ничего не сказал, но его молчание было другим - не враждебным, а слушающим.

- Почему ты уехала? - спросил он наконец. И это был не тот резкий вопрос, который он бросал мне раньше, полный обвинения. Это был тихий, почти осторожный вопрос. Словно он действительно хотел понять.

Я закрыла глаза. Тайна, которую я хранила десять лет, подступила к горлу, словно рвотный ком. Момент был сейчас. Расскажи ему, прошептал внутренний голос. Расскажи, что ты узнала тогда, за два дня до отъезда. Что ты увидела. Что сломало тебя.

Но страх - старый, липкий, знакомый - сжал горло. Я не могла. Пока не могла.

- Я не могу сейчас, - прошептала я. - Еще не готова.

Я ожидала злости. Разочарования. Чего угодно. Но Лиам просто кивнул.

- Когда будешь готова - я здесь, - сказал он тихо. - Не ради тебя. Ради Розы.

Он встал и ушел, оставив меня одну на веранде. Но его слова все еще звучали в воздухе. «Когда будешь готова - я здесь».

И впервые за десять лет я подумала: может быть, однажды я действительно буду готова.

Я поднялась и медленно пошла к старой лозе - той самой, что посадил прадед. В лунном свете она казалась серебряной. Я коснулась ее ствола, чувствуя под пальцами грубую кору, и прошептала:

- Я вернулась. Не знаю, надолго ли. Но я здесь.

Ветер шевельнул листья, и мне показалось, что лоза ответила мне - тихим, древним шепотом. Шепотом Лоз.

Глава 7. Под водой

Деталь для насоса прибыла на четвертый день. Я узнала об этом по тому, как взревел мотор «Ленд Ровера» в шесть утра - Гарсия лично поехал забирать ее с почтового отделения, потому что ждать курьера было некогда. К восьми утра насос уже работал, и по винограднику прокатился коллективный вздох облегчения. Я сама не ожидала, что буду так радоваться какой-то железяке, но когда вода снова пошла по трубам, а лозы заблестели под утренним солнцем, я почувствовала что-то похожее на победу.

- Не расслабляйся, - бросил Лиам, проходя мимо с ящиком инструментов. - Если одна деталь полетела, скоро полетит что-нибудь еще. Это закон.

- Ты всегда такой оптимист? - хмыкнула я.

- Реалист, - поправил он. - Жизнь на винограднике - это не идиллия с открыток. Это череда поломок, которые нужно чинить быстрее, чем они случаются.

И, как всегда, он оказался прав.

Беда пришла под вечер. Я сидела на веранде с книгой (какой-то старый детектив, найденный в дедовом шкафу), когда услышала крик. На этот раз это был Мигель - он бежал от погребов, размахивая руками, словно ветряная мельница.

- Трубу прорвало! - орал он на бегу.- В старом погребе! Все заливает!

Я бросила книгу и побежала за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Старый погреб - это тот, что на восточном склоне, врезанный прямо в холм. Там хранились дубовые бочки с выдержанным вином. Если вода добралась до них...

У входа в погреб уже толпились работники. Лиам стоял по колено в мутной воде и пытался перекрыть какой-то вентиль, но, судя по напору, у него не получалось.

- Чертова труба лопнула по шву! - рычал он, сражаясь с вентилем. - Гарсия, нужна заплатка! Срочно!

Старый механик уже ковылял к погребу с каким-то железным хомутом в руках, но я видела, как прибывает вода. Она хлестала из трещины с такой силой, что стены погреба дрожали.

- Выносите бочки! - скомандовала я, сама не зная, откуда взялся этот командный голос. - Нижние ряды! Пока вода не добралась до них!

Работники на мгновение замерли, глядя на меня, а потом - к моему изумлению - бросились выполнять приказ. Даже Лиам ничего не сказал, только бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то похожее на одобрение.

Следующие два часа слились в один бесконечный, мокрый, грязный кошмар. Мы выкатывали тяжелые дубовые бочки из погреба - каждая весила по несколько сотен фунтов, и мышцы выли от напряжения. Вода хлестала нам в лица, смешиваясь с потом, одежда прилипла к телу, ботинки увязали в грязи. Но мы успели. Когда Гарсия наконец перекрыл трубу и наложил заплатку, вода уже подобралась к предпоследнему ряду бочек, но не тронула их.

Я стояла, опираясь на стену, и пыталась отдышаться. Легкие горели, руки дрожали, но внутри пульсировало странное, дикое ликование. Мы справились. Я справилась. Я была частью этого.

Лиам подошел ко мне, когда остальные разошлись. Он был весь в грязи, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и в свете фонарей его лицо казалось вырезанным из камня.

- Спасибо, - сказал он. Одно слово. Но оно прозвучало весомее, чем любые длинные речи.

- Это и мой виноградник тоже, - напомнила я, утирая грязь с лица.

Он кивнул. И вдруг - впервые за все время - его губы тронула едва заметная улыбка. Не саркастическая усмешка, не кривая гримаса, а настоящая, пусть и очень сдержанная, улыбка.

- Ты сегодня заслужила ужин, - сказал он. - Я приготовлю.

- Ты готовишь? - я изобразила удивление. - После того омлета я думала, твой кулинарный репертуар ограничен.

- Я полон сюрпризов, - ответил он и пошел к дому.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце бьется быстрее, чем должно было. И это было не от усталости.

Ужин действительно оказался сюрпризом. Лиам приготовил пасту с морепродуктами - просто, но невероятно вкусно. Мы сидели за старым дубовым столом на кухне, ели из потрескавшихся тарелок, и между нами висело молчание, которое уже не было враждебным. Скорее, вопросительным.

- Где ты научился готовить? - спросила я, накручивая пасту на вилку.

- В Италии, - ответил он неожиданно.

Я подняла брови.

- Ты был в Италии?

- Полгода, - он отпил вина. - Сразу после университета. Ездил по программе обмена, работал на винодельне в Тоскане. Думал остаться там.

- Почему не остался?

Он помолчал, глядя в свой бокал.

- Роза позвонил. Сказал, что совсем плох. Что боится не дожить до следующего урожая. Я купил билет на следующий день.

Мое сердце сжалось. Я знала, что дед болел, но не знала насколько серьезно. Мама никогда не рассказывала, а сама я... сама я не спрашивала. Еще одна вина, которую не искупить.

- Ты любил его, - сказала я тихо.

- Как отца, - ответил Лиам просто. - Мой собственный бросил нас, когда мне было шесть. Роза взял меня под крыло, когда я был еще пацаном. Научил всему, что я знаю. Дал мне цель, когда я не знал, куда идти.

Он замолчал, и я увидела в его глазах ту самую боль, которую он так тщательно прятал. Боль потери. Боль, которая делала нас странно похожими.

- Я должна была быть здесь, - прошептала я. - Должна была приехать раньше.

- Да, - сказал он, и это «да» было не обвинением. Просто констатацией факта. - Должна была.

Мы долго сидели молча после этого. Свеча на столе догорала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Где-то за окном ухал филин. И в этой тишине, пропитанной запахом чеснока и старого дерева, я вдруг почувствовала, что мы перешли какую-то невидимую черту.

- Лиам? - позвала я.

- Мм?

- Я рада, что дед оставил тебе половину. Ты заслужил это больше меня.

Он поднял на меня глаза - серые, глубокие, как океан перед штормом, - и долго смотрел, не говоря ни слова. Потом медленно кивнул.

- Спокойной ночи, Оливия.

- Спокойной ночи, Лиам.

Он встал и ушел в свою комнату, а я еще долго сидела за столом, глядя на догорающую свечу и думая о том, как странно поворачивается жизнь. Десять лет я строила стены. Десять лет убегала от прошлого. Но теперь, сидя в доме, который когда-то был моим, с человеком, которого когда-то любила, я впервые задумалась: может ли быть так, что побег - это не решение? Может ли быть, что мое место всегда было здесь?

Ответа пока не было. Но я впервые была готова искать его.

Глава 8. Кровь и лед

Прошла неделя с ночи затопления. Неделя, за которую многое изменилось - по крайней мере, внутри меня.

Я начала просыпаться раньше будильника. Научилась отличать здоровый лист лозы от больного. Перестала вздрагивать, когда Лиам входил в комнату. Мы все еще не были друзьями - до этого было далеко, - но перемирие, установившееся после того ужина, держалось. Он все так же был немногословен, но теперь в его молчании не было враждебности. А я все так же многого не договаривала, но теперь это молчание не было бегством.

В то утро я работала в дальнем секторе - том, что спускался к реке. Лозы здесь были старше, корявее, но гроздья на них зрели крупные и темные, обещая богатый урожай. Я возилась с подвязкой, когда услышала шум мотора. Не трактор. Не «Ленд Ровер». Что-то чужеродное, низкое, хищное.

Я выпрямилась, вытирая пот со лба, и увидела, как по гравийной дороге к дому приближается черный седан. Блестящий, дорогой, совершенно неуместный среди виноградников. Мое сердце упало.

Я знала эту машину.

Мама.

Она вышла из седана, словно королева, снизошедшая до визита в колонию. Безупречный кремовый костюм, туфли на шпильках, которые тут же увязли в гравии, идеальная укладка - ни один волосок не выбивался из прически. За десять лет она почти не изменилась. Может быть, только складка у губ стала глубже, а взгляд - еще холоднее.

- Оливия, - произнесла она вместо приветствия. - Ты выглядишь... по-деревенски.

Я опустила взгляд на свои грязные джинсы, рабочую рубашку с закатанными рукавами, мозолистые ладони. Неделю назад ее слова ужалили бы меня. Сейчас я просто пожала плечами.

- Я работаю, мама.

- Я вижу, - она оглядела виноградник с таким выражением, словно перед ней были не ухоженные лозы, а заросли сорняков. - Мы можем поговорить внутри? Здесь ужасно печет.

Я провела ее в дом. Она шла за мной, и я буквально кожей чувствовала, как ее взгляд скользит по стенам, мебели, старым фотографиям. Оценивает. Взвешивает. Словно аукционист, прикидывающий стоимость лота.

- Дом совсем запущен, - заметила она, садясь на краешек дивана. - Твой дед за ним не следил последние годы. Я всегда говорила, что нужно нанять прислугу, но он упрямился. В этом весь Роза.

- Мне здесь нравится, - сказала я, и это было правдой.

Мама поджала губы. Достала из сумочки платиновый портсигар, закурила тонкую сигарету, даже не спросив разрешения. Дым поплыл по гостиной, смешиваясь с запахом старого дерева.

- Я приехала не для того, чтобы обсуждать интерьер, - произнесла она. - Я приехала, чтобы вразумить тебя.

- Вразумить?

- Оливия, ты - успешный юрист. У тебя квартира на Манхэттене. У тебя карьера, которую ты строила годами. И ты собираешься бросить все это ради старого виноградника, который не приносит прибыли?

Я молчала. Она продолжала:

- Я говорила с Маркусом Грином. Завещание можно оспорить. Да, это займет время, но у меня есть связи. Мы можем признать деда недееспособным на момент подписания, можем найти лазейку в формулировках. Ты получишь полный контроль над виноградником и сможешь продать его немедленно.

- Продать, - повторила я.

- Да. Я уже нашла покупателя. Сеть отелей «Ривьера» хочет построить здесь спа-курорт. Они дают отличную цену.

Спа-курорт. На месте «Шепота Лоз». На месте первой лозы, которую посадил прадед. На месте, где Энцо проработал всю жизнь, где Мария сортирует виноград, где Мигель учится быть виноделом.

- Нет, - сказала я.

Мама замерла с сигаретой в руке.

- Что значит «нет»?

- Это значит нет, мама. Я не буду оспаривать завещание. Я не буду продавать виноградник.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Мама медленно затушила сигарету в старой дедовой пепельнице и поднялась. Ее лицо было бледным от сдерживаемой ярости.

- Ты говоришь точь-в-точь как твой дед, - произнесла она ледяным тоном. - Такой же упрямый. Такой же наивный.

- Возможно, - ответила я спокойно. - Но это мое наследство. И мое решение.

- Твое? - она усмехнулась. - Или этого мальчишки? Как его там... Лиам, верно? Мне докладывали, что вы живете вместе. Очень трогательно.

- Это условие завещания, и ты знаешь об этом.

- Я знаю, что ты когда-то была влюблена в него до потери пульса. И, судя по всему, старая глупость возвращается.

Я сжала кулаки. Она била по самому больному - как всегда умела.

- Ты ничего не знаешь о моих чувствах, - сказала я тихо.

- О, дорогая, - мама шагнула ко мне, и в ее глазах блеснул опасный огонек. - Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Например, я знаю, почему ты на самом деле сбежала десять лет назад.

Мир замер. Воздух стал вязким, как сироп. Я смотрела на мать и чувствовала, как холод растекается по венам.

- Ты не можешь знать, - прошептала я.

- О, поверь, я знаю. И если ты не хочешь, чтобы твой драгоценный Лиам узнал правду, - она выделила слово «правду» с особым, садистским удовольствием, - ты сделаешь так, как я говорю.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Комната плыла перед глазами. Тайна, которую я хранила десять лет - тайна, ради которой я сбежала, не попрощавшись, - была в ее руках. И она собиралась использовать ее как оружие.

- Подумай над этим, - сказала мама, направляясь к двери. - Я даю тебе неделю. Если через неделю ты не начнешь процесс оспаривания, я расскажу Лиаму все.

Она вышла, цокая каблуками по деревянному полу. Хлопнула входная дверь. Взревел мотор. А я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя так, словно меня ударили под дых.

Она знает. Боже, она знает.

И теперь она может разрушить все.

Я не заметила, как вошел Лиам. Просто вдруг обнаружила его стоящим в дверях кухни - в рабочей футболке, с полотенцем в руках, хмурым и настороженным.

- Это была твоя мать? - спросил он.

- Да.

- Что ей было нужно?

Я открыла рот, чтобы соврать, но слова застряли в горле. Лиам смотрел на меня - пристально, слишком пристально, - и я поняла, что он слышал. Может, не все. Может, только обрывки. Но достаточно, чтобы понять: что-то не так.

- Она хочет, чтобы я оспорила завещание, - сказала я. Это не было ложью. Просто не всей правдой.