Обещанная тьме

Он подхватил тяжелый сук, который Элия вряд ли смогла бы даже сдвинуть, и с коротким кряканьем отбросил его в сторону.

— Спасибо, Лукас, — тихо сказала она, спускаясь со ступенек. — Ты бы не надрывался, я бы и сама потихоньку...

— Сама? — Лукас весело фыркнул, вонзая топор в толстое полено. — Работа то тяжелая только для взрослого мужика. Ты лучше придержи вот эту ветку, а я её обрублю.

Элия подошла ближе. Запах свежей древесины и пота Лукаса на мгновение вытеснил аромат озона, преследовавший её. Она ухватилась за мокрую ветку, стараясь не смотреть на то место, где вчера в белом свете молнии ей почудился Всадник.

— Ты какая-то бледная сегодня, Эл, — Лукас остановился, внимательно глядя на неё своими простыми, ясными глазами. — На рынке что ли перегрелась? Или гроза напугала? Говорят, в лесу птицы с ума сходили, кричали как резаные.

— Просто... голова болит, — соврала она, сильнее сжимая ветку. — Слишком много шума.

— Это всё духота, — уверенно заявил Лукас, снова принимаясь за работу. — Вот разберем этот хлам, я к ручью схожу, окуней наловлю. Хочешь, вечером занесу? Мать пирогов пекёт, говорит, Элии надо сил набираться, а то совсем прозрачная стала.

Он говорил о пирогах, о рыбалке, о том, что у его отца в кузнице опять забарахлил мех — о тысяче мелочей, из которых состояла их жизнь. Элия слушала его, и ей почти удалось поверить, что мир всё еще прежний. Что нет никаких карт в потайных ящиках, нет людей в черных плащах, которые не отражаются в глазах прохожих.

Но когда Лукас, размахнувшись, с треском перерубил очередной сук, Элия вдруг замерла. Под обломками ивы, там, где ствол вонзился в землю, она увидела нечто странное. Земля была не просто разворочена — она была словно выжжена, а среди корней поблескивал осколок чего-то фиолетового, похожего на застывшую молнию.

— Гляди-ка, — Лукас тоже заметил блеск и нагнулся, чтобы поднять находку. — Камень какой-то странный. На обсидиан похож, только светится как-то... не по-нашему.

— Не трогай! — почти вскрикнула Элия, хватая его за руку.

Лукас замер, удивленно глядя на неё. Его ладонь была горячей и мозолистой — ладонь человека, который привык к железу и огню, но не к магии.

— Ты чего, Эл? Это просто стекляшка...

— Выбрось это, Лукас. Пожалуйста, — её голос задрожал. — Это дурной знак. Отец говорил, молния может оставлять после себя проклятые.

Лукас нахмурился, глядя то на камень, то на испуганное лицо девушки. Ему явно хотелось поспорить, посмеяться над суеверием, но, увидев настоящую мольбу в её глазах, он просто отшвырнул осколок далеко в кусты.

— Ладно, ладно. Раз проклятый — пусть там и лежит. Не хватало еще, чтоб ты из-за камня в обморок упала.

Он снова взялся за топор, но прежней легкости в разговоре уже не было. Элия чувствовала, как между ними растет невидимая стена. Лукас был здесь, рядом, он был живым и надежным, но он не видел того, что видела она. Для него мир был простым и понятным, а для неё — он начал рассыпаться на части, и даже самый верный друг не мог удержать эти осколки вместе.

— Пойду воды принесу, — прошептала она, отпуская ветку. — Ты, наверное, пить хочешь...

Не дожидаясь ответа она почти побежала к дому, чувствуя на своей спине недоуменный взгляд Лукаса. Плечо снова заныло — теперь уже не тупо, а остро, как будто фиолетовый осколок в корнях ивы звал её, напоминая: время прятаться закончилось.

Элия вернулась в дом, руки всё ещё подрагивали, а в ушах стоял звук топора, методично вгрызающегося в древесину. Она остановилась у окна, наблюдая, как Лукас, не жалея сил, расправляется с поваленным великаном. Работа во дворе шла своим чередом. Лукас оказался прав — в одиночку она бы не справилась и к вечеру. Парень действовал споро: он ловко обрубал мелкие сучья, складывая их в аккуратные кучи для растопки, а толстые ветви распиливал на чурбаки.

Элия вышла на крыльцо и протянула ему воду. Лукас жадно припал к ковшу, и она видела, как по его загорелой шее бегут капли.

— Хороша водица, — выдохнул он, утираясь рукавом. — Слышь, Эл, я почти закончил. Проход теперь свободный, повозка дяди легко проедет. Осталось только комель в сторону оттащить, но тут мне без лошади не обойтись.

— Отец скоро будет, да .— ответила она, стараясь придать голосу уверенности. — Наверное, уже к лесу подъезжает.

— Ну и славно. А то Марта ворчит, что крыша в амбаре подтекает, надо бы глянуть, пока следующая туча не набежала.

Лукас снова взялся за дело. Элия встала рядом, подбирая щепки и складывая их в подол. Это была привычная, понятная работа. Здесь, под жарким солнцем, под ворчание соседа и стук инструмента, страхи ночи и рынка казались нелепыми выдумками. Она смотрела на свои руки, перепачканные в соке ивы и пыли, и думала о том, что скоро вернется отец, они пообедают, и завтрашний день будет точно таким же, как вчерашний.

К полудню двор преобразился. Основная часть ивы была разобрана и сложена у забора. Лукас, уставший, но довольный, обмыл руки у колодца.

— Ну, я пойду, Эл, — сказал он, надевая свою серую жилетку. — Мать ждет к обеду. Если дядя до вечера не управится с комелем, позови — я приду с нашим Сивкой, подцепим и оттащим.

— Спасибо тебе, Лукас. Правда.

Парень замялся на мгновение, потянулся было, чтобы взъерошить ей волосы, как делал в детстве, но почему-то передумал и просто махнул рукой на прощание. Когда его широкая спина скрылась за поворотом дороги, на ферме воцарилась тишина. Лишь куры лениво копошились в пыли, да Марта на кухне начала напевать какую-то бесконечную заунывную песню. Элия присела на порог дома.

Зной стал почти осязаемым. Она смотрела на пустую дорогу, ведущую к городу. На горизонте, там, где небо встречалось с «морем воспоминаний», застыло дрожащее марево. «Он скоро приедет», — повторила она про себя. «Он приедет, привезет новости, муку и, может быть, ту синюю ленту, о которой я просила». Она прикрыла глаза, слушая, как стрекочут кузнечики. Сейчас мир был простым. Просто лето. Просто тишина. Просто ожидание близкого человека. И в этой минуте покоя.

Элия медленно поднялась с порога. Ей вдруг остро захотелось ощутить это пространство — чистое, свободное от завалов, которые ещё утром казались ей непреодолимой стеной. Она стряхнула пыль с подола и побрела в сторону ворот, подставляя лицо жаркому солнцу. Лукас потрудился на славу. Дорожка, ведущая от крыльца к дороге, была тщательно очищена: даже мелкие щепки были прибраны, и только свежие зарубки на земле напоминали о том, где лежали тяжелые ветви. Запах свежей древесины здесь был особенно сильным — сладкий, терпкий аромат ивового сока смешивался с запахом сохнущей травы.

Она шла не спеша, наслаждаясь тем, как босые ноги касаются прогретой земли. Страх, который гнал её по этой же дороге вчера, теперь казался просто дурным сном, рожденным духотой перед грозой. Вот то место, где она споткнулась и упала в лужу — теперь здесь была лишь подсыхающая темная отметина в дорожной пыли. Она дошла до самых ворот. Створки, которые ещё вчера жалобно скрипели под напором ветра, теперь стояли широко распахнутыми. Элия провела рукой по старой древесине ворот: дерево было горячим от солнца, а его поверхность — шершавой и надежной. Она вышла за пределы двора и остановилась на обочине грунтовой дороги. Пшеница по обе стороны стояла неподвижно — золотое море, застывшее в полуденном зное. Ни единого всплеска, ни единого шороха, кроме мерного жужжания шмелей над полевыми цветами. Элия посмотрела вдаль. Дорога уходила к самому горизонту, теряясь в дрожащем мареве. Она была пуста. Ни людей, ни теней — только бесконечный покой. «Вот видишь, — прошептала она себе под нос, — всё на своих местах».

Она присела на поваленный Лукасом комель, который теперь лежал в стороне от проезда, как поверженный великан. Плечо окончательно успокоилось, и даже то самое «чувство несоответствия» притупилось. Сейчас она была просто крестьянской девушкой, которая ждет отца с рынка, чтобы вместе сесть за стол, поесть свежего хлеба и обсудить, как лучше пустить на дрова старую иву.

Вдалеке снова послышался ропот — тот самый звук моря воспоминаний, который всегда успокаивал её. Но сейчас он звучал как-то особенно ласково, словно убаюкивая. Элия прикрыла глаза, чувствуя, как спокойствие разливается по телу. Она сидела так несколько минут, погруженная в дремоту полдня. Мир был гармоничен: в нём не было места героям баллад или древним пророчествам. Была только работа, семья и эта золотая пыль, танцующая в лучах света.

Элия уже собиралась встать, когда её взгляд зацепился за вспышку необычного цвета в густой траве у самой обочины. Там, среди обычных белых ромашек и пыльного подорожника, распустился цветок, которого она раньше никогда не видела в этих краях. Это был крупный колокольчик глубокого лазурного цвета, почти светящийся на фоне золотой пшеницы. Его лепестки казались плотными, как дорогой шелк, а в самой глубине чашечки дрожала крупная капля росы, чудом не высохшая под палящим солнцем. Элия спрыгнула с бревна и опустилась на корточки перед растением.

— Какой ты красивый... — прошептала она. Цветок слегка покачивался на тонком, но крепком стебле, словно кивая ей в ответ. Элия протянула руку, чтобы сорвать его. Она представила, как изящно он будет смотреться в старой глиняной вазе на обеденном столе. Марта наверняка ворчливо заметит, что «от цветов сытости не прибавится», но всё равно улыбнется, глядя на эту яркую каплю неба в их скромном доме.

Когда её пальцы коснулись прохладного стебля, Элия на мгновение замерла. От растения исходила странная, почти неощутимая свежесть, которая на секунду отогнала полуденный зной. Ей на миг показалось, что она слышит тонкий, едва уловимый звон, исходящий от лепестков, но это наверняка был просто гул шмеля где-то неподалеку.

Она осторожно надломила стебель. Цветок оказался на удивление податливым. Прижав его к груди, Элия почувствовала тонкий, едва заметный аромат — не сладкий, как у роз, а скорее терпкий, пахнущий горным ветром и чистотой. «Папе понравится», — подумала она, поднимаясь на ноги. — «Он всегда говорит, что красота в мелочах помогает забыть о тяжести дня». С цветком в руке Элия не спеша пошла обратно к дому. Теперь, когда дорога была чиста, а подарок для стола — найден, ожидание отца стало совсем легким. Она видела, как из трубы кухни потянулся первый ленивый дымок — Марта, должно быть, уже поставила котелок на огонь.

Мир был полон покоя. Элия шла по дорожке, вертя в пальцах лазурный колокольчик, и чувствовала себя частью этого ясного, золотого дня. Тишина в доме стала густой и уютной, наполненной ароматами наваристых щей и свежего укропа. Ожидание затягивалось, и солнце, миновав зенит, начало медленно сползать к западным холмам. Желудок Элии предательски заурчал, напоминая, что завтрак был давно, а работа в поле отняла много сил. Марта, прислушавшись к тишине двора и не уловив знакомого скрипа колес, решительно хлопнула ладонями по коленям.

— Ну, ждать — только аппетит портить, — рассудила она, поднимаясь. — Кайл, видать, на тракте задержался, дело торговое — оно такое: то колесо подведет, то знакомец встретится. Негоже еде остывать, а нам — голодом мориться. Садись, Элия.

Они сели друг напротив друга за дубовый стол, посреди которого в глиняной кружке гордо сиял лазурный цветок. Марта зачерпнула большой поварешкой густую похлебку и разлила её по мискам. Пар поднялся над столом, окутывая их запахом томленого мяса и кореньев. Элия взяла ложку, но на мгновение замерла, глядя на пустое место во главе стола.

— Ешь, ешь, — подбодрила её няня, отламывая кусок хлеба. — Отец приедет — мы ему в печи миску оставим, будет горячее, будто только из котелка.

Ели они неспешно, как и положено после тяжелого утра. Слышно было только мерное постукивание деревянных ложек о края мисок да хруст соленых огурцов. Горшечный жар приятно разливался по телу, снимая остатки усталости.

— Хороши сегодня щи, — заметила Элия, обмакивая корочку в наваристый бульон. — С кислинкой, как папа любит.

— Старалась, — кивнула няня. — А цветок твой, гляди-ка, и впрямь будто светится. Уж не знаю, правда ли про звезды, а только на душе от него как-то спокойнее.

Постепенно разговор перетек на обычные домашние дела. Они обсуждали, сколько мешков муки нужно попросить хозяина дома привезти в следующий раз и не пора ли собрать вишню в саду, пока птицы её не обнесли. Лукас, ива, предстоящий сбор урожая — всё это обсуждалось так мирно и буднично, что тревоги вчерашнего дня окончательно растворились в тепле кухни. Элия доела свою порцию и с удовольствием откинулась на спинку скамьи. В окне всё так же безмятежно сияло лето. Насыщенный обед и монотонный голос Марты убаюкивали.

— Вот увидишь, — Марта начала убирать пустую посуду, — не успеем мы чай допить, как твой цветок зазвенит, и батюшка твой на пороге покажется.

На столе остались лишь крошки хлеба и кружка с синим цветком, который в лучах заходящего солнца стал казаться почти прозрачным. Чувство сытости и безопасности было полным. Элия чувствовала себя защищенной этими стенами, этой старой няней и самой тишиной мирного дома.

Тишина послеобеденного часа была прервана не тяжелым рокотом отцовской повозки, а дробным, суетливым стуком в калитку. Элия, собиравшаяся было прикрыть глаза, встрепенулась.

— Ну вот, легок на помине! — воскликнула Марта, вытирая руки о фартук. — Видать, не дотерпел твой колокольчик, раньше времени зазвенел.

Элия первой выбежала на крыльцо. У ворот, придерживая за узду невысокую серую лошадку, стоял старый Томас — их сосед, чья ферма располагалась ближе всего к городскому тракту. Он выглядел запыленным и запыхавшимся, но на его лице не было тревоги, лишь привычная ворчливость старика, которого заставили сменить маршрут.

— Эй, хозяйки! — крикнул он, завидев Элию. — Живы-здоровы?

— Живы, дядя Томас! — Элия подбежала к воротам. — А отец где? Не с вами?

Старик усмехнулся, доставая из-за пазухи небольшой сверток, перевязанный грубой бечевкой.

— Да куда там со мной. Встретил я Кайла на перекрестке, у «Кривого ручья». Повозка у него целехонька, и сам бодр, да только дело вышло. Торговый караван из южных земель пришел раньше срока, и мукомолы его упросили остаться — говорят, зерно нынче в цене, надо успеть бумаги подписать, пока перекупщики не набежали. Томас протянул сверток Элии. — Просил передать, чтоб не волновались. Заночует он на постоялом дворе у старого Ганса, а завтра с первым лучом выедет. К обеду, говорит, ждите с полными закромами. А это тебе — велел вручить лично в руки, чтоб не скучала.

Элия с облегчением выдохнула. Тяжесть, которая подспудно еще сидела где-то глубоко внутри, окончательно испарилась. Всё было хорошо. Просто торговля, просто дела. Она развязала бечевку. Внутри, бережно обернутая в чистую ветошь, лежала та самая синяя лента, о которой она просила, и небольшая головка сладкого сыра в восковой корке.

— Видишь, — подошедшая Марта мягко положила руку ей на плечо, — я же говорила. Жив-здоров наш хозяин. А дела — это хорошо, значит, зима будет сытой.

Томас отказался от чая, сославшись на то, что его собственные коровы еще не доены, и, пожелав доброго вечера, уехал. Элия закрыла ворота на засов — не от страха, а по привычке.

Вечер обещал быть тихим. Солнце уже начало окрашивать пшеничные поля в багряные тона, и жара постепенно спадала, уступая место приятной прохладе. Элия вернулась в дом, прижимая к себе отцовский подарок.

— Ну что, — Марта улыбнулась, кивнув на лазурный цветок в кружке, — правду сказал твой колокольчик. Вести добрые. Давай-ка чаю заварим с мятой, да и спать ляжем пораньше. Завтра день будет длинный — отца нужно будет встречать.

Мир вокруг фермы погружался в сумерки. Спокойные, земные сумерки, где самой большой заботой была протекающая крыша амбара. Элия вышла на крыльцо, вдыхая полной грудью прохладный вечерний воздух. Сад, умытый вчерашней грозой и согретый дневным солнцем, теперь отдавал всё своё накопленное тепло в виде густых, пьянящих ароматов. Ночные фиалки распустилась во всю силу, наполняя сумерки сладким, тягучим запахом. Она присела на старую деревянную скамью под яблоней. Тишина вокруг была абсолютной, нарушаемой лишь редким сонным чириканьем птицы да далеким, едва слышным шелестом «моря воспоминаний».

Элия распустила волосы, и они тяжелой светлой волной упали ей за спину. Достав из кармана отцовский подарок, она развернула синюю ленту. Ткань оказалась удивительно нежной, прохладной на ощупь — цвета предрассветного неба. Элия начала медленно и методично заплетать косу, вплетая в неё обновку. Пальцы двигались привычно, уверенно. В этот миг всё, что произошло утром казалось ей не более чем обрывками старого сна, который забываешь сразу, как только переступаешь порог освещенной солнцем кухни. Страх, который гнал её по дорогам, окончательно выветрился, сменившись глубоким, умиротворяющим чувством дома. С отцом всё хорошо. Он жив, он весел, он торгует зерном и думает о ней. Это была единственная важная правда. Завязав тугой бант на конце косы, Элия провела по нему рукой. Она представила, как завтра выбежит встречать повозку, и синяя лента будет мелькать среди золотой пшеницы, указывая отцу путь домой.

— Просто длинный день, — прошептала она, улыбаясь звездам, которые начали одна за другой проступать на небосклоне. — Просто воображение разыгралось.

Она закинула косу за спину и на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь к звукам ночного сада. Плечо, которое так настойчиво ныло весь день, теперь молчало. Внутри неё не осталось ни тревоги, ни предчувствий — только тихая радость и ожидание завтрашнего обеда.

Элия поднялась со скамьи, ощущая приятную прохладу вечерней росы на коже. Новая лента в косе казалась ей маленьким талисманом, обещанием того, что завтрашний день будет таким же ясным и спокойным. Она уже коснулась рукой перил крыльца, собираясь войти в уютное тепло дома, когда из густых сумерек у забора донесся негромкий, чуть хрипловатый голос:

— Эл, постой!

Девушка вздрогнула и обернулась. Из тени старой яблони, мягко ступая по примятой траве, вышел Лукас. В руках он держал небольшое ведерко, накрытое чистой рогожей. В лунном свете его фигура казалась еще массивнее, а лицо — непривычно серьезным.

— Лукас? — выдохнула Элия, прижимая руку к груди. — Ты напугал меня. Что ты здесь делаешь в такой час?

Парень остановился в паре шагов, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел умытым, в чистой рубахе, от которой пахло щелоком и свежестью.

— Да я это... — он протянул ей ведерко. — Сходил всё-таки к ручью, как обещал. Окуни сегодня знатные, жирные. Мать велела занести, говорит, Марте на уху в самый раз будет. А то дядя Кайл завтра приедет голодный, а у вас — свежая рыба.

Элия приняла ведерко, чувствуя его тяжесть и приятную прохладу.

— Спасибо, Лукас. Маме твоей передай благодарность. Ты из-за этого так поздно пришел?

Лукас замялся, глядя куда-то в сторону пшеничного поля.

— Не только. Всё думал, как ты тут... после того камня у ивы. Ты так в дом убежала, будто призрака увидела. Я потом еще раз в те кусты заглянул, куда его забросил, — хотел убедиться, что он там и лежит. Он поднял взгляд на Элию и вдруг заметил новую синюю ленту в её волосах. Его глаза на мгновение потеплели. — Красивая лента, — негромко сказал он. — Тебе идет. Синий — это твой цвет, Эл. Словно ты частичку неба в косу вплела.

Элия невольно коснулась банта на конце косы и улыбнулась — впервые за вечер искренне и открыто.

— Это папа прислал. С соседом Томасом передал. Он задержится до завтра, дела в городе.

— Ну, раз твой отец весточку подал, значит, и впрямь зря ты тревожилась, Лукас облегченно вздохнул, и его широкие плечи наконец расслабились. — А то я уж думал, мало ли что тебе почудилось. Теперь спи спокойно. Я завтра поутру еще загляну, комель ивовый помогу дяде оттащить. Он постоял еще секунду, словно хотел добавить что-то важное, но лишь коротко кивнул и направился к калитке. — Доброй ночи, Эл! — донеслось уже из-за забора.

— Доброй ночи, Лукас! — отозвалась она.

Элия вошла в дом, неся в руках тяжелое ведерко с рыбой. Мир вокруг был наполнен простыми человеческими заботами: рыбой для ухи, помощью соседа и синими лентами. Она заперла дверь на щеколду и почувствовала, как сонливость окутывает её — мягкая, густая и совершенно мирная. Она вошла на кухню, аккуратно пристроив тяжелое ведерко с окунями у порога. Марта, уже собиравшаяся задуть свечу, удивленно вскинула брови, глядя то на рыбу, то на разрумянившуюся племянницу с новой лентой в косе.

— Батюшки, это откуда же такое богатство приплыло? Неужто рыба сама на берег выбрасываться стала? — усмехнулась няня, подходя ближе и заглядывая под рогожу.

— Это Лукас занес, — Элия принялась развязывать ленты фартука, стараясь не смотреть Марте в глаза. — Сказал, на ручье сегодня знатный улов. Мать его велела передать, чтобы мы к приезду отца уху сварили.

Марта замерла, покровительственно склонив голову набок. На её губах заиграла та самая лукавая улыбка, которую Элия знала с детства — предвестница долгих разговоров и беззлобных поддразниваний.

— Ишь ты, мать велела! — Марта всплеснула руками и присела на край скамьи. — Послушать его, так бедная жена кузнеца только и думает, как бы нас рыбой завалить. А то, что парень после целого дня с топором у ивы еще и на ручей побредмя по колено в воде торчать — это, конечно, исключительно из почтения к твоему батюшке!

— Ну, он просто добрый сосед, Марта... — Элия почувствовала, как щеки начинают гореть.

— Добрый, добрый, — закивала няня, хитро прищурившись. — Такой добрый, что скоро к нашему крыльцу тропинку лаптями протрет глубже, чем тележная колея. Ты видела, как он на иву ту набросился? Щепки летели, будто он не дерево рубил, а змея подколодного, который тебе дорогу преградил. Марта потянулась к кружке с лазурным цветком и поправила его лепестки.— И ленту твою новую, небось, оценил? Небось, стоял, рот разинув, и бормотал что-то про красоту небесную? Знаю я этих кузнецовых сыновей — руки в саже, а сердце из воска, стоит тебе улыбнуться.

Элия не выдержала и тихо рассмеялась, присаживаясь рядом. Напряжение дня окончательно ушло, сменившись этой легкой, домашней болтовней.

— Он сказал, что синий — мой цвет, — призналась она, накручивая кончик косы на палец. — И что завтра придет комель оттаскивать.

— Ну еще бы не пришел! — Марта весело фыркнула. — Дай ему волю, он бы и забор нам перекрасил, и колодец заново вырыл, лишь бы ты лишний раз в ведерко заглянула. Хороший парень, Элия. Крепкий, как дуб, и верный, как пес. Таких в городе не сыщешь, там всё больше хлыщи в шелках, а тут душа нараспашку. Няня поднялась и ласково потрепала Элию по плечу. — Ладно, деточка моя. Рыбу я в холодный погреб спущу, а ты иди спать. А то завтра Лукас придет спозаранку помогать, а помощница-то и глаз не продрала.

Элия взяла свечу и направилась к лестнице. В дверях она обернулась. Марта уже возилась с ведерком, что-то довольно бормоча себе под нос про будущую уху. На столе всё так же ярко сиял синий колокольчик. Все тревоги — и всадник, и странные тени — казались теперь такими далекими, словно они случились в другой жизни или в плохой сказке, прочитанной на ночь. В этой реальности был только теплый дом, ворчание доброй няни и влюбленный сосед, который приносит рыбу. И это было правильно. Это было по-настоящему.

***

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавесках, настойчиво щекотал веки Элии. Она потянулась, чувствуя непривычную легкость — ночные кошмары отступили, оставив после себя лишь чистое, как умытое небо, спокойствие. Но окончательно её разбудил не свет, а мерный, уверенный звук снаружи: тук... хруст... тук... Элия вскочила, быстро заплела косу, не забыв поправить вчерашнюю синюю ленту, и подбежала к окну. Во дворе, залитом ярким утренним светом, уже вовсю кипела работа.

— Неужели уже полдень? — прошептала она, накидывая жилетку и выбегая на крыльцо.

На свежем воздухе пахло росой и щепой. Лукас, уже успевший взмокнуть, вонзал топор в остатки ивового комеля. Завидев Элию, он остановился и вогнал лезвие в пень, вытирая лоб плечом.