Книга рассказов. Редакторская серия Алексея Небыкова «Время прозы»

— Душу за него могла продать, — улыбнулся Горов, поглаживая пальцем потемневшую от времени застежку. — Мне ничего от тебя не нужно, а вот ей эта побрякушка подойдет. Сейчас покажутся первые звезды — и можно будет идти.

Суп был наваристый и жирный, в другое время Ева не смогла бы его даже попробовать, а тут, замерзшая и уставшая, съела все до дна и даже собрала остатки черствой корочкой ржаного хлеба. Предчувствие долгожданной свободы согревало ее не меньше рыбного супа.

— Отдашь ей золото сама, — сказал Горов, надевая плащ.

— А где она?

Горов хрустнул шеей и молча вышел на крыльцо, оставив дверь открытой. Ева подхватила сверток и поспешила за ним. Вадик поплелся следом, опасливо озираясь:

— Мутный тип, а? Может, ну его?

— Нет, я все решила.

— Будто так уж и плохо тебе живется, — Вадик попытался встать на ее пути. — Давай еще раз все обсудим, это же на самом деле не такая уж и беда. Учитывая обстоятельства…

— Я больше так не могу.

— Отговаривает, что ли? — крикнул Горов.

— Имею право, — бормотнул Вадик.

Ева обошла его и поспешила за смотрителем, который уже начал спускаться по лестнице. Они прошли до середины, и затем Горов перелез на тропинку, которая вела в обход скалы к причалу. Они сошли на песок.

— Так это что же… Ее могила? — догадалась Ева.

Горов кивнул и махнул рукой:

— Иди. Дальше сама. Положи там.

Волны шелестели на берегу. Где-то позади, в зарослях колючих кустов, ухала сова. Ветер тормошил травянистые бугорки. На небе мигала яркая звезда, будто о чем-то предупреждая или напоминая, но Ева уверенно шла к могиле жены Горова. Достала сверток и положила сверху, на холмик. Поежилась от холодного ветра. Ну и что дальше? Вадик стоял рядом и хмуро смотрел вместе с Евой, как из-за черной мраморной плиты пополз по земле туман. Серое облако дотянулось до свертка, скрыло его и начало вытягиваться наверх, обретая едва уловимый глазом силуэт. Спустя секунду на Еву и Вадика смотрела бледная молодая женщина.

— Что это еще за… — прошептал он.

Женщина подошла ближе, рассматривая лицо Евы. Дотронулась до ее щеки ладонью, но Ева почувствовала лишь холодок по коже. Легкий ветерок с моря расшевелил ей челку, но и в этом движении воздуха ей узнавалось дыхание иного мира. То же самое она чувствовала от прикосновений мужа. Женщина откинула длинные волосы, и Ева увидела на ее шее бабушкино ожерелье. Значит, приняла подарок, подумала Ева. И, словно подтверждая это, женщина резко схватила Вадика за воротник и потащила за собой в туман. Ева зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела лишь серую дымку, которая стелющейся полоской скрылась за мраморной плитой.

Ева почувствовала, что наконец-то ей стало спокойно. И даже захотелось спать.

Горов не сводил глаз с могилы, потом высморкал нос и вытряс пепел из трубки. Они направились обратно к маяку, думая каждый о своем. Ветер погнал прочь черную тучу, и неожиданно показалась луна. Она осветила берег и проложила блестящую дорожку по черной недвижимой воде вдаль, вплоть до самого горизонта.

На следующее утро Горов стоял на берегу и смотрел, как забравшая Еву лодка медленно теряется в дали синих волн. Если бы его спросили: хотелось бы ему уплыть отсюда вместе с ней на Большую землю? Он, вероятно, не нашелся бы что ответить.

Когда-то давно, после долгой службы на Северном флоте, Горов вернулся в родную деревню и начал жить в ожидании того, что предложит ему судьба. А она явилась к нему однажды утром с просьбой починить калитку в доме через улицу, в виде молодой незамужней Фроси. По весне деревня проверяла свои хозяйства: крепки ли заборы, не подтекают ли крыши, не отсырели ли подвалы. Люди достраивали, чинили и ремонтировали, помогали друг другу по-соседски. Жужжали пилы, стучали молотки — на несколько недель деревня превращалась в дружный оркестр — и просьба Фроси Горова не удивила.

То, что Фрося пошла именно к Горову, для деревни было странно — за ней ходил полоумный сын местного батюшки. Страшно ходил: ночами стучал в окна, караулил у церкви, дразнил длинным языком и пучил глаза. Но все равно, какой-никакой, но жених. Натерпелась от него Фрося. Спустя несколько дней его нашли мертвым на берегу моря, резкие утренние волны не жалели его раскуроченной пулей головы. Был он левша, а револьвер держал в правой руке.

Только после свадьбы Афанасий узнал, что была у Фроси мания — тянуло ее, как сороку, ко всему блестящему, особенно сводило ее с ума золото. Как проклятая замирала она в городе перед витринами с украшениями, и не дай бог в гостях супруге товарища по службе, желающей произвести впечатление, достать к обеду золоченые ложки.

Горов жену любил и странности эти старался не замечать, зато деревня все чаще гудела и шепталась у них за спиной. Если пропадали у кого серьги или обручальные кольца — злились и думали на Фросю. А когда из единственной на всю округу церкви исчез золотой напрестольный крест, которым местный батюшка святил воду на молебнах, к дому Горовых пришла толпа. Участковый требовал досмотра, деревня гремела и проклинала Фросю.

В доме золота не оказалось, подтверждений наветам не нашлось, недовольные люди еще немного поругались и разошлись. Но после этого случая Горов принял предложение от бывшего капитана и уплыл с Фросей жить и работать на маяк, вдали от озлобленной деревни. И хотя крест потом батюшка нашел за престолом — завалился в щель между досок, — про Горовых начали ходить слухи, будто уплывали они не с пустыми руками. А все потому, что старуха, чей кривой домишко стоит на берегу у станции, видела краем подслеповатого глаза, будто грузили Горовы с собою в катер полный золота сундук.

Осенью, когда к маяку приплыли лихие люди, Горов занимался ремонтом генератора. Тот чихал всю ночь, а Горову и без этого не спалось: батюшкиным проклятием ходил за ним призрак бывшего жениха Фроси, как помер, так и ходил — с раскуроченной головой, пуча один глаз, и все тряс левой рукой, насмехался.

Фрося на заднем дворе кормила кур и попала к грабителям в руки запросто, без сопротивления. Под дулами револьверов запустила их на маяк — ничего там не нашлось. Грабители велели Фросе брать лопату и спускаться на берег — показывать, где зарыт злосчастный сундук с награбленным золотом. Когда Горов с маяка увидел, как держат его жену и роют землю у причала, так и кинулся туда, захватив ружье, но жену спасти не успел — одного-то он уложил разом, а второй, подбитый в плечо, успел пальнуть два раза: в сторону маяка и со злобы в грудь Фросе. Упала она в яму, на свои спрятанные от чужих глаз сокровища. Там Горов ее и похоронил, а тела грабителей завернул в брезент с камнями, отвез туда, где море поглубже, и сбросил в воду.

Спустя пару недель поздней ночью потянуло Горова на могилу к Фросе, и призрак, как обычно, увязался следом. И звезды видели, как явилась к Горову жена, обняла его, чтобы утешить, а когда заметила призрака — схватила того за горло и потащила за собой в другой мир. За пьянкой однажды рассказал он эту историю механику с Большой земли. Тот оживился и попросил помочь теще, которую мучил умерший внезапно во сне тесть. Горов пожал плечами. Так на остров начали приплывать просители, и тем, кто вез для Фроси подарки, Горов помогал.

Много лет прошло с тех пор. Устал ли он от одиночества? Горов усмехнулся. Нет, здесь он все-таки не одинок. За спиной стояла его жена и другие призраки — уже одиннадцать душ, приют на острове которых был оплачен золотом.

…Ева налила в чашку заварку, добавила кипятку.

Села за кухонный стол и начала размешивать ложечкой сахар, бренчать ею по стенкам чашки. Чаинки кружились хороводом вокруг ложечки, и пока они медленно и плавно опускались на дно, Ева по привычке нет-нет да и оборачивалась через плечо — но Вадика больше рядом с ней не было.

Ева убрала его фотографии с книжных полок. Одежду и обувь увезла в ночлежку, приставку и коллекцию моделей кораблей продала за копейки на сайте продаж. Выдохнула. Все правильно сделала. Новая жизнь требовала перемен, которых Вадик бы не допустил. Долго она не могла в это поверить и поначалу никак не решалась заглянуть в зеркало — боялась, что, как в первый раз, снова его увидит за спиной, услышит в голове его голос. Но нет. Жена смотрителя маяка крепко держала его на острове, и не мог он больше упрекнуть Еву в подстроенной ею аварии. И никто больше не сможет. Ева пила чай, и собака впервые за долгое время спокойно лежала у ее ног.

Екатерина БЕЛЧЕС

Пора

В латунных широтах теплого моря я встречаю новый вечер. Я стряхиваю крошки брызг, расправляю лучи, смело смотрю вперед. Я ртутный поток жизни, шаровая молния тысячи линз, хрустальная нить океана. Я маяк, я свечу кораблям.

Я свечу ночью, когда звезды улыбаются жемчужным амфорам мело. Я свечу, когда чайки спят, а морские рыбы шепчут друг другу на ухо колыбельные-сказки. Я свечу, и мой луч отражается на самом кончике трубки капитана, отскакивает от золотой кокарды на фуражке и падает на перстень морского волка.

Я свечу в тумане, когда Киноварь Солнце спит. Лишь тугие волны лижут уступы моего бедра. А воздух напитан пряной полынью воды. От моего не-света рвутся сосуды, лопается планета, рассыпаются в кло чья вселенные. От моего не-света погибает мир.

Я не хочу уходить, я не хочу погаснуть. Но вчера пришли люди, долго махали картузами — козырьками, пузырились кителями — кафтанами, кричали в тишину: «Пора!»

— Пора!

— Пора что? — спросил я у чайки-наседки. Она свила гнездо у самого фонаря, малышам чаинкам так слышнее сердце океана. Чайка сверкнула глазами цвета погибшего льна и улетела.

— Пора что? — шепчу я утренним облакам, когда латунные звезды завернулись в теплые одеяла сна, а Киноварь Солнце окатило все янтарным покрывалом. Облака дышат свежестью и ветром, облака молчат.

Кряхтит лишь старый смотритель — маячник. Он знает все правды мира, но молчит. Смотритель протирает большое лицо часов Фуко, стучит костяшками пальцев по вяленой рыбе, гладит алтынный подстаканник. На его ресницах лежит пыльца дальних стран и утренняя роса.

— Пора что? — Я смотрю ему в лицо. Его лицо — лицо друга. Он отвечает за меня, а я за него. Мы равны, мы квиты. Он не может больше молчать.

Смотритель надевает китель и фуражку. Становится у самого подножия моего корня. Его борода развевается на ветру, а седые пряди выбиваются из-под каскетки.

— Пора, друг! — говорит смотритель. — Новое время, новые люди, — трет смотритель бровь. И чуть слышно: — Новый маяк. Но для начала придется не быть.

Не быть значит умереть. Умереть можно. Умереть не страшно, когда ты знаешь, что путь твой на огненной оболочке земли пройден, а круг дней замкнулся. И бирюзовая вязь неба и травяные лучи ждут тебя у дома.

Но умереть и знать, что катера и лайнеры не смогут найти узкий проход Босфонел, нельзя. Оплетутсяволнами, поймают резак и воткнутся в спину горы. А сверху полетят волшебные брызги сердца океана. Нет. Я скажу ему нет. Так нельзя.

— Я ничего не могу сделать, друг, — погладит мою шершавую спину смотритель.

— Борись за нас! Ты еще не зима, ты осень. А осенью океан полон надежд. Ты же знаешь.

Смотритель опускает глаза. Он устал. Ему уже снятся травяные лучи и теплое терпкое молоко коз. Ему снится лен, босые ноги в реке и бумажные кораблики. Соленый друг с взъерошенной гривой кивает:

— Пора!

Киноварь Солнце расплавило паутину утра, разошлось золотой лавой по глади, причесало корабли крупной золой. Сегодня день летнего солнцестояния, сегодня много дня и мало ночи. И я решаюсь. Я делаю глубокий вдох и ныряю на дно. В самую пучину. К сердцу океана.

Сердце океана подскажет мне путь. Я вижу чешуйчатых рыб с горбами-плавниками, кораллы высочайшей пробы, я вижу соль — слезы на лицах медуз. Сердце океана стучит. Сердце океана зовет. Сердце океана откликается.

Я сплю и вижу сон. По моим лестницам бегают суетливые люди, меняют мне рубашку, расчесывают мои лучи, укрепляют мой корень. А я молчу. Мне поменяли наружность, но мое нутро осталось. Мне распушили ресницы, и мои глаза раскрылись шире. Я вижу косяки сельди и малышей дельфинов. Я чувствую нутром моторы лайнеров и лодок, я знаю их давно.

Мне оперили крылья и прибавили им густой мускульной силы. Я вырос. Я маяк-великан. Я просыпаюсь. Я блещу на солнце и свечусь новой чешуей. Я маяк-благодарность. Я маяк новой эры. Эры Водолея.

— Эй, — кричу я смотрителю. — Эй! — щекочу ему волосы лучами. — Это все тот же я. Ты знаешь мое нутро. — Но смотритель молчит. Смотритель спит. Я тихонько накрываю его теплым одеялом ласковых дум, доношу ему ветер воспоминаний, глажу его брызгами соли и ветра. Смотритель ушел в страну травяных лучей и теплого молока коз.

Завтра придут люди, будут тихо говорить, встанут навытяжку и отдадут честь. А потом смотрителя опустят в тихие воды, и он поплывет в самое нутро океана. Его будут приветствовать рыбацкие лодки и корабли, лайнеры и крейсеры. Они погудят ему вслед и дунут облаком волн. Но я знаю, что смотритель спокоен. Лепестки времени раскрылись, осыпалась пыльца перемен, и созрела пора. Его пора вернуться в сердце океана.

Дарья МОРДЗИЛОВИЧ

Журнал Морригана

LP.1

Керби увидела ее первая. Я выключил лампу и сошел с маяка, когда услышал ее лай — со стороны западного берега.

Женщина от тридцати двух до тридцати пяти лет, славянской внешности, рост примерно метр шестьдесят пять, волосы длинные, русые, глаза серые, цвета графита, с сизоватым разводом вокруг зрачка, на левой щеке небольшая родинка; одета в синий клетчатый сарафан (стопроцентный хлопок, страна производства: Турция), босая; видимых повреждений не обнаружено.

Когда я прибежал на место, то увидел, как Керби, вцепившись зубами в одежду, пытается оттащить женщину от воды. Каким-то чудом она умудрилась добраться до острова на обломке корабля — как если бы оказалась в океане по трагической случайности; и этот путь был так долог, что она потеряла сознание и порядочно нахлебалась воды. К счастью, мне удалось ее реанимировать, после чего я отнес ее в дом, где обтер полотенцем, переодел в сухую одежду и уложил в гостевой комнате.

LP.3

Три дня она пролежала в беспамятстве. За это время мы с Керби добыли крольчатины в лесу — на случай, если ей не по вкусу баранина. Ко всему я срезал стебли сельдерея, выкопал картофель, собрал поспевшие яблоки, чтобы приготовить сок, если она не захочет вина. Хотя на мое вино до сих пор никто не жаловался.

Она пришла, когда я косил траву за садом, чтобы заменить подстилки в хлеву, и опять Керби заметила ее раньше меня. Она сказала, что боится собак, и попросила убрать пса подальше. Я заверил, что Керби добрячка и вовсе не собиралась на нее нападать, лишь предупредить хозяина, чтобы тот не стоял задом к даме.

Я представился ей Морриганом, смотрителем маяка. Что это за место, спросила она и вдруг спохватилась: вы англичанин, вы знаете русский? Я ответил, что не только русский и что у острова нет имени; точнее, его наверняка вычитаешь в каких-нибудь ископаемых картах или летописях и, может, кто-то из предшественников моего предшественника что-то слышал, но мне он достался таким — безымянным. Но где же, где он находится, спросила она, территориально где. В Атлантическом океане, сказал я для того лишь, чтобы она успокоилась.

Однако стало только хуже. Выяснилось, что Лара (для друзей), или Лариса, Полетова (через Е, а не Ё) — так она назвалась, — понятия не имеет, как оказалась на острове и тем более — в Атлантическом океане. Последнее, что она помнит, — как легла спать в своей однушке в центре Энска, не дождавшись мужа с работы. Где Энск и где этот ваш океан, повторяла она, вы меня разыгрываете, что ли. Нет? Значит, я сплю! Мне пришлось бросить косу и схватить ее за руки, чтобы она перестала себя калечить.

Я заверил ее, что такое случается, люди порой что-то забывают из-за сильных потрясений. Забыть, как я оказалась посреди океана?! Когда мне и на то, чтобы съездить к тетке в Москву, денег не хватает? Я что, выиграла в лотерею, в которой не участвовала? Это какая-то ошибка! Может, меня похитили? Боже, да кому я нужна, нам с Олежкой еще двадцать лет платить ипотеку… Где телефон, мне нужно ему позвонить!

Кое-как мне удалось завести ее на кухню и напоить крепким чаем без сахара. Я объяснил, что телефона у меня нет, аппаратура на острове допотопная, так что от мира мы фактически отрезаны. Спросил, болела ли она, а может, у нее есть друзья, которые могли бы устроить ей такой «сюрприз». Лара покачала головой. Теперь она выглядела совсем потерянной. Тогда я сказал, что на острове ей бояться нечего и я буду рад разделить с ней свое скромное жилище и стол. Я вас не знаю, сказала она тихо. Я рассмеялся. Теперь знаете.

А корабли здесь часто ходят, спросила она. Случается, ответил я. Но вам ведь как-то доставляют припасы, лекарства — раз в месяц-то точно должны. У меня все свое, вы сами видели сад, а еще я держу овец. Ну а лекарства? Болеть я никогда не болел. А если с вами что случится, если вы сорветесь с лестницы, со скалы? Вас же проверяют? Если со мной что случится и маяк не зажжется, тогда, полагаю, мне пришлют замену. Так когда же меня спасут? А вас ищут? Не знаю, должны, наверное, Олежка и родители… Я пожал плечами. В таком случае будем надеяться, что найдут.

LP.9

Показал Ларе дом. Извинился за холостяцкий беспорядок — я давно перестал замечать растущие, как грибы, тут и там стопки еще не прочитанных книг, свечи в разномастных подсвечниках, сухоцветы в глиняных вазочках, всякие безделушки, перешедшие мне по наследству от прошлых смотрителей, как то: трубки, мольберт с немытыми кистями и палитрой, скрипка с ослабшими струнами, шахматы, всевозможные наборы для рукоделия (клянусь, что где-то видел ткацкий станок), пластинки, диски, фетровые куклы, печатная машинка, стамески и прочее, и прочее. Некоторым помогает занять себя каким-нибудь делом. Надеюсь, Ларе тоже поможет.

Дал ключ от гостевой и заверил, что не войду без стука, — чувство собственности, как я заметил, также держит на земле. Она нашла где-то веревочку и повесила ключ на шею.

Из белой рубахи, в которую я ее переодел, она предпочла вернуться в свой вылинявший от соли сарафан. Я сказал, что это плохая идея и от побывавшей в морской воде одежды лучше избавиться: сколько ни полощи, прежний вид ей не вернуть. Но Лара уперлась. Пришлось отступить. В следующий раз в первый же день сожгу старую одежду.

Я показал ей хлев и пасущихся овец, поразивших ее своей черной шерстью. Еще больше ее удивило, что за стадом присматривает только Керби, хотя совсем рядом скалы и лес. Не боитесь, что их загрызет какой-нибудь волк, тигр или кто здесь у вас водится? Я ответил, что единственный, кого им действительно стоит бояться, это я.

Я показал ей кипарисовую рощу с пещерой, из которой выходят четыре ручья, — отсюда я раз в пару дней ношу воду для питья; показал облюбованный чайками утес — самих птиц можно увидеть только с океана, но всякий раз, стоит мне приблизиться к краю, они поднимают дружный крик. Здесь Лара спросила, отчего я не готовлю рыбу и птицу, лишь баранину, крольчатину, кабанятину... Пришлось сказать, что здешние в пищу не годятся. Разве что-то не так с водой, удивилась она, подумать только, сколько я наглоталась. Да, сказал я, считайте, вам повезло. Лучше держитесь от нее подальше: она из тех, в которые дважды не заходят. Что за остров такой, сказала Лара.

Она все еще ждет спасателей и часами сидит на берегу, рядом с деревянным обломком: крутит, вертит его, точно надеясь найти подсказку. Напрасный труд! Иногда Лара отказывается покидать свой пост, и я, прежде чем уйти на маяк, приношу ей ужин на подносе. Позже, стоя на продуваемой всеми ветрами площадке под фонарным помещением, я наблюдаю, как ее одинокая, завернувшаяся в одеяло фигурка то появляется, то исчезает в луче света, и время от времени невольно задаюсь вопросом: это все еще Лара или волна вынесла на берег зашитый в мешок труп? Иногда мне видится в ней большой неуклюжий птенец, устроившийся прикорнуть в песке. Он думает, что в безопасности у воды, однако именно ее ему и стоило бы бояться.

Сказать ей? Нет, она тотчас попытается покинуть остров. А я должен попробовать… Я должен спасти хоть кого-нибудь.

LP.15

Сначала Лара не хотела говорить о себе. Кажется, она считала меня причастным: думала, что я наемник, что я знаю правду, но попросту заговариваю ей зубы. Зубы я ей действительно заговаривал, но ради ее же блага. Если продолжит молчать — от нее ничего не останется.

Сегодня за ужином она наконец открылась. Но все, что она говорила, было не о ней: безцареголовый брат, долгожданный Олежка, ипотека в несданном доме, подруга, которая оказалась и не подругой вовсе… (См. Приложение LP.1988.20хх.) О себе? А что о себе? Ну вот магистратуру хотела окончить, переводчиком стать — не окончила, не стала… Последнее время в груди побаливало, но к врачу сходить постеснялась… Вокалом заняться — тоже. Все времени не было.

Так глупо, сказала Лара, прежде чем расстаться со мной у двери, ведущей в маячную башню. Все, что я рассказала. Я здесь, и ничего этого нет. Даже чем занять себя, не знаю.

Да, сказал я. Глупо.

LP.21

Лара нашла мою лодку. Она налетела на меня, когда я наливал воду в корыта, и мы оба лишь чудом остались сухими. У вас есть лодка, отвезите меня. Куда? Да хоть куда, сил моих нет сидеть и ждать. Не могу. Но почему? Я не могу оставить свой пост, как вы себе это представляете? Да тут же ничего не происходит: ни одного даже самого завалявшегося кораблика. Нет, не могу. Но, боже мой, неужели вы не хотите мне помочь? Разве вы не видите, как я страдаю? Мне надо домой, к мужу, к работе… Дело в деньгах, да? Ну хорошо, мы с Олежкой заплатим, как только я вернусь в Энск, переводом, на какую хотите карту. Чему вы улыбаетесь? Не верите? У меня, может, счет в банке! Да, а что? Вы думали, я вам все-все рассказала? Я же не дура.

Эти ее слова про деньги меня почему-то озлили, и я не сдержался: не нужно вам никуда уезжать. Да я скорее состарюсь, чем меня спасут с этого проклятого острова, закричала она. Я устала ждать у моря погоды! Так не ждите, сказал я резче, чем нужно было. Разве мало здесь места?

Она прожгла меня взглядом, потом вдруг скорчила гримасу и плюнула в лицо. Извращенец, крикнула она, убегая.

Много кто болтал и грозился, но так и не решился сделать то же самое: плюнуть мне в лицо. Лара смелее, чем думает.

LP.23

Когда все дела на маяке и по хозяйству закончены, я беру первую попавшуюся книгу и иду на причал. Если книга мне нравится, возвращаю ее на полку. Если нет, топлю ею очаг. То же с пластинками и дисками.

Но это же варварство, сказала Лара, заметив меня как-то за разведением огня. Кто-то старался, создавал, а вы уничтожаете. Не уничтожаю, а даю вторую жизнь. Нельзя уничтожить то, что и так мертво.

Ларе нравится смотреть, как слова в огне расщепляются на буквы, а те через мгновение превращаются в золу. Забавно: всех их завораживает процесс исчезновения, превращения в ничто. Что они ищут в нем? Тайну сотворения, полагаю.

Лара и сама начала читать от скуки, но ее вкусы, увы, оставляют желать лучшего. Мне хотелось бы из уважения к ней сохранить один из тех любовных романов, что ей понравились, но ведь ночи на острове по-прежнему холодны.

LP.27

Я слежу, чтобы Лара хорошо питалась и все время была чем-то занята, лучше всего — физическим трудом. Усталость дает ощущение жизни.

Настоящий рай на земле, сказала Лара, как в рекламе: океан, свежий воздух, еда что пальчики оближешь, библиотека и фильмотека под рукой. И борода у вас прямо-таки эпикурейская, я только сейчас заметила. Я о таком отпуске и не мечтала… Олежку бы для полного счастья! Почему он до сих пор меня не нашел? Потому что не знает, где искать, ответил я, ведь вы не оставили записки. А может, и не хочет. Она взглянула на меня с такой злостью — и одновременно отчаянием, что я смешался. Так бывает. Людям просто приходится жить дальше. А вас, едко спросила она, вас тоже, судя по всему, никто не ищет. Но, случается, находят, улыбнулся я.

А сами вы кто, насела она, откуда взялись. Почему именно здесь, почему маяк, почему овцы, сад, вино, дурацкая собака? Выведали всю мою подноготную, а сами ни словечка о себе не сказали. Я пожал плечами. Мне жаль вас, вот и весь сказ. И даже мою работу должен кто-то делать.

LP.32

Вы мне что-то подмешиваете, спросила она сердито. С чего вы решили? Я плохо себя чувствую… Не могу вспомнить, какую книгу хотела перевести. Ну что же, это было давно, сказал я. Она нахмурилась. И глаза. Что — глаза? Какого цвета у Олежки глаза.

Вы были на берегу? Входили в воду? Вроде бы нет… Я посадил ее за стол, дал тетрадь и ручку. Пишите. Что писать, не поняла она. Все, что помните. Или нарисуйте. Зачем? Мне просто надо домой, я соскучилась. Нарисуйте мне карту и одолжите лодку. Да как же вы не поймете — если выйдете в океан, то больше не вернетесь. Вы потеряетесь — раз и навсегда.