Книга рассказов. Редакторская серия Алексея Небыкова «Время прозы»

…Монета тускнеет в пыли. Ее цвет — медный, словно июньское солнце. Разжалась рука, выпуская. Скребет по песку. А потом — утихает.

— Братцы! — явно кричит Василек. — Принимайте! Мы с вами! Рази татарву!

И рвет в свои руки седую, заблудшую саблю. Хозяин ее, с затвердевшим от страха лицом — мертв, как выцветший камень, и более ею не владеет.

Так, в этот означенный день, и случилось. И стоит запомнить — так споро бывает в Гезлеве, когда прибывают черкасы на юрких и чаячьих лодках.

Вздевая на сабли Гезлев.

1942 год, полуостров Крым, недалеко от Евпатории

Солнце — рыжая ржа сквозь январское, мерзлое небо. Ворчлива волна, переборчива. Катер толкает в бока. Так подтаявшим, скользким рассветом случилось. Так помнил про то Василек — белый берег и черная тень маяка.

…Он — как долгая башня, маяк. Его желтые сны носят чайки в тугих, крепко сомкнутых клювах. Он древнее, чем корни земли, он, подобно звенящему дубу, возрос на камнях раньше, чем поднялись его грозные стены. Седой, точно зимняя буря, косматый маяк.

С рассветом, с ошметками снов — он пришел к Васильку, бледный, дикий, гремящий. С вершины его била синяя молния. Хриплый, сорванный голос его (маяки, надо помнить, болтливы) сказал Васильку, будто три дня назад (обгорелых, покрывшихся коркой) он, тот самый маяк, видел стаю больших катеров. Видел за полночь, как полагается. Грузно ползли в Евпаторию. Черно наткнулись на пристань… а там ждали немцы. Метельно накрыли огнем катера. В ледяной, застоялой воде — красно плавала смерть. А потом…

Василек пробудился. Сон был смертный, соленый. И узкий, как дверь маяка. Василек его помнил. Проснувшись, он хмуро кусал свой язык и молчал, не решаясь сказать никому, что он видел. Никому из десанта. И даже Ульяну. Хотя ушлый Ульян, понимая, спросил всех матросов, не видел ли кто из них сон, что он сам потерял прошлой ночью по глупой оплошности. Сон, что ему просигналил маяк. Но никто не признался.

— Это важно, — настойчиво мучил Ульян, — этот четко очерченный сон. Он о нашем десанте, что три дня назад захватил Евпаторию. Что с ним? Маяк это знал. Он всегда говорил мне, а нынче молчит. Василек не признался. Тот сон — он сберег краем уха, в том сне загорались огни и холодная, смрадная смерть растекалась по улицам. Там, в Евпатории. Птичье трещал автомат. По словам маяка (а ему стоит верить), всех немцев повыбили. Но…

— Ненадолго, — дополнил маяк, — потому что пришло подкрепление. Потому что их сделалось пять к одному. Потому что вы зря, дураки, в декабре подпалили дурацкую пристань. Потому что вас ждали и стали готовиться…

Так объяснил Васильку. А потом замолчал, и тогда сон закончился.

Так это было. И, надо сказать, если б он, Василек, проболтался об этом Ульяну, вот прямо сейчас, в то сигнальное утро, — то было бы хуже. И он, Василек, в это верил. Гаже нет — сразу знать то, что все безнадежно. Что первый десант перемолот, что город под немцем, что все было зря.

Для начала…

— Идем в Евпаторию, — с ходу решает Ульян. — Дальше — по обстановке.

Вот так. Так случилось.

1589 год, Гезлев, Крымское ханство

Июнь, зрелый, палевый. Стоит сказать, этот вкрадчивый месяц особо любим — воровскими черкасами, чьи камышовые челны, случается, ткут по зеленой воде, полуслышные. Мягко подходят к Гезлеву. И вот — беспокойствие, всполошность сабель. Вскипает Гезлев. Крики красно несутся по улицам. Так, в долгий полдень, и вышло.

Но — ветер и соль — удержали татары. Тем острым июнем их твердый калга (по каленому имени Фети-Гирей), избранившись на заячьих трусов, пресек убегавших и верно повел на черкасов.

А черкасы же, тяжкой добычей груженные, сделались крайне медлительны. Сытые их голоса утихали в Гезлеве.

Итак, ободрившись, напали татары. А, надо сказать, атаман достославный черкасов, по прозванью Кулага, собравши с собой храбрецов, был уже на исходе Гезлева, на старой, истоптанной пристани.

Там и случилось.

— Собака! — вскричал тогда черный калга. — Изгубитель! Сейчас обернись, чтобы я мог тебя поразить невозбранно!

Услышавши то, обернулся Кулага. Смеясь, показал свои крепкие зубы. Сказал он калге:

— Чем же мне угрожаешь? Тебя не боюсь.

И зачали они изнурительный свой поединок. И прочие бились черкасы, но их было мало.

— В подмогу! — воскликнул Ульян.

Тем соленым июнем — они оказались на пристани. Он, Василек, и с десяток невольников. Рабские их железа были сняты. И так, сознавая себя на свободе, примкнули к черкасам и с теми совместно решились идти из Гезлева.

Того и не вышло.

Ударил калга своей хитрой, прирученной саблей — и враз ослабел атаман, раскровавило грудь его наискось, темно стекала руда. Пошатнулся. Очами повел, а вокруг — обступают татары.

И сказал атаман:

— Вот, не быть мне живому, а вы уж бегите.

И наземь свалился.

Бежали черкасы. Татары же, в злом нетерпении, тотчас снарядили погоню.

Вот так все случилось. Зеленым и хищным июнем, когда травы копят свои одичалые соки, а небо — как синий платок.

…Кто сумел — те, к челнам отступивши, уплыли. А прочих — теснили татары. Великое множество их.

И сказал Василек:

— Знаю, как нам бежать. Есть село тут, к нему прилагаются лодки. Пойдем же скорее в село.

Так ушли, покидая Гезлев, он с Ульяном — и прочие.

1942 год, полуостров Крым, Евпатория

Город растет на костях. Эти белые хрупкие кости — в соленой и твердой земле, и истлели, и сделались пищей для города. Некогда он был — Гезлев, город чуждый и черный, имел толстобокие стены и рынок продажи невольников. Имя — как хлебная корка, застрянет во рту. Означало оно, если помнить татарский, «дом с сотнями глаз». Оттого, что сигналы костров — помогали пройти кораблям, не ударившись в скалы. Орлино сверкали в ночи.

Вот, ночью тяжкой и древней, когда новый, звонкий, железный тот город опять становился Гезлевом, татарским, глухим, деревянным, — и было. Сквозь нудный, рассеянный дождь — шли, устремляясь к нему, к Евпатории. Гулко стучали шаги. Впереди шел Ульян. Насторожен. К груди — автомат. Каждый куст — как противник.

Маяк за спиной. Точно вечное древо. Кто пылью рассеял его семена? Отчего маяки прорастают у моря? Кто знает, где мудрые корни того маяка, что собой оплетают и берег, и теплые стены домов, и прибрежные сны?

Василек обернулся. В дожде, неизменный — он темно смотрел в вышину, этот самый маяк. Как когда-то смотрел на Гезлев… нет, не он, а его еще свежая тень непостроенной башни.

Так было.

…Дождь скупо имел в себе черный, ночной, кислый привкус огня и холодного, злого железа. Их было с полсотни — немецких машин, насчитал Василек. И солдаты на каждом углу. Одного из них, с четкой немецкою стрижкой, поймав, допросили. Он, крайне всего испугавшись, сказал то, что ранее выдал маяк в перевернутом сне Василька. Что зеленый, поспешный десант уничтожен. Что всех, кто пытался укрыться, нашли и утыкали пулями. Что вас тоже найдут… так сказал, не скрывая злорадства улыбкой.

Ульян пристрелил его лично.

Так было.

— За нами придут, — говорил он, Ульян, беспокойно шныряя глазами. — Подберут на подлодке. Не слушайте — мертвых и глупых…

Но мертвые много умней, чем живые. Как новой, раскидистой ночью сказал, заплетая в косички свои неизменные сны, старый, хитрый маяк: отличай день от ночи, врага от соратника, твердь от воды. И когда море явно дрожит в лихорадке, и бредит волной, и штормит — ждать подмоги не стоит.

Вот так.

1589 год, где-то недалеко от Гезлева

То случилось — кудрявым июнем, когда сон неотличен от яви, огонь от воды, враг от друга. Когда — темно, страшно — вскипает волна, бьет в прибрежные скалы. Черный шторм постигает Гезлев.

В тот означенный час, в старом, каменном, хмуром селе — и случилось.

— Татары! — закричал Василек.

Пыльной белой дорогой, под низкими тучами, вскачь — догоняли татары. Свирепые их голоса разносились по ветру. Оказавшись вблизи, обступили, смеясь, как и должно, когда сотвориться худому.

— Бросайте свои никудышные сабли! — воскликнул один из них, чей ярый, бешеный конь приближался к Ульяну. — Нам должно вернуть вас на рынок. Рабы…

Стоит помнить, что тот обладает простым, медным правом назваться свободным, кто держит оружие. Как то: саблю, рушницу, топор. И способен к защите. Рабам же такое невместно.

И вот — усмехнулся Ульян, поглядев на татарина.

— Где ж ты рабов наблюдаешь? — спросил. — Здесь их нету.

И взял поудобнее саблю.

Так было.

А в небе — вдруг сделалось ясно. Просвет между туч, и в гудящем просвете — едва разглядел Василек, будто башня жестокая, долгая — ввысь прорастает сквозь тьму. И томит, и клокочет волна, омывая каленую башню, и стены той башни крепки. А потом — словно ветер ужалил за щеки. Словно гладкая чайка, крича, зацепила крылом. Дверь в той башне открылась. Шагнул Василек в эту дверь, как приваженный.

И там, за спиною его, — остро, страшно кричали татары, и жарко стекала руда, и смерть поводила очами, как птица. Но вот — с бледным привкусом соли — волна перед ним, Васильком. Он — в воде, он плывет по соленому морю, туда, где на чаячьих, легких челнах убегают черкасы, где солнце печет до костей, где июньским, обветренным днем — исполняется странное.

Стоит ли знать, отчего?..

1942 год, полуостров Крым, недалеко от Евпатории

Так будет, когда разыграется море. Когда — бело, хищно — вскипает волна, тени чаек дрожат на весу. То случается в полую ночь, когда рыже вздыхает маяк, и лучи его — точно обратное солнце.

Горят, выскребая собой темноту.

— Немцы! — крикнул Ульян.

Шли в густой черноте, под дождем, огибая маяк, точно дикую башню. Шаги остывали вблизи.

— Рус, сдавайся! — сказал тот, что шел впереди, аккуратно примерясь глазами. — Бросай автомат!

Василек усмехнулся:

— Ага. Вот прям сразу и бросили.

Темно защелкали выстрелы. Ночь начинала отсчет. И тотчас — красно вспыхнул маяк, отраженье его, утонувшее в море, качнулось.

— Дверь! — крикнул Ульян. — Отступаем! Вперед, к маяку!

Так и будет, в соленую, краткую ночь, под бельмастой луной, когда сны ловят долгою сетью, и в каждом из них — прорастает маяк, ждет, гривастый и страшный, и двери его широки.

И вошел Василек, и увидел…

…острых птиц с изумленными крыльями.

…рыб с мерцающим брюхом.

…оленей, чьи злые рога разветвлялись, подобно изысканным сплетням.

То было в дупле маяка.

Дверь захлопнулась. Он был один.

Там, за дверью, стремглав верещал автомат, и, как град, застучали гранаты, и резво качнулся маяк…

А потом — все утихло. Жемчужно вскипела волна. И в густой, точно суп, черноте — возносился сияющий парус. Бледный, тихий корабль скользил по воде. Челн неслышный, пустой, камышовый. Или — темная, как поплавок, озорная подлодка. Или — катер, со строгим, как будто остриженным бортом.

Ночь раскинула карты. Шипя, настигала волна. Василек плыл по горло в воде, удаляясь от берега. Вплавь приближаясь к тому кораблю. По проторенной лунной дорожке. Во сне, что однажды, четыре столетья спустя, снова снится тому маяку, чьи соленые корни простерлись от смуглого юга до куцего, тощей скалой оголенного севера. Там, где стоят маяки.

И стоять будут вечно.

***

Советский десант под руководством Ульяна Латышева высадился в оккупированной немцами Евпатории в декабре 1941 года. Это была разведка боем, в ходе которой были захвачены важные документы из жандармерии, а также освобождены военнопленные и заодно — сожжена городская пристань. Через месяц в Евпаторию был высажен новый десант, численностью семьсот сорок человек, что смог выбить немцев из города и трое суток удерживал город. После чего 8 января 1942 года — в район Евпаторийского маяка с подлодки были выса жены разведчики под руководством Ульяна Латышева, чтобы узнать о судьбе направленного в Евпаторию десанта. Разведчиками были получены сведения о том, что десантники уничтожены немцами, за исключением тех, кто оказался в плену. Подводная лодка, что должна была забрать разведгруппу Латышева, не смогла это сделать из-за сильного шторма. Разведчики были обнаружены немцами в ночь на 14 января 1942 года. У маяка Латышев и его товарищи приняли последний бой, подорвавшись на собственных гранатах, когда патроны закончились. Из всей разведгруппы в живых остался только краснофлотец Василек — он смог уплыть морем, и его подобрал катер.

Евпаторийский маяк — крымский маяк в поселке Заозерное, вблизи Евпатории.

Гезлев — город Крымского ханства, в переводе с татарского название означает «дом с сотнями глаз». Одна из версий, объясняющих это название, гласит, что город был назван так из-за множества сигнальных навигационных огней, помогавших кораблям ориентироваться в море. Гезлев был построен татарами в конце пятнадцатого века, но поселения на его территории существовали еще с античных времен. Возле пристани в Гезлеве был невольничий рынок. Работорговля составляла главную статью городского дохода. После присоединения Крыма к России в 1783 году Гезлев получил новое имя — Евпатория.

Захар Кулага — кошевой атаман Запорожской Сечи. Летом 1589 года отряд казаков, численностью около полутора тысяч, на лодках-чайках подплыл к Гезлеву и напал на город, освободив пленных и рабов. Но во время уличных боев Кулага потерял контроль над отрядом, а разрозненные казацкие ватаги своих действий не координировали, чем воспользовался комендант города Фети-Гирей. Он смог организовать успешную оборону и отбросить казаков. Захар Кулага был убит, как и те казаки, что, нагруженные добычей, не успели уплыть с пристани Гезлева.

Черкасы — одно из исторических названий запорожских казаков.

Руда — древнерусское название крови.

Калга — титул второго по значимости после хана лица в иерархии Крымского ханства.

Рушница — огнестрельное ручное оружие XV—XVI веков.

Йохевед ДАБАКАРОВА

Бортовой журнал

День первый, запись первая. 20:43

Павел Юрьевич посоветовал мне вести дневник и вносить в него все, что не попадает в официальные отчеты. И я решил, что это будет как минимум забавно, — к тому же я крайне уважаю его как научного наставника. Таких экспедиций, как эта, у него за плечами уже больше двух десятков, так что не воспользоваться советом было бы по меньшей мере глупо.

Меня зовут Игорь Сергеевич Перфильев, и это мой бортовой журнал. В детстве мне казалось, что их ведут только пираты… но, наверное, я просто слишком часто перечитывал «Остров сокровищ». Морские экологи их тоже ведут. Будем считать так.

Корабль, на котором я нахожусь, называется «Венера». Утром в день отплытия я слышал, как один из матросов назвал его «Мухоловкой». Приятно знать, что здесь есть люди с чувством юмора и базовыми познаниями в ботанике.

Мы отплыли вчера днем, чуть меньше суток назад. Должен сказать, это довольно непривычная для меня обстановка: я теоретик, и это моя первая официальная командировка (официальная — потому что вряд ли выезд студенческих активистов к Черному морю можно назвать рабочей поездкой). «Венера» и ее экипаж меня поражают. Они все — достойные люди, привыкшие к физическому труду. Я это бесконечно уважаю.

Мне сказали, миссия «Венеры» в том, чтобы изучать морских млекопитающих. В Чукотском море (по которому пролегает большая часть нашего маршрута) обитает популяция китов, с которой я очень хотел бы познакомиться… хотя, к сожалению, я здесь не для этого. Буду собирать образцы воды. Часть исследований смогу провести прямо здесь, у меня есть портативное оборудование, а остальное заберу с собой и через три недели отправлю в лабораторию.

Прямо сейчас из иллюминатора в моей каюте видно прибрежную полосу и маяк. Затрудняюсь сказать, какой именно: береговая линия Чукотки длится три тысячи километров, маяков здесь бессчетное множество. Мне всегда казалось, что маяки все еще продолжают освещаться вручную, но этот только мигает электрическим зеленым раз в десять или пятнадцать секунд.

Сегодня был тяжелый, плодотворный день.

Конец первой записи.

День второй, запись вторая. 20:26

«Венера» не выглядит как круизный лайнер. Думаю, ее очарование не в красоте, а в практичности. В моей голове она похожа на крестьянку с грубыми ладонями — румяную и уставшую, но с решимостью в глазах.

Сегодня мы все утро крепили вещи к палубе. Я по большей части следил за барометром, но пришлось и помочь таскать коробки. Мне сказали, там какое-то важное оборудование в вакуумных упаковках. Хотелось разобраться, что именно это такое, но я побоялся отвлекать экипаж.

К слову, вещи мы крепили, потому что приближается шторм. Так сказал капитан, очень приятный мужчина; я бы хотел так выглядеть к его годам. Единственное, что меня смущает: барометр молчал весь день и молчит до сих пор. Один из матросов объяснил их поведение «моряцким чутьем». Он сказал, что облака движутся слишком быстро для такой спокойной погоды.

Честно говоря, мне показалось, что скорость у них довольно обычная. Мне еще многому предстоит научиться.

День третий, запись третья. 18:22

Вчера ночью я слышал толчки — море было неспокойным, экипаж оказался прав. Меня заранее попросили сохранять спокойствие и не выходить ночью на палубу. К своему стыду, признаюсь: я несколько раз перечитал инструкцию к спасательному жилету, прежде чем наконец уснул. Моя учебная практика прошла в лаборатории, в тепличных условиях. До сих пор какой-то части меня казалось, что бури в море бывают только в кино.

А сегодня был штиль.

Я проспал до позднего утра, а как только вышел на палубу, мне вручили нож и посадили чистить картошку. Я рад этому посвящению в корабельный быт. Может, они даже начнут считать меня своим.

День пятый, запись четвертая. 10:51

Думаю, Павел Юрьевич не зря посоветовал мне сюда приехать. У меня было много сложностей в последние месяцы… скажем так, они дались мне тяжело. И после всего этого… в общем, это путешествие во всех смыслах стало для меня глотком воздуха.

Сегодня я рано встал и очень долго просто смотрел на море. Вода здесь холодная в любое время года, а когда волны разбиваются о борт, ледяная крошка окутывает тебя со всех сторон. Я промок и замерз уже через десять минут, но так и не ушел с палубы.

На настоящий момент мы изучили только два процента Мирового океана. А обозримого космоса — пять. Это каждый раз ввергает меня в ступор. Почему люди в какой-то момент решили, что вещи, даже не находящиеся на их планете, им интереснее, чем удивительные явления, творящиеся прямо у них под носом?

Сколько останков доисторических животных лежит на дне? Сколько затонувших кораблей, древних цивилизаций и биологических видов, о существовании которых мы не имеем ни малейшего понятия? Насколько многого мы не знаем о нас самих — просто потому, что смотрим не в ту сторону?

Я не романтик, никогда им не был. Но я люблю факты, и они говорят за меня. Морские волны могут достигать сорока метров в высоту. Сердце голубого кита по размеру схоже с автомобилем. Под Азией есть целый подземный океан, и самый длинный горный хребет в мире находится под водой. Моря и океаны покрывают Землю на семьдесят один процент и содержат девяносто девять процентов ее водных запасов. Глубоководные рыбы никогда не видели солнечного света — но они светятся сами, чтобы выживать.

Я выбрал эту сферу не ради денег или славы — ни того ни другого в науке почти не найти, — а ради океана. У моей жизни есть цель и есть смысл.

Чувствую себя частью большего.

Мы не главные на Земле. Мы не венец творения. Если воды на этой планете настолько больше, чем суши, не побеждают ли нас ее обитатели даже в плане элементарной эволюции?

Сегодня я долго думал, что будет, если «Венера» затонет.

Ничего. Она станет одним из миллионов кораблей, которым не повезло не вернуться в гавань.

А здесь ничего не изменится.

И все так же будут волны.

День шестой, запись пятая. 12:51

С самого утра я чувствую толчки. Меня мутит, болит голова. Ближе к восьми ко мне постучался один из матросов: сказал, что море неспокойно и лучше не выходить. Принес еду. Пюре и тушенку.

Я пробую методики заземления, как меня учил психиатр. Заметка на будущее: способы борьбы с навязчивыми мыслями плохо помогают против морской болезни. Сегодня не лучший мой день за последнее время.

Мне казалось, что я начинаю справляться, но снова чувствую зуд.

Это когда-нибудь закончится?

День девятый, запись шестая. 19:42

Я вышел наружу к ужину — несколько матросов драили палубу. Все было ржаво-грязным, и пахло железом — на мой вопрос об этом один из них ответил, что старую рею окончательно размыло соленой водой. Пришлось заменить ее на новую.

Меня сильно обеспокоил наш ужин: корабельный повар подал мясо, но оно странно пахло. Мне сказали, что это говядина с ламинарией в составе маринада. Может, чукотские коровы отличаются от обычных?

На «Венере» больше палуб, чем мне казалось, — две из них уходят под воду. На нижней живет большая часть экипажа, но я не знаю, что происходит на оставшейся.

Было бы здорово, если бы мне провели экскурсию.

День четырнадцатый, запись седьмая. 21:34

Утром я чуть не выпал в море — голова закружилась, а оно на мгновение показалось надежнее «Венеры». Я видел китов. Далеко, но я их видел.

Меня довели до каюты и выдали пару таблеток от тошноты, хотя ее я не чувствовал. Я просто потерял ориентацию в пространстве. Мне захотелось в воду.

Они сказали писать свои отчеты, или чем я там занимаюсь. Я? Ничем. Всю жизнь ничем не занимаюсь. То, что плавает в колбах — это сувениры, а не работа.

Ближе к обеду у меня начался озноб, и я провалялся в кровати почти семь часов. Температура поднялась и никак не спадала, мне мерещились киты и косатки. Казалось, что я крошечный планктон, которого бесконечно долго несет течением.

А потом я слышал, как киты кричат.

От этого я проснулся. Было тихо. Температурные сны пугают меня гораздо больше глубины.

День пятнадцатый, запись восьмая. 04:24

Я не спал всю ночь; пытался, но не получилось. Вышел из каюты — мимо прошло несколько человек, но они даже не обратили на меня внимания. Я пытался заговорить с одним из них — он сказал, что они торопятся, а куда и почему, мне так и не объяснили.

Они меня избегают. Даже капитан и тот парень, который принес мне еду.

Зачем я здесь на самом деле?

Я уже два дня не пил свои таблетки — только сейчас это понял. Сразу же вернулся в каюту, попытался их найти, но так и не нашел.

Когда-то я изучал физику. Если сейчас пробить брешь в стене в двадцати сантиметрах от моей головы, давление выстрелит струей воды такой силы, что я потеряю сознание. Это быстрая смерть? Или все-таки нет?

День девятнадцатый, запись девятая. 03:44

Они попросили меня молчать и не нервничать, но я не могу. Не смог бы ни за что в жизни. Они просто не могут от меня этого требовать.

Я не должен был туда попасть.

Почему меня сюда определили? Павел Юрьевич об этом знал? Он тоже здесь был? Он это тоже видел?

Я единственный, кто в этом не участвовал. Я пытался забыть об этом, но не могу. Мы предали все, что должны были защищать. Мы забыли, зачем мы здесь. Если такое все еще происходит, в этом мире просто не осталось смысла.

Хотел бы я перестать об этом думать, но не могу. Я не сплю третью ночь подряд. Я слишком поздно это понял.

Здесь никогда не было ржавчины.

Капитан принес мне какие-то деньги, сказал, что они им не нужны. Кажется, это была моя плата за каюту — мне она нужна еще меньше. Они не смогут от меня откупиться.

Я знаю, где котельная.

Мы просто не главные на этой Земле.

Фрагмент диктофонной записи 355. 6 октября, 18:14

…под утро мы получили SOS с северо-востока, поплыли сразу туда, думали, можем еще успеть… Но было очень далеко. Когда мы добрались, там канистры были везде и другой всякий пластик — честно, я в море уже десятый год, но еще никогда в жизни не видел, как корабль тонет. Сейчас лодки как-то прочнее делают, что ли, раньше это чаще бывало…

Выживший был один, парнишка такой щупленький, слепой как крот — очки смыло, а он держался за спасательный жилет, как котенок: схватиться, видать, успел, а нацепить уже не нацепил. Он был вообще не в себе, бормотал что-то странное — мы его и чаем поили, и кормить пытались, нет — ни в какую. Борзый сказал, у него шок. Надо к врачу. Плывем сейчас на маяк, у них там все схвачено, хорошие там ребята сидят…

А парень только заснул — вымотался, бедолага. Мы как поняли, он ученый — поди пойми, зачем его с собой взяли. Я про тот корабль слышал, это ж «Мухоловка» затонула. Жаль ее до смерти, вода им всем пухом. Никого оттуда лично не знал, Бог миловал, но коллеги же все-таки, получается.