Вкус Пепла

Вкус Пепла

Пролог. Глава 1. Дорога в Сент-Эстебан

Нью-Йорк. Пять дней назад.

Тишина в моей квартире была неестественной. Я сидела на полу у окна, прижавшись спиной к холодной стене, и считала гудки в телефонной трубке. Один. Второй. Третий.

На четвертом ответили.

- Мисс Беннетт? - Голос был сухим, как прошлогодние листья. - Это Маркус Грин, поверенный вашего деда, мистера Маринеса. С прискорбием сообщаю, что Роза Маринес скончался сегодня ночью. Вскрытие завещания состоится через три дня в Сент-Эстебане. Ваше присутствие...

Я отключилась. Просто нажала на красную кнопку и отбросила телефон в сторону, словно он обжег мне пальцы.

Дед умер.

В моей груди что-то оборвалось - глухо, беззвучно, как струна, которую перерезали ножницами. Я зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти его лицо. Широкие ладони, вечно пахнущие землей. Морщины, расходящиеся от глаз лучиками, когда он смеялся. Его голос - низкий, с хрипотцой, пропитанный запахом табака и летнего зноя. «Ливви, детка, иди сюда. Смотри, какая гроздь. Будет лучшее вино в долине».

Я заставила себя открыть глаза.

За панорамным окном горел огнями Манхэттен. Равнодушный, вечно спешащий, принадлежащий мне. Я отдала ему десять лет. Десять лет без писем, без звонков, без единой мысли о человеке, который когда-то был для меня целым миром. Десять лет я убеждала себя, что прошлое осталось в прошлом. Что я вырезала его, выжгла, вытравила.

Но сейчас, глядя на собственное отражение в темном стекле, я видела не успешного юриста с Уолл-стрит. Я видела девчонку, которая однажды сбежала, не оглянувшись. Которая бросила не только деда. Бросила его.

Лиам.

Это имя всплыло из глубин памяти, как пузырь воздуха из толщи воды. Я запретила себе думать о нем десять лет назад. Запретила вспоминать, как он смотрел на меня в ту ночь - последнюю ночь. Как дрожали его губы, когда он спрашивал: «Почему?» Как я не ответила.

Что ж, теперь, похоже, запреты снимаются. Дед мертв. Мне придется вернуться в Сент-Эстебан. И я точно знала, кого встречу там первым.

Глава 1. Дорога в Сент-Эстебан

Аромат Калифорнии ударил в лицо, как только я вышла из здания аэропорта. Сухой, горячий воздух, пропитанный запахом трав, хвои и чего-то еще - едва уловимого, сладковатого. Так пахнет нагретая солнцем земля перед дождем. Хотя дождя здесь не было уже, наверное, месяц.

Я остановилась на мгновение, щурясь от яркого света. После серого бетона Нью-Йорка это было почти невыносимо - весь этот простор, эта синева неба, эта зелень, от которой резало глаза. Сент-Эстебан находился в двух часах езды от аэропорта, в долине, зажатой между океаном и невысокими горами. Место, где время текло иначе. Где каждое утро начиналось с тумана, наползающего с воды, а каждый вечер заканчивался закатами цвета расплавленного золота.

Я ненавидела это место. И любила его. И то, и другое - одинаково сильно.

Машина, заказанная заранее, ждала на парковке. Старый синий «Форд» с потертыми кожаными сиденьями и запахом чьей-то давно выкуренной сигары. Водитель - пожилой мужчина с обветренным лицом и выцветшими голубыми глазами - представился Джо и, кажется, не узнал меня. За десять лет многое изменилось. Я больше не была той худющей девчонкой с обкусанными ногтями и вечно растрепанными волосами. Теперь на мне был безупречный брючный костюм, волосы собраны в тугой узел, на лице - выражение вежливой отстраненности. Успешная женщина. Чужая в этих краях.

- В Сент-Эстебан? - переспросил Джо, заводя мотор. - Редко туда кто ездит. Тихий городишко. Вы по делам?

- Да. По семейным, - ответила я, надеясь, что разговор на этом закончится.

Но Джо, как и все местные, оказался на удивление разговорчивым.

- Семейные дела - это хорошо. Редко сейчас молодежь возвращается. Все норовят в большие города, - он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. - А в Сент-Эстебане сейчас самое красивое время. Лозы цветут. Вы бывали там раньше?

Я отвернулась к окну, делая вид, что заинтересовалась пейзажем.

- Давно. Очень давно.

Машина выехала на шоссе, и я позволила себе расслабиться - настолько, насколько это вообще было возможно. Мимо проплывали холмы, покрытые ковром высушенной солнцем травы. Кое-где виднелись виноградники - ровные ряды лоз, убегающие к горизонту. Каждая лоза была бережно подвязана, каждая гроздь спрятана от солнца широкими листьями. Я забыла, как красиво это может быть. Или, скорее, заставила себя забыть.

Чем ближе мы подъезжали к Сент-Эстебану, тем сильнее сжималось мое сердце. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать, наполняя легкие чем-то горячим и тягучим. Я стиснула зубы, приказывая себе успокоиться. Это всего лишь место. Всего лишь город. Камни, дерево, земля. Ничего больше.

Но я врала себе.

Сент-Эстебан не был просто городом. Он был шкатулкой, в которой хранились все мои воспоминания. Счастливые и страшные. Нежные и разрывающие. Здесь я впервые поцеловалась с Лиамом. Здесь я плакала в объятиях деда после ссоры с мамой. Здесь я чувствовала себя живой - по-настоящему живой. До той ночи, когда все рухнуло.

Джо свернул с шоссе на узкую дорогу, обсаженную старыми кипарисами. Их темные силуэты устремлялись в небо, словно часовые, охраняющие покой долины. За кипарисами замелькали первые домики - белые стены, красные черепичные крыши, увитые плющом веранды. Ничего не изменилось. Словно время здесь остановилось десять лет назад и замерло, ожидая моего возвращения.

- Вам куда именно? - спросил Джо.

- К винограднику «Шепот Лоз», - произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, словно чужой.

Водитель присвистнул.

- К старому Маринесу? Так вы его внучка? - В его глазах мелькнула искра узнавания. - Я слышал, старик умер на прошлой неделе. Хороший был человек. Настоящий. Жаль, что такие люди уходят.

- Мне тоже жаль, - сказала я, и это было правдой.

Джо замолчал, видимо, почувствовав, что разговор не клеится. Машина ехала все медленнее, петляя по узким улочкам, пока наконец не остановилась перед коваными воротами. Я сразу узнала их - тяжелые, темные, с выкованными виноградными листьями. За воротами начиналась длинная подъездная аллея, ведущая к дому.

- Приехали, - объявил Джо.

Я расплатилась, вышла из машины и на мгновение замерла. Воздух здесь был совершенно другим - густым, пряным, напоенным ароматами цветущих трав и влажной земли. Где-то вдалеке, за холмами, глухо шумел океан. Я подняла взгляд к небу - бесконечно синему, пронзительному, какое бывает только здесь, в этой части Калифорнии.

Ворота были приоткрыты. Должно быть, поверенный уже ждал меня. Я подхватила сумку и медленно пошла по аллее, чувствуя, как гравий хрустит под каблуками. С каждым шагом прошлое подступало ближе. Вот этот старый дуб, на который мы когда-то забирались с Лиамом. Вот розарий, который так любила бабушка. Вот сам дом - большой, двухэтажный, с деревянными балками и широкой верандой, увитой глицинией. Он выглядел заброшенным, но не мертвым. Скорее, уснувшим. Ожидающим.

Я поднялась на крыльцо. Дверь была не заперта. Я толкнула ее, и она отворилась с тихим, жалобным скрипом, словно приветствуя меня.

Внутри пахло деревом, сушеными травами и чем-то еще - знакомым до боли. Дедовым табаком. Я замерла на пороге гостиной, не в силах сделать следующий шаг. Все вещи стояли на своих местах: старое кресло-качалка, камин с потрескавшейся плиткой, книжные полки, заставленные томами в кожаных переплетах. На журнальном столике - пепельница с одиноким окурком. Дед так и не бросил курить.

Я провела пальцами по спинке кресла, чувствуя шершавую ткань, и на мгновение прикрыла глаза.

- Прости меня, - прошептала я. - Прости, что не приехала раньше.

Тишина была мне ответом.

А потом я услышала шаги за спиной. Тяжелые, уверенные, мужские. Поступь человека, который привык ходить по этой земле так же естественно, как дышать.

Я обернулась.

В дверном проеме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и темными волосами, выгоревшими на солнце почти до рыжего оттенка. Одет он был просто - в выцветшую футболку и старые джинсы с пятнами земли на коленях. Руки скрещены на груди. Взгляд - серый, холодный, как штормовое море.

Я знала этот взгляд. Я помнила его совсем другим.

- Оливия, - произнес Лиам Кэллахан ровным, ничего не выражающим голосом. - Ты опоздала. Дедушку уже похоронили. Вчера утром.

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Воздух в комнате словно сгустился, стал плотным, обжигающим. Десять лет. Десять лет я представляла эту встречу, прокручивала в голове тысячи вариантов. Но никто из них не начинался с того, что я опоздала на похороны собственного деда.

Лиам смотрел на меня в упор. В его глазах не было ни злости, ни радости - только усталое равнодушие. От этого равнодушия веяло таким холодом, что мне захотелось отступить назад.

- Я не знала, - выдавила я наконец. - Мне не сообщили...

- Сообщили. Твоей матери. Она сказала, что ты не приедешь, - он сделал паузу, и его губы тронула кривая, невеселая усмешка. - Как обычно.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любое оскорбление. Потому что они были правдой. Я не приехала. Ни тогда, десять лет назад. Ни сейчас.

Лиам отвернулся первым. Сделал шаг к выходу, потом остановился и бросил через плечо:

- Поверенный будет здесь через час. Он ждет тебя в офисе, в городе. Но если хочешь, можешь остаться здесь. Дед оставил этот дом тебе. Вместе с виноградником. - Он снова помолчал, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на горечь. - Поздравляю с наследством, мисс Беннетт.

И ушел.

Я осталась стоять посреди пустой гостиной, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его шаги затихли вдали, а я все стояла и смотрела на дверь, за которой исчез человек, когда-то бывший для меня целым миром.

Человек, которого я сама уничтожила.

Человек, с которым мне теперь придется прожить целый год.

Глава 2. Условия

Условия

Он ушел, а я осталась стоять посреди гостиной, глядя на пустой дверной проем. В ушах все еще звучал его голос - низкий, чужой, пропитанный ядом равнодушия. «Ты опоздала. Дедушку уже похоронили».

Я опоздала. Снова.

Мои колени подогнулись, и я опустилась на край старого дивана, обитого выцветшим ситцем. Пыль взметнулась в воздух, затанцевала в лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь немытые окна. В доме пахло запустением и одиночеством. Дед жил здесь один последние пять лет, после того как бабушка ушла. Один, если не считать его виноградника. И, наверное, если не считать Лиама.

Лиам. Я произнесла это имя мысленно, пробуя его на вкус. Оно все еще отдавало горечью. Все еще заставляло сердце сжиматься в тугой, болезненный узел. Я думала, что за десять лет выжгла его из памяти, вытравила работой, бессонными ночами, сотнями выигранных дел в суде. Но вот он появился - живой, настоящий, осязаемый - и вся моя броня рассыпалась в прах за одно мгновение.

Как он смотрел на меня. Боже, как он на меня смотрел. Словно на пустое место. Словно я была никем. Ничем.

И я заслужила это. Каждую унцию этого презрения.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминания. Не сейчас. Сейчас нужно думать о другом. О завещании. О поверенном, который ждет меня через час. О том, что делать дальше. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, и все, что я могла видеть перед собой - это его глаза. Холодные, серые, бесконечно далекие.

Он изменился. Сильно. Тот Лиам, которого я помнила, был мальчишкой - горячим, смешливым, с вечно растрепанными волосами и ямочками на щеках, когда он улыбался. Этот Лиам был мужчиной. Жестким, обветренным, с морщинами в уголках глаз и тяжелой, уверенной линией челюсти. Его плечи стали шире, руки - грубее, а взгляд - темнее. Мальчик, которого я любила, исчез. Вместо него стоял незнакомец.

И этот незнакомец ненавидел меня.

Я заставила себя встать. Ноги все еще дрожали, но я приказала им не подводить меня. Я - Оливия Беннетт, черт возьми. Я выигрывала дела, которые считались безнадежными. Я заставляла плакать прокуроров и улыбаться судей. Я построила карьеру на том, что никогда, никогда не показывала слабость.

Но здесь, в этом доме, полном призраков, вся моя сила казалась жалкой декорацией.

Я подошла к зеркалу, висевшему в прихожей. Старое, в потемневшей раме, с мутным стеклом, оно отразило мое лицо - бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами после перелета. Идеальный пучок растрепался, выбившиеся пряди прилипли к вискам. Я поправила волосы, одернула пиджак и глубоко вздохнула.

- Ты справишься, - сказала я своему отражению. - Ты через это пройдешь.

Отражение промолчало.

Поверенный ждал меня не в городе, а здесь - в небольшом кабинете на первом этаже дома, куда я раньше боялась заходить. Это была комната деда: массивный дубовый стол, заваленный бумагами, книжные шкафы до потолка, тяжелые шторы из темно-зеленого бархата. На стене висела карта виноградников - пожелтевшая, с пометками, сделанными рукой деда. Я помнила эту карту с детства. Он часто водил по ней пальцем, показывая мне, где какой сорт растет, где старая лоза, а где новая посадка. «Смотри, Ливви, вот это - сердце «Шепота Лоз». Здесь земля дышит. Понимаешь?»

Я не понимала тогда. И сейчас, наверное, не понимала тоже.

Маркус Грин оказался именно таким, каким я его представляла по голосу в трубке: сухой, подтянутый мужчина лет шестидесяти, в безупречном сером костюме и очках в тонкой золотой оправе. Он сидел за столом деда с таким видом, словно всегда здесь сидел, и раскладывал перед собой бумаги.

- Мисс Беннетт, прошу вас, присаживайтесь. Мистер Кэллахан подойдет с минуты на минуту.

Я замерла.

- Лиам тоже будет здесь? При чем тут он?

Маркус поднял на меня взгляд поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

- О, так вы не в курсе? Покойный мистер Маринес выразил желание, чтобы завещание было зачитано в присутствии обоих наследников.

Обоих наследников. Эти слова ударили меня под дых. Дед оставил что-то Лиаму? Конечно. Почему бы и нет. В конце концов, Лиам был ему ближе, чем я. Лиам остался, когда я уехала. Лиам заботился о нем все эти годы. Лиам, а не я.

Я медленно опустилась на стул напротив поверенного, чувствуя, как внутри закипает горечь. Не ревность, нет. Скорее, осознание собственной ничтожности. Я была внучкой по крови, но Лиам был внуком по сути. И дед ясно дал это понять.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулась, но кожей почувствовала его присутствие. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, словно перед грозой. Лиам вошел и встал у стены, скрестив руки на груди. Я слышала его дыхание - ровное, спокойное. Он не сел рядом со мной. Держался на расстоянии, словно боялся испачкаться.

- Все в сборе, - констатировал Маркус и развернул первый документ. - Итак, начнем. Настоящим я, Роза Маринес, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество нижеследующим образом...

Я слушала, затаив дыхание. Дом переходит ко мне. Счета в банке делятся поровну между мной и моей матерью. Коллекция вин - в дар городскому музею. Ничего неожиданного. Ничего такого, что требовало бы присутствия Лиама. Я уже начала расслабляться, когда Маркус дошел до последнего пункта.

- ...Что касается виноградника «Шепот Лоз», включая земельный участок, винодельню, погреба и все производственные мощности, - он сделал паузу, и я почувствовала, как сердце пропустило удар, - я передаю его в совместное управление моей внучке, Оливии Марии Беннетт, и Лиаму Джеймсу Кэллахану, моему ученику и другу, на нижеследующих условиях.

Тишина в комнате стала звенящей. Я слышала только стук собственной крови в висках.

- Условие первое. Оливия Беннетт и Лиам Кэллахан обязаны совместно проживать на территории виноградника и совместно управлять им в течение полного календарного года с момента оглашения завещания.

- Что?! - Я вскочила со стула раньше, чем успела себя остановить. - Что за бред?! Он не мог такого написать!

Маркус поднял руку, призывая меня к молчанию.

- Позвольте мне закончить, мисс Беннетт. Условие второе. В течение этого года ни одна из сторон не имеет права продать, заложить или иным образом отчуждать свою долю виноградника. Решение о продаже может быть принято только по истечении указанного срока и только при обоюдном согласии обеих сторон. Условие третье. Если одна из сторон отказывается выполнять условия завещания, ее доля автоматически переходит к другой стороне.

Я стояла, вцепившись в спинку стула, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Год. Целый год здесь. С ним. С человеком, который меня ненавидит. С человеком, которого я когда-то бросила.

- Он сумасшедший, - прошептала я. - Дед сошел с ума. Это незаконно. Я могу оспорить...

- Полностью законно, - перебил меня Маркус спокойным, почти скучающим тоном. - Завещание составлено по всем правилам, заверено нотариально. У вас есть полное право оспорить его в суде, но должен предупредить: ваш дед нанял лучших юристов, и процесс может затянуться на годы. Гораздо дольше, чем тот год, о котором идет речь.

Я перевела взгляд на Лиама. Он стоял все в той же позе - руки скрещены, лицо непроницаемо. Но теперь я видела то, чего не замечала раньше: желваки на его скулах ходили ходуном, а в глубине серых глаз плескалось что-то темное, яростное. Он знал. Он, черт возьми, уже знал об этом.

- Ты знал, - выдохнула я. - Ты знал об этом и молчал.

- Узнал вчера, - ответил он ровным, ничего не выражающим голосом. - И поверь, я рад этому не больше твоего.

- Не больше моего? - Я шагнула к нему, уже не контролируя гнев. - Ты получаешь половину виноградника, который даже не твой по праву рождения! Ты получаешь год моей жизни! И ты смеешь говорить, что не рад?!

Лиам отлепился от стены и сделал шаг мне навстречу. Теперь мы стояли почти вплотную - я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, а он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько холода, что у меня перехватило дыхание.

- Ты думаешь, мне нужен этот виноградник? - произнес он тихо, почти шепотом. - Ты думаешь, мне нужны эти чертовы лозы, которые я поливал собственным потом последние десять лет, пока ты купалась в шампанском на своих манхэттенских вечеринках? Ты ничего не знаешь, Оливия. Ничего.

Он развернулся и вышеел из комнаты. Хлопнула дверь. Я осталась стоять, оглушенная, глядя на то место, где он только что был.

Маркус Грин деликатно кашлянул.

- Я оставлю вам копию завещания, мисс Беннетт. Ознакомьтесь на досуге. Если возникнут вопросы - мой номер в визитке.

Он положил на стол бумаги, поднялся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в кабинете деда, окруженная его вещами, его запахом, его последней волей.

В голове билась одна-единственная мысль: «За что ты так со мной, дед? За что?»

Ответа не было. Только тишина старого дома, шепот ветра в кипарисах за окном и далекий, глухой рокот океана.

И в этой тишине я вдруг поняла то, что отказывалась понимать все последние десять лет: я вернулась. Вернулась в место, от которого бежала. Вернулась к человеку, которого предала. И теперь мне придется прожить здесь целый год.

Год под одной крышей с Лиамом Кэллаханом.

Год, который изменит все.

Глава 3. Призраки прошлого

Ночь в старом доме - это пытка.

Я забыла, какой здесь может быть тишина. В Нью-Йорке тишины не существует в принципе: даже в три часа ночи за окном гудит город - сирены, чьи-то шаги, далекий гул машин, грохот мусоровозов. Этот шум стал моей колыбельной за десять лет. Я привыкла засыпать под него, как под сердцебиение живого организма, частью которого я была.

Здесь не было ничего. Только ветер, шепчущий что-то в кронах кипарисов. Только далекий, едва различимый рокот прибоя. Только скрип половиц в старом доме, который, казалось, дышал в унисон со мной.

Я лежала в своей старой комнате на втором этаже и смотрела в потолок. Дед ничего здесь не трогал - все осталось точно таким же, как в день моего бегства. Та же кровать с кованым изголовьем. Тот же письменный стол у окна, на котором до сих пор лежали мои старые тетради. Те же шторы - бледно-голубые, выцветшие от солнца. Даже запах был прежним: сухая лаванда, старое дерево и что-то еще, неуловимое, что я могла назвать только одним словом - детство.

Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Она пахла пылью. Никто не проветривал эту комнату годами. Дед, наверное, просто закрыл дверь после моего отъезда и больше никогда сюда не заходил. Может быть, ему было больно. Может быть, он злился. А может быть, он просто ждал, что однажды я вернусь и открою эту дверь сама.

Я не вернулась. Не успела.

Слезы подступили к горлу - горячие, жгучие, но я сдержала их. Я не плакала десять лет и не собиралась начинать сейчас. Плакать - значит признать поражение. Признать, что все эти годы я была неправа. Что я совершила ошибку, которую невозможно исправить.

Я закрыла глаза, и прошлое нахлынуло на меня, как волна.

Десять лет назад. Август. Самое жаркое лето в истории Сент-Эстебана.

Мне было семнадцать, и я думала, что весь мир принадлежит мне. Точнее, не так - мне было семнадцать, и я думала, что мне принадлежит Лиам Кэллахан, а значит, и весь мир впридачу.

Мы сидели на нашем месте - на старом причале, уходящем в океан, - и смотрели, как солнце медленно тонет в воде. Небо горело алым и оранжевым, волны лизали деревянные сваи, где-то вдалеке кричали чайки. Лиам держал меня за руку, и его пальцы были теплыми и шершавыми - он все лето работал на винограднике, помогая моему деду.

- Я хочу тебе кое-что сказать, - произнес он вдруг, и его голос прозвучал серьезнее, чем обычно.

Я повернулась к нему. В тот момент он был невыносимо красив - с выгоревшими на солнце волосами, с бронзовым загаром, с глазами, в которых отражалось закатное небо. Его профиль четко вырисовывался на фоне огненного горизонта, и у меня перехватило дыхание от одной мысли: этот парень любит меня. Меня, Оливию Беннетт, нескладную девчонку с вечно растрепанными косами.

- Что? - спросила я, улыбаясь.

- Я люблю тебя, - сказал он просто, без пафоса, словно констатировал очевидное. - И я хочу провести с тобой всю жизнь.

Мое сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Мы встречались почти год, но он никогда не говорил таких слов. Это было слишком серьезно, слишком по-взрослому.

- Ты же понимаешь, что мы еще даже школу не закончили? - попыталась я отшутиться, хотя внутри все пело.

- Плевать, - он повернулся ко мне всем корпусом и взял мое лицо в ладони. - Школа, колледж, что угодно. Я подожду. Я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда.

И он поцеловал меня - так, как целовал впервые. Нежно и яростно одновременно. Словно ставил печать на обещание, которое дал.

Я ответила на поцелуй с той же страстью, но где-то на задворках сознания уже зарождалась предательская мысль. Мысль, которую я гнала от себя все лето. Через неделю я уезжаю в Нью-Йорк. Мама настояла на том, чтобы я поступала в Колумбийский университет. Она говорила, что талантливым девочкам не место в захолустном городке у океана. Что я достойна большего. Что любовь - это прекрасно, но карьеру никто не отменял.

И я верила ей. Я всегда верила маме.

- Лиам, - прошептала я, отстраняясь. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он нахмурился, почувствовав перемену в моем голосе.

- Я уезжаю. Через неделю. В Нью-Йорк.

Он отпустил меня. Медленно, словно нехотя. Его лицо изменилось - радость погасла, уступив место растерянности.

- Уезжаешь? Надолго?

- Насовсем, - выдохнула я и тут же пожалела об этом слове. - Мама хочет, чтобы я училась в Колумбийском. Это университет, о котором мечтают тысячи людей. Я не могу отказаться.